Соврати меня

      Глаза слепит от переизбытка пафоса. Именно с него и начинается вся кутерьма и дует тот самый ветер перемен.       Водитель останавливается ровно возле широкой лестницы, покрытой красной ковровой дорожкой и ведущей в огромное красивое здание.       Арсений, чувствуя, как от волнения в груди трясутся органы, несмело и робко открывает двери отполированного лексуса, ступает своими начисто лакированными туфлями на землю и тут же запрокидывает голову кверху, рассматривая фасад и крышу шикарной огромной резиденции, где проходит сегодняшний благотворительный вечер: звёзд не видно из-за кучи ярких прожекторов, туи и кусты вокруг подстрижены так, что у перфекциониста бы случился оргазм на месте, а служащие в опрятной форме под стать вечеру улыбаются приветливо всем прибывающим гостям.       Слепит. Абсолютно все. Здесь даже мусор дорогой.       Арсений знал, что с неминуемым отходом отца от дел компании ему придётся взять на себя всю ответственность за семейный бизнес и часто появляться на таких вот званых вечерах, но он не думал, что они настолько роскошные и пышущие всеми сливками высшего общества. Куда ни глянь, ни плюнь, ни встань — дамы в блестящих платьях от самых известных кутюрье поражают своей красотой, мужчины в брендовых костюмах мелькают тут и там, подъезжают с разных сторон на своих дорогих сверкающих в свете огней и ламп тачках, и тоже, чтоб их, поражают своей красотой. Каждая мелочь — произведение искусства. Да тут такая концентрация красоты и роскоши, что эти слова перестают иметь смысл.       Арсений отлипает от пестрящего здания, когда позади его водитель проезжает дальше к месту стоянки, выделенному отдельно под каждого гостя, и у него тут же появляется паника, ступор, замешательство, словно он потерял маму в супермаркете или посреди учебного года перешёл в новый класс, оставаясь стоять под десятками заинтересованных глаз. Среди присутствующих на данном мероприятии людей он не знает примерно... ну, примерно всех. Никого он не знает. Арсений видит их либо впервые в жизни, либо встречал раньше мельком, когда отец брал его с собой на деловые встречи, но он ни с кем из тех не общался, и поэтому теперь понятия не имеет, что ему делать, каким образом, куда идти, с кем говорить, к кому подходить, чтоб познакомиться, и вообще, шаг вправо, шаг влево — и ты уже не высшая сливка общества, а прокисшая простокваша.       «Ради Бога, не налажай, Арсений», — сказал ему перед уходом на совет директоров Кирилл, его парень, который уже не раз был на таких мероприятиях. И это вместо: «буду скучать», «люблю тебя», «увидимся вечером», «напиши, как всё пройдёт», «я в тебя верю, ты справишься». И это после пяти лет отношений.       Мммм, приятно.       Арсений прогоняет ненужные мысли и неуклюже мнется на месте, оглядываясь из стороны в сторону. Чего ждёт — непонятно. Может, какого-нибудь знака с небес. На него уже даже начинают коситься проходящие мимо гости, ведь он уже с минут десять тупо стоит на месте и смотрит то на открываемые, то на закрываемые швейцаром двери, из-за которых доносится приятная мелодичная музыка и виден светлый роскошный зал.       Надо было всё-таки больше ходить с отцом на эти всякие благотворительные вечера, чтоб хотя бы понимать, что на них делают, а так Попов-старший только сказал, что нужно много улыбаться и вести светские разговоры, но Арсений не уверен, что, начни он сейчас улыбаться во все свои шикарные тридцать два, знакомых у него станет больше и светские разговоры польются рекой. Ещё и Кирилл, как назло, не смог пойти. С ним было бы не так страшно.       Сбоку слышится красивый рев двигателя и соответствующий звук шин, и Арсений замечает, как почти все девушки вокруг него останавливаются и заинтересованно косятся куда-то, восторженно перешептываясь между собой. Он сам тоже, не сдержавшись от любопытства, поворачивает голову к воротам и тут же кривится.       Тьфу!       Он соврал, что не знает тут никого. Конкретного человека, к сожалению, все же знает: Антона, одного из многочисленных партнёров отца по бизнесу, имеющего огромную престижную компанию по разработке игр и внедрению высоких технологий в массы, который сейчас паркует свою белую Феррари и вылезает наружу. — Блять, — шепчет Арсений, отворачиваясь.       Только Шастуна этого здесь не хватало для полного счастья. Теперь счастья полные штаны. Он нервно одергивает серебристый навороченный пиджак и расстегивает пару пуговиц чёрной рубашки, сразу же с какого-то перепугу чувствуя прилив краски к щекам и волнение. С какого — даже думать не хочется.       С Антоном он познакомился ещё года четыре назад в компании, когда только начал делать свои первые шаги в сторону бизнеса отца. Они с тем случайно столкнулись в кабинете совещаний на углу, сильно ударившись друг об друга. Арсений тогда, смутившись, долго извинялся и подбирал с пола разбросанные чужие листы, пока Антон стоял столбом на месте и тупо пялился на него, не отводя странного заторможенного взгляда, и остался так же неподвижен даже после того, как Арсений вручил ему собранные документы прямо в руки, ещё раз извинился и обошёл стороной. После этого неловкого случая видеться они стали часто, точнее, сам Антон стал появляться в компании отца чуть ли не каждый день. Именно в это время Арсений понял всю его суть, особенно, когда тот начал сначала тонко и в шутку намекать, а затем открыто предлагать всякие непотребства, при этом прекрасно зная и лично будучи знакомым с Кириллом.       Вообще, все, что стратегически важно знать о Шастуне перед тем, как начать с ним общаться, так это то, что он богатый, пошлый, чересчур уверенный в себе, раскидывающий деньги направо и налево, легкомысленный, ненадёжный, безответственный, думающий только о развлечениях и сексе, поэтому пользующийся огромным спросом, что у девушек, что у парней из-за своих умений в постели, вызывающий зависть у половины людей высшего круга своими доходами и осуждение своими поступками, козёл.       И сейчас этот козёл, как, собственно, и всегда, отличился. Когда все вокруг в дорогущих строгих костюмах под стать дресс-коду, он в какой-то чёрной брендовой байке с разноцветными вызывающими рисунками, таких же чёрных широких штанах, кепке и цепях, браслетах, кольцах, которых столько, что у любой вороны, увидевшей его, уже бы разъехались в стороны глаза.       Арсений отходит к арке из роз, делая вид, что он в жизни таких цветов не видел, на самом же деле решает просто переждать, пока Антон зайдёт внутрь, и чисто боковым зрением наблюдает за тем, как тот здоровается и подмигивает нескольким девушкам, около которых проходит. Тех, естественно, — а что естественно, то не безобразно, — плющит от этого неимоверно. Они сразу же сверкают ярче всех имеющихся ламп на территории, так что организаторам можно было и не запариваться по поводу освещения. — Блять, нет! Нет-нет-нет-нет-нет... — шепчет Арсений, сразу находя откуда-то смелость, чтобы начать движение ко входу, когда видит, как Антон, случайно окинув дорожку взглядом, замечает его и, естественно, — тут бы он уже поспорил с предыдущей поговоркой, чтоб тебя баран кучерявый, — движется навстречу.       Пожалуйста, нет.       