Your head will collapse.

      – Артём, мне кажется, нам надо поговорить.       Мы гуляем по гнилым улицам Иркутска. Ранняя весна, середина марта, снег уже мешается с грязью и свежим асфальтом, образуя ебучее коричневое месиво, чаще всего ещё перемешанное шинами проезжающих дешёвых автомобилей. Водители "Рендж Роверов", "Бэх", сранных, мать его, "Субар". Мимо нас с Никитой в этот момент на всех скоростях проезжает "Хонда N-BOX", чуть не полив грязью тротуар, по которому мы шли. Себе под нос я шепчу «Блять», провожая недовольным взглядом мудака-водилу. Не уроды такую хуёвую машину не купят.       Я смотрю в серое тусклое небо, застланное тучами, как будто бы Бог напарил никотиновым дымом на человечество, и у меня возникает короткая мысль, что я хочу ядерной войны, чтобы пережить ядерную зиму. Единственными выжившими останутся тараканы, которые впоследствии нажрутся ядерных отходов, зато наконец-то все люди погибнут. Облака похожи на бесконечную мысль о смерти, непроникновенности, девственности холодного редкого солнца. Остатки снега хрустят под моими ботинками.       – О чём ты хочешь поговорить? – спрашиваю я, переводя сонный взгляд на Никиту. Я замечаю, как он дичится при мне, что ему несвойственно. – Чего ты хотел?       Он останавливается, и смотрит в мои глаза. Его усталый взгляд с мешками под глазами, как у панды, словно пытается заглянуть в мою душу, и расцарапать её металлическими когтями, достать до сердца, задеть хоть что-то и заставить почувствовать боль, трепет, шок, может, всё одновременно. Его ресницы подрагивают, когда он изредка моргает, так же серьезно и пристально смотря на меня, а может, они дрожат от мороза? Пока я задумываюсь и наблюдаю за происходящим от третьего лица, я не замечаю, как на тех самых ресницах выступают капельки-кристаллики слёз, напоминающие мне росу на траве в пять утра в полях около кладбищ.       – Ты... Нравишься мне, Тём.       Молчание, зона турбулентности. Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Секунду, пожалуйста.       Пусто смотрю на Никиту, не знаю, что сказать, что думать. Хотя, нет, знаю.       – Ты шутишь? – слишком обидно звучит со стороны, добавляю – То есть, серьёзно?       Никита ёжится и кивает, неуверенно скрещивая руки на груди. Кивок совершенно как будто неудобный, неуютный, выполненный под дулом пистолета. Тем не менее в глазах Никиты читалось слишком много боли.       – Я никогда не признавался в любви... – Никита говорит тихо, едва слышимо. – Прости, я не преуспел в этом.       Кусочки пазла складываются в картину, похожую на портал в ад. Мне хочется к чертям разнести этот ёбаный пазл, и сломать пополам каждую деталь. Моё тело замирает, и внутри меня остаются только злоба, недопонимание и возможность.       – Типа, ты хочешь встречаться со мной?       Моя громкая нахальная усмешка бьёт по Никите, он дрожит.       – Ладно, похуй мне, ебёшься ли ты в жопу или чё там. Я... Соглашусь, хорошо.       Я не могу сдержать смех, то ли нервный, то ли зловещий. Глаза Никиты загораются, ему тонкие губы трогает лёгкая улыбка. Его очередь спросить:       – Правда? Ты не шутишь?       Хоть я и понимаю, что вполне логично, что ему хочется удостовериться, издёвка ли это или нет, мне хочется чтобы прямо сейчас в моих руках появился молот и я раздробил его голову в крошки за его резко противный мне голос. Я хочу, чтобы он заткнулся, и чтобы всё вокруг исчезло. Где-то вдали маячат ранние огни города. До меня доносится вздох Никиты в ожидании, сокровенном ожидании, таком спокойном и возбуждающим психику.       – Не, реально. Ну типа, чё бы нет.       Я звучу, как ебаный идиот.       Никита стоит смирно несколько секунд, улыбаясь так же нежно, чуть шире, по-доброму. Он не заслужил меня, такого отчаянного лжеца.       Несмотря на мою плохую актёрскую игру, кажется, Никита искренне поверил.       Планирую я не очень хорошо, но развлекаться с такими, как он, люблю. Если я на шаг впереди, то отстают от меня на полшага, так что я решаю позволить событиям протекать так, как они должны протечь.

