Невозвратимость и безысходность

Как думаешь, что лучше, жить монстром или умереть человеком?

***

      Тьма, как липкий иссохший пот на теле и вязкая головная боль, поглотила этот мир вместе со мной, не оставив и следа от моего существования. Моё сознание было поглощено небытием в междумирье, напоминая о безысходстве. Некогда моя яркая, жёлтая кожица стала бледным, натянутым на плоть да кости каким-то тонким покровом, как-будто листы бумаги замочили в клее, наложили на мясо, но никак не могут высохнуть, а клей имел более густоватую субстанцию, отчего было противнее и невыносимее существовать в этом мире с мерзотскими ощущениями в своём теле. Явь ли это, аль приносящий смертный приговор последний сон, растянувшийся на ещё тысячу лет, пока я умираю всего за несколько секунд, нахожусь на смертном одре? Я и дотумкать своим измучившися мозгом не мог до того, что ответить себе на столь глупые, но очень важные вопросы не сумел: кто я, где я, почему?! Тишина и мрак мне не отвечали, лишь притворялись и лгали о своём величии во всём мире. Нет ничего сильнее воли отца сея жизни! Да пусть враг будет проклят трижды…       …Я ужасно возмутился. Уж не ждал, что фраза, наполненная гордым и признательным смыслом пред отцом своим, с контекстом, говорящим о всесилии его, сойдут с уст не счастливым и смелым возгласом, а сорвавшимся мерзким, чвакающим бульканием. Изо рта вышел ком неизвестной мне ранее субстанции — вязкая, тёплая, быстро запекающаяся в этом вакууме и мраке жидкость, напоминающая кровь по ощущениям. Издали начал доносится шум, напоминающий трунивший гогот, но то ли настолько поглощённый тьмой, что был уже вовсе неживым, то ли живым-то никогда и не был…

***

      …— Мне кажется, у тебя рана.       Существо резко обернулось, взвыло, встало с колен, пытаясь в порывах волнения нацепить свою синюю маску обратно.       — Какая тебе разница? — разжав тонкие губы, вымолвил собеседник. Милый, крайне недоверчивый, слабый… Несмотря на отличия, как минимум, роста, парнишка пытался превозмогать хотя бы словесно. Но и тут я не промах:       — У тебя рана. Сможешь ли ты сам её зашить? Да ты бросишь иглу, как только глянешь на неё. Давай, помогу.       Я никогда не знал себя… таким. Либо чёртики за мной пришли, заставив отречься от воли Организатора, дабы проверить мою склонность к зависимостям и тяге к заманчивым новшествам в моей жизни, либо ещё что. Это не оправдает меня, но я был с первых секунд знакомства пленён незнакомцем, а тот, в свою очередь, был поражён моею доброжелательностью. Каждая секунда с тем существом была невообразимо счастливой. Тот не мог сбежать от меня, как только увидел впервые — его цапнули, правда, не смогу вспомнить, кто. В некотором смысле печально, что я был увлечён больше его голосом, чем самими речами. Я поступил грубо, но никто даже и не вынес из данной встречи негатив, это уже давало много приятных эмоций. Продолжу: конечно, тогда мы, тусовщики, были в союзе с занудами, но факт о том, что мы прирождённые хищники, никто не отменял. Тот был весьма напуган, думая, что я его убью, но нет. Ожидания не оправдались, а наоборот, воодушевили на жизнь, показали, как она дорога и единственна в своём роде. Тогда мне пришлось отнести его к его семье, и на том бы дело и кончилось, казалось… Но.       …Я помню его опаляющее дыхание, которое хладело на моих ключицах. Попутал берега, отдавшись его объятиям, будто знакомы уже более года. Я помню, как его уста подернулись улыбкой за невзрачной синей маской, в то время как он прислонился к моей щеке. Я преступил, оплошал, поддался соблазну! Ничего личного! Это была случайность. Его тёплые, липковатые от пота ладошки касались моих щёк, а я, наивный и дурковатый, отдался им, желая ощущать на себе больше касаний именно его тела, его губ, его рук и тонких, холодных пальцев. Я не говорил собратьям, отцу своему превеликому, куда ухожу, пользуясь их доверием! Оплошал, преступник. А его руки заходили порой дальше, чем мы оба могли себе ранее позволить, и я отдался вседозволенности, чуть не оттолкнув от себя этим синелицего парнишку, но, благо… — Нет, не благо! — оказалось, он того не менее хотел…       Маленькая холодная встреча породила собой нечто большее, чем просто привет-спасибо-пока. Две грешных душонки сплелись, найдя ложное счастье друг у друга. Оплошал, расторгал отношения с Отцом…