Арсению хочется залезть под красный ковёр и притвориться очередной ступенькой, или хотя бы развернуться и пойти в обратную сторону, но он, всё также делая вид, что ничего не замечает, идёт вперёд, только прокручивая в мыслях на репите «нет, нет, нет...» как спасительную мантру, избавляющую от всех неугодных. — Кого я вижу! Сам Попов-младший почтил это грешное место концентрации похоти и разврата своим присутствием! — торжественно изрекает Антон и нахально пристраивается рядом, совсем близко, касаясь своим широким плечом его, слепит нечеловеческой и счастливой улыбкой, словно его он рад тут видеть больше всех на свете.       Арсений отчаянно вздыхает сквозь зубы, запрещая себе смотреть куда-то, кроме вида перед собой. — Пока ты не приехал, здесь всё было более-менее прилично. — Он с усилием выдавливает благодарную улыбку и проходит первым, когда Антон пропускает его вперёд, придержав двери. — Ты хотел сказать скучно? — невинно осведомляется Шастун, застывая вслед за ним вначале огромного, слепящего роскошью зала. — Где забыл своего ущербного? — Там же, где и ты свои манеры, — со спокойной улыбочкой язвит Арсений. — Мх, — Антон как-то смущённо ухмыляется, опустив голову и проведя небольшой круг кроссовком. — Кстати, раз уж это твой первый раз, так уж и быть, могу помочь тебе освоиться, — он заглядывает в глаза с искрящейся хитрецой. — Сам справлюсь, — Арсений снова натужно вежливо улыбается, однако уже через секунду хочет прикрыть глаза от своей же ошибки.       Антон сдерживает расползающуюся подлую улыбку, кивая своим мыслям.       Своим неимоверно пошлым мыслям в своей неимоверно пошлой голове! Блять, только попробуй!       Арсений задерживает дыхание. — Передай ущербному, что если его парень привык справляться сам, то это очень плохой звоночек.       Сука! Бесит! Сука! Бесит! Сука! Бесит! Бесит! Бесит! Бесит! Бесит! Бесит!       Антон на убийственный взгляд Арсения легко подмигивает и говорит, что он в любой момент может обратиться к нему за помощью. После чего он, широко улыбнувшись, невесомо проводит по его спине костяшками пальцев и уходит, тут же подхватывая за талию какую-то сногсшибательную блондинку, которая сама липнет к нему.       Арсений провожает их негодующим цепким взором, закипая как чайник, а ещё более внимательно он провожает широкую ручищу Антона, бесстыже сжимающую хрупкий бок девушки своими тонкими изящными пальцами, и почему-то неосознанно рвано выдыхает, мажа языком по своим губам.       В животе от чего-то тут же страшно печёт... но это он не ел ничего просто. Просто ничего не ел! Поджелудочная кислота, не тормози, съешь сникерсни и все дела... Да. Оно самое.       Арсений с силой отводит взгляд от чужого высокого силуэта и оглядывается вокруг, снова внутренне весь сжимаясь. Ну и что ему делать сейчас? Наверное, пытаться думать логически, он всё-таки взрослый человек. А как взрослые люди знакомятся с другими взрослыми людьми? Правильно. Подходят и начинают разговор о погоде. Но куда бы Арсений ни оглянулся, все уже заняты беседой и находятся в компании с кем-то. Не может же он просто вот так вот взять, подойти к рандомным людям, протянуть руку и сказать, что его зовут Арсений и на улице прекрасная погода. Важная информация на миллион долларов, блин. И во что он только вписался? Сидел бы сейчас дома...       В итоге Арсений выбирает самый верный вариант из всех неверных — идёт к барной стойке. Его любовь к разношерстным напиткам и залипанию на то, как искусно их готовят, сродни хобби. Поэтому он без промедлений подходит к длинному дубовому столу и садится на высокий бархатный стул, после чего приятный парнишка-бармен тут же обращает на него своё внимание: наклоняется ближе, заинтересованно смотря и одновременно протирая хрустальный стакан салфеткой. — Мне голуб... Нет, лучше «Коладу», — передумывает резко на полуслове Арсений, боясь даже представить, какие шутки могут политься из кое-чьих уст, как только он возьмёт в руки «Голубую лагуну». Антон ведь сто процентов не упустит такого великолепного шанса постебаться над ним, поэтому лучше лишний раз не провоцировать этого озабоченного.       Арсений буквально на секундочку поворачивается, чтоб посмотреть, где того кроссовки за пол ляма носят, как тут же отворачивается обратно, чуть ли не чеша глазами затылок. Удивлён ли он, что Антон уже с другой девушкой? Вообще нет! Он удивлён, что тот ещё здесь, а не передаёт свои слюни в гостевых комнатах наверху. — И что он только здесь забыл? — рядом неожиданно появляется высокий хорошо разодетый мужчина со сверкающей лысой макушкой, чуть не выжигая глаза блеском своих бриллиантовых часов и делая соответствующий жест бармену. — Он в списке приглашённых, не понимаю, почему ты так удивлён, — отвечает ему подошедший через секунду второй мужчина, низкий, с армянскими чертами лица, коротким ежиком волос на голове и попивающий ядерно-красный напиток. — Я не удивлён, Сергей, нет. Просто не хотел его здесь видеть. И не только я, уверен, здесь половина испытывает отвращение, — незнакомец с залысинами хмурится, нетерпеливо стуча пальцами по столу, и внимательно смотрит, как бармен наливает ему выпивку.       Арсений на его слова понимающе хмыкает, делая глоток своей молочной «Пины». Как же этот человек чувствует, просто невероятно, а главное удивительно, он сам, оказывается, не один здесь такой! Во дела! — Ага, — Сергей выдает насмешливую улыбку, кладя локоть на барную стойку, — жаль только, что ему так похуй на ваши желания. И вообще, больше отвращения вызывает твоя зависть. Смешно видеть, как вы все до сих пор не можете смириться. — Было бы чему завидовать, — грубовато отвечает собеседник и в несколько глотков осушает принесенную бордовую жижу.       Арсений еле заметно морщится, ведь его все ещё слепят чужие часы, от бриллиантового циферблата которых отбрасывается яркий свет, особенно, когда мужчина крутит запястьем. — Например тому, что в свои тридцать два он зарабатывает миллиарды и вообще не парится? Или тому, что люди к нему магнитятся, как к холодильнику, а девушки текут хуже сломанного толчка при одном взгляде? Не знаю, выбирай, что тебе больше нравится, — смеётся Сергей, опираясь спиной о барный стол и устремляя взгляд в пестрящий женскими разноцветными нарядами зал.       Первый незнакомец в ответ ничего не говорит, — все же против правды не попрешь, — только метает недовольный взгляд и уходит, громко поставив пустой стакан обратно на стойку. — Это было... смело, — неожиданно решается подать голос Арсений, с насторожённостью рассматривая профиль Сергея, все ещё смотрящего куда-то вдаль.       Почему-то наивно показалось, что в разговоре ему не откажут, да и человек тот, вроде, приятный. Хотя взгляды у них немного разные, но все же друзей на этом «сливочном поприще» заводить надо, а тут и повод такой, что грех не воспользоваться. — Это была правда, — пожимает плечами новый знакомый и поворачивается к нему, протягивая ладонь, — Сергей. — Арсений, — Арсений крепко пожимает руку, с облегчением выдыхая. Начало положено. — Знаю, — удивляет Серёжа, — знаком с твоим отцом. Великий человек.       