***

      – Никита! – я кричу ему, разгребая вещи в своей комнате, пока он стоит на кухне. – Сделай мне чай.       – Хорошо! – кричит он мне, я улавливаю энтузиазм в его голосе.       Это ошибка. Зря я вообще ввязался в это дело с отношениями. Это ведь никакая не любовь. Это кошмарная пытка, как для меня, так и для Никиты.       Как же скучно. Если бы я только в тот момент знал, что на меня просто взвалятся такие обязанности, как держаться с ним за ручки на улице и нежить его перед сном, я бы отказался. Хотя бы до секса ещё не дошло, хотя, мне кажется, если бы я захотел, Никита бы, как щенок, согласился и отдался мне, словно последняя сучка. Но мне этого не надо.       Зато он делает всё, что я говорю ему... Даже мыться начал чаще, что больше от него не воняет как от бомжа-алкоголика.       Никиту очень легко обидеть. И когда я его обижал, он закрывался от мира. Не отвечал на звонки и сообщения. Что-то мне подсказывает, что немало слёз было пролито когда я блокировал его во ВКонтакте. Помню, однажды когда я пошёл в продуктовый закупиться алкашкой, меня там заметила Марина Лыткина, Никитина мамка. Помню, как её даже не смутил громадный ящик пива в моих руках, и как она просто начала меня просить, чтобы я снова поговорил с Никитой, ведь её сыночек страдает от ужасной душевной боли. Не ест, говорила, не пьёт, просто сидит в запертой комнате и гоняет в КС. Я, впрочем, не был удивлён, и чисто из вежливости навешал Лыткиной лапши на уши, что обязательно её сыночку позвоню, напишу, позову гулять. Как жалко.       Короткое воспоминание оборвалось, когда Никита зашёл в комнату и протянул мне чашку чёрного чая. Я молча взял её в руку и сделал один небольшой глоток. Горячая сладкая жидкость обжигает мой язык, но я сдерживаюсь от ругательств, продолжая разгребать свои вещи.       – Пиздец как меня заебала эта дура, постоянно заставляет убираться, – тихо прошипел я, поверхностным взглядом проходясь по разным вещам, которые я тупо клал на пол. – Ненавижу.       – Может, я могу помочь тебе? – почти шепчет Никита, словно спрашивает разрешения, а не предлагает помощи.       С одной стороны, было бы забавно оставить его в своей комнате на пару часов, а потом прийти обратно и посмотреть, как он справился с уборкой. В конце концов, Никита – самый никчёмный, забывчивый и рукожопый человек, которого я знаю. Когда я у него в гостях, его комната захламлена настолько сильно, что аж раздражает. Нет, не раздражает, а бесит. Постарался бы он сделать уборку для меня, если бы я попросил?       Хотя, ответ и так очевиден, нету смысла.       – Не, не надо. Я сам справлюсь. А тебе домой пора, уже поздно, и моя мамка скоро придёт. Если она тебя в доме увидит, сразу люлей даст. Так что это, вали.       – Я думал, мы с тобой вместе можем фильм посмотреть или что-нибудь такое... – мямлит Никита, глядя в пол. – Ну, я понимаю, ничего страшного. Может, когда я домой приду, спишемся и в танки погоняем?       Его голос так сильно полон скрытой надежды, что мне становится тупо жаль его.       – Лан, посмотрим. Мне ещё уроки делать. Но ты мне первый напиши, а то я хуй знает, когда ты до дома дойдёшь. Мало ли что, вдруг тебя какой-нибудь маньяк отловит и зарежет нахуй.       Никита тихо смеётся, таким нежным и мягким голосом.       – Я этого маньяка нахуй уебу. – я оборачиваюсь на Никиту, вижу, как он идёт в прихожую за курткой. – Всё, давай, я напишу.       – Ага, пока.       Я слышу, как парадная дверь закрывается. Это знак того, что я один в этой квартире. Совсем один.       Мне хочется закричать, и я бьюсь головой об шкаф, подсознательно одновременно боясь и желая, чтобы мой череп сломался нахуй.       И почему только я так надеюсь, что он доберётся до дома в безопасности и побыстрее напишет мне? Почему я впервые в жизни боюсь остаться один?       Где мой разум?