***

      А пусто́ты сгущались, пожирая моё тело с головы до ног, уже безвозвратно толкая на горькие воспоминания из жизни. На плёнку, из которой будто вырезали кадры и вставили фрагмент из совершенно другого фильма. Мне очень жаль, что так произошло, Организатор! Чуждые руки надругались над моим сознанием и рассудком. Сын шлюхи, дитя проститутки, её последователь и ужасная мразь подловила меня на моей слабой душе! Я сам того от себя не ожидал, и весьма понимаю Вашу реакцию. Помилуйте… Я не желал…       Гогот поодаль становился звенящим, дербанившим уши; к горлу подходили рвотные позывы, и я уже рефлекторно склонялся и раскрывал свою пасть, насильно выдавливая отходы. Ощущения были, что вот-вот изо рта выскочат массивные кишки, и одним за другим узлом поползут, как черви, прямиком наземь…

***

      …— Вот! Всё. Теперь дырочки от швов должны зажить, и будешь как новенький!       Обнажённое тельце отодвинулось от моих рук, дабы взглянуть на свой шрам.       — Как новенький? Ты очень сильно преувеличиваешь… — досадно выдал парень, строя из себя жертву жестокой тирании. Конечно, это было несерьёзно.       — А что, предпочёл бы умереть от лапищ монстра, лишь бы шрамов не было? — усмешливо я поддержал шуточный разговор.       — Ну уж нет… Тогда от меня бы и костей не осталось, — улыбнулся зануда, озарив свой оскал, не сумев сдержать улыбку. Меня схватил задор, и я обхватил его мягкое тело в своих крепких объятиях, не давая и малейший шанс выбраться вражескому сыну из наижесточайшей зверской хватки! Тот расхохотался.       — Щекотно! Ай! Прекрати, ха-ха!

…

      …А каковы были вечера на разных уровнях. Фантомные касания его губ в виде воздушных поцелуев…       — Ого! Поцелуй по блютузу?       Он потупился, на секунду заняв мозг рассуждениями, и внезапно рассмеялся. Любой каламбур — его сердечко трепещало, а он неконтролируемо, почти до боли напряг лицевые мышцы, изобразив улыбку. Его смех, его очертания, его глас, тело… Сын суки… Дешёвка.

***

      …На полу разлеглась огромная, жирная жижа, какой-то однородный кусок чего-то липкого, горячего, при этом растекалось, уже обволакивая мои кисти рук. От него шёл скверный дурнопахнущий пар, который обдавал моё лицо наимерзотным запахом, вытягивал из моего организма больше шлака, больше слёз и страданий. Вот-вот я вывернусь наружу… Ужаснейший звон, какофония из мириад различных визгов и верещаний, которые выдавливали из меня рычащий стон ненависти и гнусного мучения. По щекам градом сыпались слёзы, я жался ближе к полу, подальше от мерзопакостных рвотных отходов. В глазах стояла ужасная, ослепительная картина. Когнитивный диссонанс. Что-то настойчиво намекало, говорило, что я продал что-то тёплое за соблазн склонения и подчинения, но мысли были очень неясными, побуждающими визжать самому. Что не того я выбираю, что совесть мучает не это…