Это да. Арсении даже не будет спорить. Чтобы там ни было, его отец, и правда, — «великий человек», сумевший достичь немалого успеха и влияния в определённых кругах своей справедливостью и неподкупностью, а также безграничным умом и протянутой рукой помощи в нужный момент. Но это он, а сам Арсений же далеко не такой, и поэтому двадцать четыре на семь сомневается, что сможет удержать семейный бизнес на плаву. Даже обычное бревно держалось бы на том самом «плаву» увереннее, чем он с парой своих высших образований и деньгами. Не его это все. Он больше романтик, мечтатель, он за идеи. Ему хочется совсем другого в жизни. Хочется путешествовать, хочется фотографировать все удивительные частички мира, хочется играть в театрах, потому что несмотря на недовольство отца выбором профессии, Арсений таки смог выучиться на актёра. Да и просто хочется делать то, что хочется, а не вот это вот все. Даже прийти сюда было не его собственноличным выбором, а добровольно принудительным желанием отца, потому что «Арсений, ты должен показать себя, показать, кто теперь будет новым хозяином холдинга, должен познакомиться с важными людьми, обзавестись связями». Должен, должен, должен. Арсению всего тридцать, когда он успел столько задолжать? Видите ли, он должен показать, кто будет новым директором строительного холдинга...       Хуелдинга.       Вот такой у Арсения уровень отношения ко всей этой невеселой затее. Ну не горит у него душа от слова совсем. Все эти стройки, перестройки, проекты, нули и единицы в бумагах — все мимо. Однако он не сопротивляется, не отказывается и не становится на дыбы, потому что строгое воспитание и выправка «приличного мальчика» с самого детства не позволяют ему такой привилегии.       Арсений примерный сын, в школе учился на отлично, по падикам с друзьями не шатался, домой поздно не возвращался, девчонок не касался, с девственностью до последнего не расставался, курить не научился, матом ругается только в мыслях, родителям никогда не грубил и не перечил. Да он даже свое первое порно года два назад посмотрел, о чем вообще может идти речь! В его жизни нет места ни шагу вправо, ни взгляду влево. Он все делает как надо, по указке, только чтоб отец с матерью гордились. Даже когда он признался им в том, что ему больше нравятся парни, чем девушки, именно отец после долгого пути к смирению нашёл ему в пару Кирилла, сына своего друга по бизнесу, и только лишь для того, чтоб его примерный мальчик по чужим хуям не пошёл или свой не совал куда ни попадя. Да и оно то ладно, хрен с ним, Кирилл Арсению понравился сразу, красивый высокий каштанововолосый парень из такой же богатой приличной семьи, образованный и эрудированный, с которым есть о чем поговорить долгими вечерами. Вот только отношения с ним были больше похожи на чистую гладь озера, такие же спокойные и размеренные, что в обычной жизни, что в постели. В последнем было особенно грустно, так как сексуальный опыт Арсения был не очень то богат и славился всего парой неловких перепихонов с девушками и одним неопытным и не особо приятным со знакомым парнем на тусовке, из-за чего он наивно полагал, что с Кириллом то они вместе перепробуют все позы из камасутры. Ага, хрен ему там только снился. Кирилл оказался зажатым занудой, воспринимающим секс, как нечто не требующие особых усилий: кончил, получил облегчение и на бочок.       Арсении поначалу думал, что так у всех гомосексуальных пар, пока не открыл для себя удивительный мир порно. Оооо, как же он ошибался. После просмотра этого увлекательного жанра, он предложил Кириллу сменить приевшиеся позы типа «наездника» на что-то поинтереснее. Ему хотелось уже перестать все контролировать хотя бы в сексе. Он даже растягивал себя обычно сам, потому что «не хочу сделать тебе больно, лучше тебя никто твоё тело не почувствует». Вот только Кирилл на все предложения, даже не попробовав, отвечал недовольством, мол, это все неудобно и затрачивает много сил, а он и так после работы уставший, и даже когда Арсений предложил купить всякие интересные штучки для разнообразия, чтобы не заморачиваться позами, тот вообще чуть ахуем не подавился, сказав что-то в духе «Арсений, ты же из приличной, интеллигентной семьи, тебе не подстать заниматься такими извращениями!»       Тьфу ты! Ебал в рот Арсений эту интеллигентность, если из-за неё ему нельзя взять в рот кое-что другое.       Короче. Скучно. Грустно и невкусно. Ни какой тебе гармонии, удовлетворения и слияния с бесконечным вечным.       А ему, может, хочется смертельно опасного урагана, диких эмоций, накрывающую лавиной страсть, чтоб перекрывало воздух, чтоб огонь по клеткам носился нисходящей волной экстаза. Может, его уже тошнит от этого спокойствия и умиротворения. Нажрался сполна за всю жизнь. Может, он больше не хочет быть таким из себя интеллигентным и правильным. Может, он хочет... да хоть как тот же Антон, сука, быть свободным, как ветер, делать то, что нравится и не парится ни о чём ебаном мнении, трахаться с теми, кто разделит его потребности и желания, и получать от этого кайф, а вдобавок пить, курить, и ругаться матом. И вообще! И вообще все!       Арсению тридцать лет. Ебаный тридцатник. И с каждым днем сдерживать в себе внутренних демонов и поддерживать образцовую жизнь становится все труднее...       Можно, да, можно было, конечно, бросить Кирилла и найти кого-то другого, более извращенного в фантазиях, тем более Арсений нарасхват и каждый день отклеивает от себя сотни чужих взглядов и подкатов с увлекательными предложениями. Но, опять же, что скажет на это отец? Пристыдит. Ведь «Кирилл — это уверенное будущее», «с Кириллом не пропадаешь», «с ним как за каменной стеной», «с ним спокойно и хорошо», «Кирилл — это стабильность».       В пизду слал Арсений эту стабильность и всю хуеверть, от которой никак не отхуевертишся! — Так ты новый владелец сети, получается?       Арсений аж немного вздрагивает, потому что за своими раздумьями он совсем позабыл о начатом диалоге и даже не заметил, в какой момент Серёжа заказал себе ещё один коктейль. — Мг. — Ммм, — неоднозначно реагирует Сергей, решительно выпрямляясь, — познакомить тебя со всеми здесь, раз уж ты у нас новенький? — О, давай! — с радостью соглашается Арсений, сразу же отставляя свою недопитую «Пино коладу».       Он встаёт с нагретого места и поправляет пиджак, совсем не случайно натыкаясь взглядом на Антона. Не случайно, потому что на него невозможно не натыкаться, ведь тот единственный, кто пиздец как выделяется среди однообразных классических костюмов троек, и поэтому цепляет взгляд совершенно невольно. И снова Арсений не удивляется, видя, как Шастун сидит на диване, разговаривая о чем-то серьёзном, судя по его сосредоточенному лицу, с небольшой компанией мужчин, весь такой ахуенный с дымом из кальяна и в обществе новой красотки, которая незамысловато водит рукой по его бедру.       Третья.       Арсений идёт куда-то в гущу людей за Сергеем и вспоминает разговор с Ирой, которая некоторое время светилась в новостях, как новая пассия Антона. Хотя все вокруг знают, что у него надолго ничего не бывает и он не зацикливается на ком-то конкретном, а просто наслаждается жизнью в обществе прекрасного пола, и не только противоположного. В общем, на насмешливый вопрос Арсения «Неужели, так хорош, что ты тоже повелась?» Ира, его давняя подруга, прекрасная умная девушка, от которой он не ожидал подобной интрижки, рассказала, что Антон в постели не просто хорош, а чертовски, и добавила, что единственная странность в нем — к лицу он равнодушен. «А жаль», — сказала она, вздохнув, — «его губы так и манят целовать их бесконечно». Арсений на это сомнительное заявление только скривился, но внутри себя почувствовал неуместный интерес, какой возникает у юного экспериментатора.       