Не такие, какими хотят, чтоб мы были

      Лëжа на кровати, он пусто созерцает потолок. Он чувствует, как длинные волосы, что когда-то были ухоженными, хоть и не такой длины, запутались. Как давно он не мыл их? Как давно не мылся сам?       Слыша шаги кого-то из родителей, он закрывает глаза. Дверь в комнату приоткрывается, его тихо зовут по имени, но он не шевелится. Он не хочет есть. У него не сил даже встать. Наконец дверь закрывают. У него и так бессонница. Ему не станут мешать спать.       Он снова открывает глаза. Он солгал. Опять. В который раз. Ненависть поднимается в груди, наполняя глаза слезами, которые выплëскиваются, стекая к ушам. Он опускает руку, нащупывая наугад спрятанный под матрасом нож.       Алые полосы ложатся наугад, начиная жечь и кровоточить. Он давно не следит за тем, как их наносить, всë равно все руки покрыты сплошной сетью шрамов. Он не контролирует их глубину. Когда-то давно он из любопытства засунул в такой разрез линейку. Бвло три миллиметра. Он потом гноился и вонял… Кажется, что это было в прошлой жизни.       Кровать опять залита кровью, как и одежда. Папа будет недоволен. Мама будет огорчена. Он ненавидит себя. Он хочет умереть.       Если он умрëт, всем будет легче, разве не очевидно? Родители не будут волноваться и тратить на него деньги, которые могли бы потратить на себя. Он бесполезен. Никчëмный, ненужный, просто мусор в этом мире.       Ему это вдолбили в школе. Дразня за длину волос, называли девчонкой, говорили, что он наверняка какой-нибудь транс, говорили, что таких, как он, надо убивать, сажать в психушки, сжигать заживо… Советовали выпрыгнуть из окна, когда он рисовал, сидя на подоконнике, делали вид, что сейчас примутся его насиловать, когда загоняли в угол…       Он закричал бы от душевной боли, если бы не пересохшие и слипшиеся от этого губы, и не охрипший от долгого молчания голос. Он поднимает взгляд на потолок. Тот белый. Белый, наверное, всë же лучше красного, что продолжает стекать из рук.