***

      …Он погружается в воду, и его волосы, такие нежные и ласковые, будто облака, что летали по небу; щупы медузы, что плавно и медленно касались каждой частицы жидкости, этим отталкиваясь и двигаясь дальше, мягко вились под водой. Он выныривает, и я чуть позже слышу успокаивающий его голосок, будто какая-то тихая, размягчающая каросты и боль симфония, и рукой, касаясь моей щеки, будто снимает то, что меня тревожит, до конца. Перекисью обливал мой гной, бальзамом лечил все раны… Я уже хотел уснуть, обласканный его руками и мягкой водой, как вдруг его полоски-губы касаются моих. Я начал таять, мышцы расслабились, не позволяя отвечать милому обратными любовными посланиями, но он того не требовал, ведь знал, как я его люблю и без этого…

…

      Я чувствовал от этих воспоминаний неумолимое отвращение, хотел бежать прочь, но чувствовал какую-то нить, что вытягивали меж рёбер, как сочувствие, поедающий мой разум. Нить была мягкой, не раздражающей плоть, лишь смягчающей боль… И резкий удар в затылок, будто молотком, размолотивший мой череп. Пронзительный собственный визг разрезал барабанную перепонку. Нутро ныло, билось, искало выход, уже хоть самим распарывай брюхо и лезь наружу — только не в этом теле, только не с этим кошмаром! Сердце проткнули шампуром, кишки съедают черви, желудок облили маслом и опалили огнём, печень разрезают напополам, лёгкие протыкают иголкой, спину полосуют кошки сломанными когтями… Тело раскалывалось, слои кожи и волокна мышц будто расползались, а воздух облегал запах сладкой гнили, настолько приторной, что меня вновь вывернуло на пол, и жижа стала разрастаться, становиться больше и больше с каждой секундой.

***

      …Нежный, манящий поцелуй в складочку на моей шее слегка раззабавил, а вот когда он еле коснулся кончиками пальцев моего паха, ближе к естеству, я опешил, в голову резко налилась кровь, и щеки обдало жаром. И ведь хватало наглости маленькому, уязвимому парнишке поиздеваться так над представителем великих тусовчьих. Зануда же улыбался, втягивая меня в непотребства, в которые я, как котёнок за мышкой, быстро ускальзывал, ловя каждый намёк как прямые указания, и, схватив его запястья, резко, через себя перетянул под своё тело, отчего тот вздохнул от удивления. Моя морда аж горела, а его всё ещё не отходило от шока. Его слегка приоткрытый рот заманил меня в долгий, страстный поцелуй, и меня переполнила сокровеннейшая нежность! Он расхохотался, рефлекторно отцепившись от губ, как только я обнял его крепко-крепко, вжавшись лицом своим в его грудку. Его серая кожица была не менее горячей.       — Целуй меня!       — Целую!       И с моих щёк даже стекли слёзы от перенаполнения моего нутра невообразимо мягоньких, бархатных и ласковых чувств любви, от которых таяло моё сердечко, а я просто застыл, наблюдая за его зелёными зрачками, в коих тонул я, безжизненно улыбаясь, но улыбаясь искренне, с неистовой любовью…       Всё безвозвратно. Мы, осознав ситуацию, не остановились на одном, и пошли куда дальше, куда вообще не стоило ходить. Извини, Отец…       …Эта ночь длилась будто совсем недолго, но многого нам и не надо — в запасе ещё тысячу и больше, которые мы отдадим друг другу, выжигая свечи, и из их воска и из тканей нитей мы создадим новые, чтобы вновь их поджечь и взять друг друга за руки, проводя под куполом уединения и покровом ночи в тихом любовном, страстном танце, как в первый и последний раз… Я помню почти каждую секунду нашего фильма, я помню каждую деталь и каждую ассоциацию с каким-либо моментом из жизни. Скажи мне «бордовый» — я вспоминаю одну из постельных сцен, скажи мне «влага» — и меня уносит под дождь, в серые дни, в которые мы с ним бежали вперёд, крича в воздушное пространство, будто оттуда можно было достать ответ. Да и если б мы что-то и услышали, то это наверняка раздражённое: «Идите на…!». Но нам плевать! Мы мчали, прятались в кронах деревьев на толстых ветках, вдыхая запах свежести и мокрой, чистой земли, обогащая наши лёгкие кислородом… Я помню его черты лица, его шрамы, и его образ в голове возникает, будто я видел его около пяти минут назад. Меня с ним уносило по ветру, и знал я лучше всего на свете лишь одно — он нужен мне, а я нужен ему. Нам не нужно быть печальными, когда нам весело; нам не нужно смеяться, когда нам трудно. Его объятия были прогревающими в мороз, его объятия были холодными в зной.