Как бы он Антона ни любил и какого бы мнения о нём ни был, он всё же ясно понимал, что это всё из-за банальной зависти. Его новый знакомый Сергей был абсолютно прав. Вся эта ненависть всего лишь прикрытие обычной голодной зависти. В случае Арсения лишь потому, что он тоже хотел бы быть таким же свободным и раскрепощённым, независимым от чужих мнений и обстоятельств, как Антон. А ещё, что принять до сих пор трудно и стыдно, когда они пересекаются по работе в компании и на деловых встречах, злится он только потому, что пошлые шуточки и случайные касания того вызывают вовсе не отвращение, как должно быть у человека в отношениях, а любопытное желание, острый интерес, невыносимый жар внизу живота и... какой-то странный волнительный трепет, который Арсений даже объяснить себе не пытается. К тому же, Антон красив, очень красив, это отрицать глупо: зелёные добрые глаза, светлые пшеничные кудри, широкая спина, высокий рост, притягательные черты лица, и не обделён чарующим обаянием наравне с харизматичностью. Не удивительно, почему на него все вешаются...       Но Арсений порядочный человек, ему не подстать весь этот разврат и проституция! У него стабильные крепкие отношения с любимым человеком. У них все хорошо. Он интеллигентный и адекватный и не будет иметь дела с такими извращенцами, как Антон Шастун.       Точка. Ну... может, все же три...       Через час беспрерывных бесед и знакомств, кучи имён и фамилий, Арсений успевает морально подустать. Он всё равно не запомнил и большей половины, хотя почти все, к кому он подходил, узнавали то его самого, то его дорожайшего отца.       Роскошный благотворительный вечер в самом разгаре: где-то играют в покер, кто-то смотрит, как искусно перебирает клавиши известный пианист, кому-то по душе танцы грациозных девушек в белых коротких платьях, кто-то рассматривает картины и скульптуры мировых художников — как только народ не развлекают.       Арсений всё это время развлекал себя тем, что подсчитывал, скольким девушкам Антон уже успел устроить Ниагарский водопад в трусах. Пока только пяти, но ещё не ночь. Как говорится, ещё всё впереди. Он в него верит, тот может больше. — И в каком направлении вы собираетесь развивать вашу компанию по перестройке Колесницкого квартала? Продолжать идеи отца или есть какие-то свои планы на эти земли? — интересуется Павел, высокий худой мужчина, обнимая одной рукой свою жену, а второй держа бокал шампанского. Серёжа рядом усердно пытается наколоть обратно шпажкой выпавшую из фруктово-ягодной конструкции виноградину, а Арсений лениво переводит на тех скучающий взгляд. — Немного своих, немного общих, а так в планах нет чего-то конкретного, всего лишь пара несущественных доработок с моей стороны, и проект можно будет запускать в полную меру, — вжимает он из себя что-то расплывчатое и вежливо улыбается.       Ну не говорить же ему, что он вообще не ебёт, о каком Колесницком квартале идёт речь. До полного погружения ещё слишком далеко, отец вводит его на глубину постепенно. — Ваш коктейль, — стройная блондинка забирает со своего подноса красно-оранжевый коктейль и ставит его перед Арсением, который тут же недоуменно смотрит на неё. — Я не... — Вас угостили, — с улыбкой произносит официантка и удаляется разносить другие напитки. — Хм, — многозначительно и со смешинками выдаёт Серёжа, жуя творожную тарталетку и внимательно рассматривая принесённый напиток. — Я не знаю от... — Арсений не договаривает, а его неподдельное непонимание сменяется недовольным поджатием губ, как только он узнаёт, что за коктейль стоит перед ним. А перед ним, собственно, стоит всемирно известный «Секс на пляже» во всей своей красе, а теперь давайте-ка он угадает, у кого из присутствующих здесь настолько примитивные и извращённые вкусы в напитках и шутках.       Ах, да. Вариантов же немного. Всего один.       Арсений пару секунд прокручивает в руке стакан, решая, как поступить, и смотря на кружащийся и стукающийся о хрустальные стенки лёд, а затем резко поднимает взгляд вверх, с непревзойдённой точностью и с одной попытки находя нахальные зелёные глаза Антона, в которых сквозит хоть и шутливый, но совсем не детский намёк. Ещё и подмигивает, козёл.       Арсений спотыкается о собственное дыхание и тут же краснеет, экстренно уводя взгляд. Чёртов Шастун, мать его роди обратно. Сейчас вот он как закажет ему «Голубую лагуну» в ответ, и тогда посмотрит на его лицо. И чего только прицепился? Чего добивается? Неужели реально думает, что он согласится на его предложения? Ага, уже бежит и хуй стоит! Все четыре года его всячески игнорирует, а тот всё не унимается!       Арсений только хочет показательно отодвинуть коктейль от себя, а ещё бы плюнуть в него для красоты, — но он сливка общества, ему не положено, — как краешек его губы трогает еле заметная шаловливая улыбка от пришедшей внезапно мысли. Он поднимает ехидный взгляд на Антона и, пододвинув стакан ближе к себе, как будто так и надо, нарочито медленно насаживается ртом на тонкую трубочку, при этом ни на секунду не сводя пошлого взора из-под длинных чёрных ресниц, втягивает вместе с щеками вкусную жидкость, а затем запрокидывает голову кверху и сглатывает, заставляя кадык красиво перекатиться под кожей. Мммм, замечательно. Арсений напоследок шумно выдыхает, приоткрыв рот, проводит языком по сладким губам и снова опускает взгляд на Антона, наблюдая, как медленно сползают насмешка и бахвальство с его лица. На собственном же лице проступает довольная улыбка.       1 : 1, бич!       Антон запоздало кивает зачем-то, уводит взгляд и поджимает до этого распахнутые губы, тем самым пряча ответную улыбку. Он снова кивает чему-то своему, меняет позу на кресле за покерным столом, ерзая и долго не находя нужную, а затем пафосно кидает на стол карты и больше в его сторону не смотрит.       Арсению и не надо, ему и этого стыда до конца жизни хватит. Внутреннюю монашку внутри и так отчаянно откачивают валерьянкой и бьют по лицу пустырником, а батюшка рядом крестится и молится, уже поджигая ладан.       Ладно.       На самом деле он не чувствует себя таким уж извращенцем. Каким бы порядочным он себя ни считал и не выглядел в глазах семьи — клубы и местные закрытые вечеринки знают его настоящего. Там каждый стол знаком с его горячими бёдрами, тверкающими в такт битам, водка с лаймом помнит его тонкие губы, а уши знакомых и друзей — высокий переливчатый смех, которого в обычное время Арсений немного стыдится, хотя никогда ещё не получал насчёт него ни одного плохого слова, кроме как от Кирилла, сказавшего однажды: «Слишком громкий».       Арсений все чаще ловит себя на мысли, что вообще оказался для него «слишком громкий». Весь.       На улицу падают летние поздние сумерки. Половина гостей передислоцировалась в ухоженный широкий двор с бассейном и длинным навесом, где повара искусно готовят мясо на мангале так, что шлейф пряного запаха тянется аж внутрь резиденции, заставляя Арсения поддаться ему и тоже выйти наружу.       Сергей догоняет его чуть позже. Они вообще отлично так законнектились за эти пару часов, без труда перейдя на личные темы и теперь пылко обсуждая всё подряд, не связанное с бизнесом. Арсению даже перестаёт этот вечер казаться томным и в тягость. Оказалось, что здесь много приятных людей, и никто не собирается учить его «как правильно управлять врученной властью», не пытается подколоть и ущемить тем, что он совсем ещё зелёный. — ...так вот, там ещё импровизированные сценки всякие устраивают. Это вообще что-то с чем-то! Сгоняем как-нибудь вместе, я уверен, тебе такое понравится, — делится Серёжа интересными местами, в которых бывал, стоя у столов и ожидая, когда подадут стейки с пылу с жару. — Сереж, подожди, я отвечу, — говорит Арсений и показывает вибрирующий айфон, который уже с секунд тридцать звонит в его кармане. — Да, оке, я буду тут, — отвечает Матвиенко и сосредоточивается на мясе, как голодный кот.       Арсений бредёт в сторону пустующего балкончика, скрытого аркой из цветов и расположившегося в самом конце зала, где почти никого нет, словно он нарочно создан для уединения. Звонит его отец, чтобы поинтересоваться, как проходит знакомство со светским обществом. Арсений не врёт, но заметно приукрашивает, что нашёл общий язык почти со всеми. Он вяло отвечает на расспросы отца, щурясь от света фонарей и одновременно прикидывая, насколько допустимо будет прятаться здесь до конца приёма.       На улице стелется мягкий, медовый вечер. Солнце ещё сияет, но в небо уже просачивается тёплый розово-оранжевый отсвет, будто кто-то долго мешал акварель. С балкона открывается ухоженная аллея — идеальная геометрия дорожек, фонтан вдалеке, ровные ряды тополей и лип, белые скамейки, притулившиеся под кронами. И всё это в лёгком тумане летнего зноя, что не уходит даже к ночи, а лишь становится мягче, тягучей.       Арсений ещё пару минут подыгрывает родителю, кивая и вставляя обтекаемые фразы, а затем говорит, что ему уже пора идти, и отключается.       Он отставляет телефон и ненадолго закрывает глаза. Лето щекочет кожу, ветер убаюкивает, и только внутри всё гудит. Всё это чертовски красиво — и абсолютно не его место. Он тоскливо опирается на перила балкона и смотрит вниз, туда, где меж зелени гуляют редкие пары, доносятся обрывки смеха и щёлканье каблуков по камню. Где-то в кустах стрекочет сверчок, а с дальнего газона еле слышно доносится музыка — оркестр перебрался на улицу. — Решил уединиться?       Бля-дство! Вот и какого черта его принесло? — И без тебя, да, — устало добивает Арсений, даже не повернувшись, но тело заметно напрягается.       Он выпрямляет спину и сжимает руками края перегородки, слыша, как Антон смешливо фырчит. А ещё слышит его шаги. Как они приближаются и застывают позади. Отчего невыносимо хочется отойти в сторону и посмотреть, что этот изверг-искуситель делает. — Выглядишь превосходно, — подушечки пальцев обеих ладоней Антона мягко скользят по его рукам, начиная с предплечий, а голос звучит где-то у самого уха, моментально вызывая табун мурашек. — Это, что, комплимент? Или будет какая-то добивка, типа «для колхозника»? — саркастично выдаёт Арсений, вопреки уверенному голосу продолжая стоять на месте и почти не дышать под невесомыми касаниями, изнемогая от того, какую тонкую и сладкую вибрацию они пускают по всему телу. — Это просто сухой факт, Арсений, не более, — спокойно отвечает ему на ухо Антон, а его руки словно невзначай перебираются на талию. — А ты хочешь комплиментов? — он опаляет ушную раковину горячим шёпотом, — так я могу продолжить. Могу сказать, как ты невозможно прекрасен в этом костюме, как идеально эти штаны смотрятся на твоей изумительной заднице, как хорошо рубашка подчёркивает блеск твоих невыносимых глаз и как красиво пряди твоих волос падают на лицо, когда ты смеёшься... Мне кажется, о тебе я могу говорить бесконечно... — тихо и как-то странно тоскливо выдыхает Антон. — Только скажи и я продолжу... — Продолжишь в своей фантазии без моего физического участия, — вопреки чему-то треснувшему в груди строгим язвительным голосом осекает Арсений и разворачивается, надеясь, что в теплом свете фонарей не сильно виден его яркий румянец от сказанных слов.       Он одергивает чужие конечности со своего тела. Не хватало, чтобы их в такой непотребной позе кто-то уличил, и Кирилл потом снова проел ему все мозги. — Какой же ты упертый, — отчаянно выдыхает Антон и резко делает твёрдый шаг вперёд, заставляя вжаться в бетонную перегородку поясницей. Он кладёт руки по бокам от него и наклоняется ближе, уничтожая и разбивая атомы на молекулы своим цепким, пронзительным взглядом, с острым, но ласковым укором. — Неужели, у тебя действительно такая низкая планка и тебя все устраивает в нём? — его губы невесомо ползут по скуле Арсения. — Позволь себе увидеть больше... — еле-еле касаются контура лица, выбивая протяжный выдох. — Перестань ходить по чужим правилам... — руки сжимают бедра до истомы, поднимаются выше, плавно оглаживают ребра, грудь, шею. — Сделай уже что-нибудь безумное... — пальцы Антона дотрагиваются до подбородка Арсения, приподнимая его чуть вверх, а его тяжелое дыхание кусает распахнутый рот.       Арсению кажется, что он балансирует где-то на грани реальности и призрачной эйфории. Ноги ватные и не хотят подчиняться приказу «Бежать», «Уходить», «Срываться». Глаза прикрыты от терпкого запретного наслаждения, а внизу живота скручивается неведомой силы жар, пуская ток и лаву по венам вместо крови. Это не первая такая провокация и не последняя ловушка соблазна в образе кучерявого демона, но мажет от одного его такого близкого присутствия невыносимо каждый ебаный раз. Единственное, что меняется — сопротивляться искушению становится все сложнее и сложнее.       Арсению стыдно. Стыдно за все свои похотливые мысли, желания и образы в этот момент. Стыдно за все свои живые картинки, что возникают в голове калейдоскопом. Стыдно за каждый тяжёлый вдох и выдох, за каждый лишний удар сердца, отстучавший в ребра, за каждый миллиметр кожи, жаждущей продолжения, за свое алое смущение, за возбужденные чёрные зрачки. За все свое существование. Его раздирает на части этим стыдом и, пусть и с маленьким отрывом, но он перевешивает мучительные искры, витающие в пространстве и поджигающие кислород. — Позволь мне показать тебе... — томно просит Антон у его губ, но не двигается ближе, лишь трепетно поглаживает костяшками пальцев линию скулы.       Арсений делает глубокий вдох, с адским трудом пересиливает все свои желания и притяжение и выскальзывает из его рук. Он разворачивается и произносит с холодной издевкой: — Покажи кому-нибудь другому, я уверен, вариантов у тебя на этот вечер много, а меня с Кириллом оставь в покое. И насчёт моей «планки». Может, она и низкая, но я не позволю ей стать ещё ниже, побывав в твоей постели.       1 : 2       Антону нужен от него только секс. Не более. Никогда «не более». Антон получит свое и успокоится, переключится на новую цель, игрушку, а Арсений останется собирать последствия этой грешной связи, сокрушительные и позорные. Отец и Кирилл никогда ему этого не простят.       Он выбегает обратно во двор и останавливается возле одного из пустых одиночных столиков, рассыпанных по всему периметру. Дышит. Пытается дышать. И не думать о том взгляде, которым одарил его Антон после сказанных ему слов, просто потому что разочарование от сорвавшегося перепихона так не выглядит. Так не выглядит «ну ладно, в следующий раз обязательно получится». Так не выглядит сожаление, что не прокатило. Так не выглядит «найду другого, а ты ещё умолять будешь». Так не выглядит «ну и пошёл нахуй, козёл принципиальный». Так выглядят только люди, которым ударили прямо по сердцу. Со всего размаху.       