***

      В брюхе копошились опарыши, и вместо органов я будто ощущал гниль да гной, проедающие кожу изнутри. Градом сыпались слёзы. Я виноват, Организатор, умоляю, я не хотел! Эта сука изнасиловала, очернила мои глаза, мой мозг, я ни за что не смог бы предать любимых!..       В грудной клетке ужасно больно заколотило сердце, будто пыталось вырваться из хватки собственных же сосудов. Я рыдал, рыдал долго, рыдал безнадёжно. Невозвратимость и безысходность. Уже обдирал собственную кожу, под которую будто заползли сороконожки и другие насекомые, потом схватился за складки на шее, будто на ней была колючая проволока, что невероятно впивалась примяком в хрящ, в дыхательные пути. С пасти доносился уже не визг, а сдавленный хрип, а гогот и звон просто проткнули мой мозг, и теперь выдирают из дыры, превращая его в мессиво, в однородную кашицу…

***

      …— Ты думаешь, я желаю тебе зла? Чувак, брось. Ситуация с нашими семьями очень накалённая. Я предлагаю просто временно уйти, пока отношения между ними не исправятся, — взволнованно пискнул зануда, рукой опираясь на угол стола, чуть откинув тело вперёд, возможно, с намерениями оттолкнуться и удачно бежать при любой моей попытке наброситься. Я же, держа в руках нож, что даже не был потребен для расправы с врагом, стоял смирно, ожидая, когда тот сам расслабится или растеряет силы. — Прошу, услышь меня, ты мне нужен… Мы всё можем обсудить, я умоляю тебя! Ничего ещё не поздно исправить! Я с тобой хоть на конец света, слышишь? Милый…       На его щеке, что даже маской не была прикрыта, так как он её давно перестал надевать предо мной, зияла свежая рана, по которой скользила кровь, вперемешку со слезами. Скотина. Сука. Мразь паршивая. Шлюха. Моли Господа о пощаде, а не меня. Не ты меня предал. Мы оба предали бога…

Кого?

      В моём мозгу новой волной зазвенело, будто по крышке кастрюли с ровного и тихого места въебали со всей дури ложкой, а рядом что-то истошно, звеняще вопило. Изо рта будто клыки посыпались с самых недр, но вместо них я видел клочки каких-то твёрдых материалов, напоминающих камни, обёрнутых в сгустки крови. Боль вот-вот достигнет пика, вырубит меня, но какой-то холод изнутри будил меня, не позволяя спать. Разум тлел… Это конец. Простите, Организатор. Я не наперечу больше вашей воли. Извините…

***

      …Я будто почувствовал, как под действием острого лезвия лопнул какой-то пузырь в его пузе, а его гримаса корчилась от боли, уже без сил, чтоб закричать. Он даже забыл, как дышать, а может, больно, что дышать невозможно. Его кровь размазалась на моих руках, а его глаза, не веря в происходящее, всё ещё искали милый и тёплый приют в моих. Мои же были холодными и стальными, как нож, которым я и проткнул пташку. Лезвием — живот, глазами — душу. Мы не верили больше в жизнь. Не верили ни в кого.       — Мразь.       Свечи погасли, танец прекратился в полнолуние. Я отпустил его тело и оно разбилось вздребезги, как только коснулось пола. Развернулся, пошёл вглубь темноты, оставляя осколки и погасшие свечи где-то там, позади, без сякой задней и передней мысли. Титры, занавес, фильм окончен.

Спасибо за просмотр.

…

Приходите в следующий раз.

…

Которого

Больше

Не будет.