Арсений отмахивается от этих мыслей. Что за бред? Всего лишь показалось. Свет упал не так, тени легли не в ту сторону, муха перед глазами пролетела, да всё что угодно. Он встряхивается, отбрасывает лишние глупые сомнения и находит Серёжу, возвращаясь к беседе с ним, а через десять минут уже обо всем забывает, а ещё через десять минут ест вкуснейшие стейки в компании ещё двух классных парней, которые присоединились к ним с Матвиенко, смешно шутят и рассказывают весёлые истории.       Однако вся идиллия и лёгкий настрой мероприятия улетучиваются в тот момент, как после отправленного Кириллу кружочка, где Арсений гордо делится своими успехами в коммуникации с бизнесменами и тем, что уже обзавёлся парочкой друзей, телефон в ответ пиликает сообщением, в котором Загородский просит его больше не пить, а то его «хмельное лицо» видно и в темноте, а лучше вообще ехать домой, пока всё не испортил.       Строчки перечитываются раз десять в надежде, что буквы сложатся во что-то другое, пока Арсений окончательно не сжимает пальцами несчастный айфон, боясь, что ещё немного и тот полетит прямиком в кристально чистый бассейн, а затем он сам кинется за ним следом, только чтобы неистовый огонь обиды и злости в его теле не перерос в настоящий пожар праведного гнева и не сжёг здесь всё к чертям собачьим.       Грудь простреливает диким разочарованием и болью.       Арсений прячет телефон в карман пиджака и осоловело осматривается по сторонам, за локоть останавливает официанта, проходящего мимо с подносом шампанского, и хватает тонкий длинный бокал, залпом вливая его в себя.       Не помогает. Грудь все также дерет от обиды и непонимания, чем он заслужил такое обращение к себе.       Сколько он там выпил за весь вечер? Два бокала? Что ж, дорогой Кирилл, смотри и учись, как поступать не нужно.       Арсений не отпускает от себя официанта, пока не опустошает один за другим все пять бокалов, стоящих на золотом подносе, после чего благодарно хлопает того по спине и, криво улыбнувшись на удивлённый взгляд Серёжи рядом, расстёгивает ещё пару пуговиц на своей рубашке, оголяя грудь и серебряные кулончики, висящие на двойной тонкой цепочке.       Жарко. Плохо. Мало.       По венам стреляет чем-то горючим, едким и колючим, уничтожая последние капли выдержки и терпения. Как вспыхнувший бензин несутся в голове все самые блядские и жестокие варианты мести. Арсений может беспрекословно слушаться папочку и мамочку, может прогибаться под обстоятельства, чтобы избегать конфликтов и ссор, может быть порядочным и правильным, чтобы обольстить всех в угоду нужды, но когда наружу насильно вытаскивают его вторую личность, сучью, высокомерную и горделивую, тем, кто её призвал, лучше бежать не оглядываясь.       Чтобы там ни было, Арсений знает себе цену, и он никому не позволит вытирать о себя ноги, а тем более указывать каким-то примитивным особям, что ему делать. В последнее время Кирилл начал переходить все допустимые границы, и он решительно намерен показать тому его законное место.       Арсений уверенно движется сквозь народ обратно в резиденцию к бару, по пути уничтожая ещё как минимум три бокала шампанского. Он даже не замечает хмуро следящего за ним Антона, когда широкой поступью проходит мимо него и одаривает двух дам по другую сторону игривым взглядом.       Сейчас не до детских шуток.       Кирилл пожалеет о каждом своём слове, написанном в том сообщении.       Больше нет места страхам и смущениям, кто там и как на него посмотрит. Есть только полыхающая и разрывающая грудную клетку обида. Она съедает каждую здравую мысль и все оправдания другим не менее противным поступкам, которые придумывались годами.       Арсению настолько плохо и горько, настолько противно от своей же терпеливости и выстроенных правил, что хочется ежесекундно снести их все до единого, как сносят старые непригодные дома. И дело даже далеко не в этом сообщении. Оно просто стало последней каплей на фоне долгого пренебрежения и холодности с чужой стороны, которые он терпел в угоду бизнеса и отца, считающего, что в отношениях двух парней не может быть любви, только похоть.       «В таких отношениях ты никогда не получишь любви, о которой так мечтаешь. Перестань фантазировать и цени Кирилла, который тебя хотя бы уважает».       Да уж, уважает, конечно. Но насчёт любви отец был прав. В таких отношениях её и правда не будет...       Арсений запивает всепоглощающую горечь внутри себя коктейлями, прося бармена приготовить все, что есть в меню. Пьёт. Пьёт. И ещё раз пьёт. Бесстыже кокетничает с молодым официантом, вызывая на его лице смущенный румянец своими комплиментами, веселит девушек, развязно флиртуя с ними, и впервые чувствует себя свободным за огромный промежуток времени, пусть и отравленным едкими эмоциями. Вот только всего этого флирта недостаточно. Сегодня этого катастрофически мало. Слишком ничтожно для раненого сердца. Вся обида, накопившаяся с годами отношений, просит не просто показать Кириллу, что он может потерять, а уничтожить его, растоптать, вбить в землю, как кол с алым флагом на верхушке.       И Арсений, к своему притихшему в недрах души стыду, знает, как это сделать. Один из гостей, с которыми сегодня познакомил его Серёжа, смотрел на него слишком уж выразительно и любопытно, не как все остальные, а прямо-таки раздевал заинтересованным взглядом. Шульгин Александр — приятный и красивый молодой миллионер, одетый в модный необычный костюм, сшитый в спортивном стиле и безупречно сидящий на его теле, сразу сложил о себе неоднозначное впечатление, прекрасно подходящее, чтобы воспользоваться им прямо сейчас.       Рыбак рыбака, да?       Арсений отправляет окончательно раскрасневшемуся официанту воздушный поцелуй, оставляет на стойке намного больше чем нужно денег за коктейли бармену и шаткой, но уверенной походкой движется во двор, туда, где последний раз видел этого самого Шульгина.       В глазах уже немного плывёт и стелется шикарное пространство вокруг, как и под ногами аккуратный газон, но это совершенно не мешает Арсению дойти до маленького круглого столика на высокой серебряной ножке и изящно облокотиться на его поверхность, всматриваясь в чужое лицо с очаровательной улыбкой. — Скучаешь? — «один тут» он проглатывает в смешке, решив свой удачный шанс на сладкую месть не отпугивать тупыми подкатами. По телу волной разливается приятная слабость, и Арсений сильнее хватается за край стола, завораживая блеском пьяного неба в глазах. — А ты хочешь что-то предложить? — Шульгин явно не дурачок, к тому же вечер близится к завершению, так что, что к чему он понимает сразу, и ни может этим не порадовать и не придать ещё большей уверенности в своей затее.       Саша обхватывает пальцами его локоть, придерживая и не давая завалиться в бок, из-за чего Арсений наклоняется к нему ещё ближе, сверкая искушающим лисьим взглядом.       Как же этот Сашка хорош... В запутавшихся и одурманенных алкоголем и обидой мыслях сразу же мелькают картинки, как эти же крепкие пальцы впиваются в его бедра, как ползут ниже и как... — Мы уже уезжаем, Арсений! — твёрдый голос Антона врезается в томные грёзы как разряд тока в сотни вольт, а его рука, дёрнувшая за предплечье на себя и заставившая вжаться спиной в его тёплую грудь, чтобы он не находился так близко лицом к лицу с Шульгиным, почти отрезвляет и откатывает обратно в реальность. — Чего... — только и успевает заторможено выдавить из себя Арсений, как его уже требовательно волокут в сторону парковочной колоннады из туй, а раздосадованное лицо Саши постепенно отдаляется и вскоре совсем скрывается из виду за зелёной живой изгородью.       Арсений еле успевает перебирать ногами, не поспевая за широким чужим шагом, и пару раз спотыкается о мелкий гравий, рискуя нарваться на поцелуй с матушкой-природой, однако сильные, чуть потные руки не дают ему возможности на такое рандеву.       Только когда здание резиденции окончательно исчезает из виду за углом высокой аллеи, мозги собираются из желеобразной кучи в твёрдоподобное состояние, и Арсений упирается ногами в кирпичную кладку, резко тормозя, вот только не рассчитывает, что Антон повернётся к нему и дернет на себя в этот же момент, из-за чего Арсений теряет равновесие и неуклюже заваливается на него, после падая на колени и втыкаясь носом куда-то ему в живот. — Давай ты потом как-нибудь отблагодаришь, ладно?       В трусах совсем не прохладно! У Арсения даже там горит как в аду от злости. Ещё одного придурошного ему не хватало для полноты картины!       Антон хоть и шутит привычно пошло, однако в его низком голосе совсем нет насмешки, только сосредоточенность и нервозность. Он отстраняется назад и подхватывает его, помогая встать.       Арсений метафорично сплевывает своё возмущение, как первосортный подворотный гопник, комично сдувает с лица волнистую прядь волос и уставляется на того прищуренным внимательным взглядом.       Что только что произошло вообще?       Сказать есть много чего, изо рта так и валит негодование вперемешку с «Какого хрена?», но Арсений, вопреки всем своим шипящим змеям, ничего так и не говорит, открывает рот, но не говорит. Взгляд Антона, прямой, со страной поволокой тревоги, закусанные губы и метающиеся по его возмущенному лицу зелёные глаза — просто не дают произнести и слова. И Арсений лишь бессильно выдыхает, даже не пытаясь объяснить себе эту странность, разворачивается на пятках, чуть ли снова не заваливаясь в туи, и идёт обратно в сторону резиденции.       Ему, блин, надо! — Ну и что ты там забыл? — Антон не даёт сделать и двух шагов, хватает за руку и разворачивает к себе, после сразу же придерживая, потому что развернул слишком резко - самолёты в голове Арсения закружились, как хлопья снега в январе. — Тебя спросить! — язвит тот, ненадолго прикрывая глаза и пережидая приступ головокружения и тошноты. — Я отвезу тебя домой, — устало говорит Антон и аккуратно пытается подтолкнуть его к активным поступательным движениям в направлении своей белой Феррари. — Щас же! — Арсений резко распахивает глаза, встречаясь с умоляющим взглядом зелёных.       Припереться таким бухим домой, к Кириллу, чтобы тот кривился и воротил нос от алкогольного шлейфа, идея, конечно, заманчивая, но абсолютно не того мстительного масштаба, которого хочется расстроенной душе. — Сначала блядки, потом порядки! — выпускает решительно Арсений в нахмурившееся лицо Шастуна и проговаривает со всей имеющейся ненавистью удивительно чётко: — я заставлю его стоять передо мной на коленях и молить вернуться домой. Не сам вернусь - он попросит! — До утра здесь, что ли, будешь торчать из-за него, блять? — вдруг зло цедит Антон, разительно и немного даже пугающее меняясь в лице, когда понимает, о ком идёт речь. Его брови сползают вниз, взгляд темнеет, а пальцы сильнее сжимаются на чужой коже.       Арсений морщится — касание ощущается больновато, и бросает негодующе и чуть сдуто, потому что вид того его и правда пугает: — Я, что, идиот, по-твоему, или похож на Хатико? Пока ты не решил разыграть тут неравнодушного, я почти выбил себе место на ночь... — У Шульгина? — низко рычит Антон, ещё сильнее выжигая в нём глазами дыру и ещё сильнее пугая своей странной реакцией, и встряхивает несильно. — У Шульгина! — движимый неведомой ранее силой обиды, бесстрашно выплёвывает Арсений, подавшись вперёд и смотря горючим взором. — Мне плевать, хоть у кого, лишь бы он понял, что моё терпение не бесконечно, ясно! И на нём свет не сошёлся! И это он не найдёт такого, как я, а я заменю его по щелчку пальцев! — он вытягивает руку и демонстрирует лёгкость этого простого движения.       Антон больше ничего не говорит, только смотрит чересчур серьёзно и хмуро, словно в самую душу забраться хочет или готов прямо сейчас сорваться с места и порвать в клочья кого-то.       Арсений вообще его настрой плохо понимает в данную минуту. Ему проще считывать эмоции и намерения не этого мрачного человека, стоящего перед ним каменным монументом, а привычного Антона, который подкатывает, сыпет пошлыми фразочками, вечно улыбается, шутит и прикалывается в своей манере, но когда лицо напротив вот такое вот суровое и безмолвное, прочесть что-то по нему становится почти невозможно, а то, что лезет в голову — сущий бред. Размякший пьяный мозг Арсения и то это осознаёт. Какое Шастуну до него может быть дело? Они ведь не друзья, чтобы можно было сослаться на типичную заботу. Она естественнее смотрелась бы даже от Сергея, с которым они знакомы часа два.       Фантастика какая-то происходит. — Да отпусти ты меня! Либо помоги, либо свали с дороги! — без задней мысли или намёка грубо кидает Арсений, заебавшись стоять под слишком тяжёлым взглядом зеленых, и, одним движением сбросив с себя чужие навязчивые конечности, снова решительно разворачивается к резиденции.       Вот только в этот раз он и шага ступить не успевает — снова крепко хватают, теперь уже прямо за ладонь, сжимая пальцы в пальцах, и с не терпящей возражения силой тянут к машине. — Поехали, — твёрдо произносит Антон и свободной рукой достаёт из кармана ключи, снимая с Феррари блокировку.       Арсению хочется встряхнуть головой со смешным «Брррр» — настолько ситуация абсурдна, но он лишь стопорится возле открытой перед ним двери и вылупляется на Шастуна, как на полудурка. — Ты хочешь отомстить... этому... или нет, блять? — раздражённо цедит тот, из-за чего-то запинаясь и нервничая.       Ах, вооот оно что...       Арсений деловито и с озарением в глазах усмехается. Как он мог забыть о том, что Антон, вообще-то, целых четыре года мечтает пополнить свой постельный список его именем. Конечно же! Чё это какой-то там Шульгин получит его без очереди. То-то же! А то он всё наивно не понимает, что с тем происходит.       Никакой заботы. Всё предельно очевидно: Антон просто не хочет упустить наконец подвернувшуюся возможность трахнуть его, а заодно и досадить Кириллу. Арсений уже давно заметил, что между теми напряжённые отношения. Хотя ни о какой ссоре, способствующей этой вражде и такой холодности при встречах от вечно всем улыбающегося и дружелюбного Антона, он не знает. — Поехали, — с вызовом бросает Арсений и падает на кожаное кресло. Ему феерически всё равно с кем провести эту ночь, главное, чтобы её отпечаток заставил лицо Кирилла позеленеть от ревности и досады.       Антон шумно и раздражённо выдыхает, залазит на сиденье рядом, заводит двигатель, и они с почти мелодичным рёвом мотора трогаются с места.       Дорога предстоит не близкая, а сидеть в молчании совсем не хочется, так что Арсений заставляет включить музыку, а потом после пары минут пререканий всё-таки открыть крышу. В голову ударяет запах свободы и тёплый летний ветер, панибратски ворошащий волосы в разные стороны, а в груди трепыхается такой восторг и неутихающее желание забрать от этого вечера всё до единой капли, что хочется заорать в голос от переполняющих эмоций.       Почему Арсений позволил забрать у себя вкус такой жизни, если он так прекрасен? Почему позволил удерживать себя в тисках мнимых порядков и чужих маразматичных правил? Почему терпел столько неуважения и упрёков? Почему только к тридцати годам начал здраво понимать, что это все не нормально, вот так вот, по чужой указке...       В груди отдаёт собственной жалкостью, и Арсений встаёт с места, прикрывая глаза и подставляя всё тело ветру, чувствуя, как неистово накрывает облегчением после наконец спавших розовых очков. Он знал, что этот момент когда-то наступит, что когда-то его прижмет настолько, что вся порядочность самоуничтожится. В глубине души он знал и теперь невероятно кайфует от того, что барьер не рухнул в восемьдесят, когда уже ничего нельзя исправить.       Антон ему на этот опасный манёвр ничего не говорит, только сбавляет скорость и внимательно поглядывает, иногда придерживая за штанину, чтобы он не навернулся из салона по ходу движения.       Арсению, если честно, всё равно. На него, на весь мир, на Кирилла, на компанию, на отца, на всех. Сейчас ему, несмотря на горечь разочарования внутри, слишком хорошо, слишком легко, слишком прекрасно, и он пытается насладиться мгновениями свободы сполна, с отвращением и тоской осознавая, что позволяет себе такое поведение только лишь благодаря алкоголю и желанию досадить Загородскому, и как только эти два фактора покинут его бренное тело, все сомнения, так старательно вбитые чужими ртами в голову, вновь стянут его горло плотной верёвкой.       Но это будет потом, сейчас же он выбирает лучшую жизнь.       Феррари притормаживает у чёрных, медленно разъезжающихся в стороны ворот такого же чёрного коттеджа, своими зеркальными окнами и дверями отражающего смородиновое закатное небо. Территория при нём не имеет ничего лишнего, только круглый бассейн, красивую резную беседку и сочный аккуратный газон с растущими вдоль дорожки белыми лилиями, что идеально контрастируют на фоне чёрных стен.       Антон паркуется в стоящем отдельным блоком гараже, где в синем неоновом свете ламп блестят ещё пять машин различных марок, и выходит вслед за Арсением, который первый подскакивает с места и, полный энергии, резво топает в сторону дома, по пути с интересом рассматривая каждую мелочь.       Они с Кириллом живут в трёхэтажном особняке, подаренном отцом на двухлетие их отношений, и пусть выглядит тот помпезно и роскошно, обустроен вовсе не в таком современном и элегантном стиле, как коттедж впереди. — Вот чёрт, — шипит Арсений, когда Антон открывает перед ним двери и пропускает внутрь. Он совсем забыл про Владислава, который, наверняка, до сих пор ждёт его у резиденции. На молчаливый вопрос в зелёных глазах он отмахивается рукой и достаёт телефон, отправляя короткое сообщение своему водителю, чтобы возвращался домой без него. Владислав, к счастью, лишних вопросов не задаёт, всегда выполняя сугубо свои обязанности «отвезти-привезти», и не сует нос в не касающиеся его дела.       Когда Арсений отрывается от телефона, Антона рядом уже не оказывается, и приходится отправляться на его поиски.       Коттедж кажется огромным, несмотря на то, что имеет лишь один этаж. Здесь точно находится больше пяти комнат, две ванные, большая зала с панорамными окнами и невероятно просторная светлая кухня, на которой и обнаруживается хозяин... активно чешущий за ухом огромную рыжую собаку.       Арсений тормозит на входе, настороженно наблюдая, как та, приоткрыв пасть и высунув розовый язык, уставляется своими чёрными бусинками на него, а затем поднимает мордочку вверх к Антону, словно бы спрашивая, что с ним делать. — Знакомься, это Черешня, — говорит тот, улыбаясь тепло, и садится на корточки, чтобы обхватить большую тушку руками и приложиться щекой к мягкой шерсти, прикрывая глаза ненадолго и вызывая у Арсения позорное желание заскулить.       Отчего — не секрет. Невозможно не умилиться, смотря, как обычно весь такой из себя крутой и пафосный Антон Шастун, которого он знает, сейчас сидит возле пушистой собаки, со своими такими же лохматыми из-за ветра кудрями и воссоздаёт одной лишь этой картиной атмосферу уюта и тепла. Подумать только, у него есть собака! — Она не кусается, так что можешь погладить, если хочешь, — Антон поднимается и смотрит на него с такой простой домашней улыбкой на губах, что Арсению хочется заскулить ещё сильнее, но он всё же берёт себя в руки, прокашливается и, сделав два пошатывающихся шага навстречу, оказывается опасно близко к его лицу, тут же превращая эту простую улыбку в нервную. — Я сюда не Черешню гладить пришёл, — елейным голосом оповещает он и всё же, вопреки словам, проводит пару раз ладонью по мягкой рыжей мордочке, после чего снова возвращает взгляд на Антона, смотря прямо и решительно. — Ты сам вызвался мне помочь, так что... — он усмехается, когда тот тяжело сглатывает и опускает глаза на его губы, — помогай. — Считай, что ты уже и так здорово насолил убогому, переночевав у меня. Этого будет достаточно, чтобы его хрупкое эго разбилось, поверь, — отвечает хрипло Антон и крепко перехватывает его руки, не давая им скользнуть с груди ниже. Ладони у него оказываются слишком потные, даже чересчур, но Арсению почему-то не противно. Он растягивает на губах пьяную улыбку. — Мне - недостаточно, — и прижимает их сцепленные руки к своей шее, выбивая из Антона шумный выдох и потемневший взгляд из-за моментально расширившегося зрачка. — Я же знаю, ты меня хочешь, — он медленно двигает их руки к своей груди, чувствуя, как внизу начинает всё сильнее стягиваться и тянуть. Хочется ближе, хочется теснее, хочется сгореть до тла, хочется проверить, так ли хорош Антон на самом деле, как о себе думает, или его смелость и развязность исключительно на словах.       Хочется... — Ты пьян, — голос у Антона слишком трезвый для уже поплавившегося мозга Арсения, а ещё твёрдый и непреклонный. Он одёргивает свои конечности, сразу же как-то неловко вытирая их о штаны, и делает шаг назад. — Тебе противно? — выдыхает тихо и разочарованно Арсений, проследив за его этим движением глазами, и сразу же замирает в пространстве и в нём же теряется. Просторная кухня вдруг становится ещё просторнее, а он сам как будто уменьшается в размере, утопая в её углах. К горлу подходит ледяной ком, а рёбра сжимаются в ужасе.       Кирилл всегда уходил спать от него в другую комнату, когда он по праздникам выпивал хотя бы один бокал коктейля, говоря, что ему неприятен алкогольный запах в постели, с чего он вдруг решил, что Антону будет в кайф переспать с ним таким?       Идиот... Тупица! Придурок!       Внутри всё затапливает беспощадным стыдом и обоснованием своего позора. Провала, пиздеца, безнадёги.       Видимо, лицо Арсения становится совсем безнадежным, тусклым и жалким, раз у Антона на лице появляется некое раскаяние и растерянность, но сдержать эмоции никак не получается, особенно, когда ты пьян.       Арсению хочется исчезнуть.       Поверил в себя, надумал себе что-то про то, что его здесь хотят, а на самом деле Антон мог просто издеваться всё это время над ним, не имея в мыслях ничего, что хотел бы воплотить в реальность. Тем более с пьяным отчаившимся тридцатилетним мужиком без своего мнения и все ещё на побегушках отца.       Идиот! Какой же позор! Хочется раствориться в воздухе или провалиться сквозь землю, только бы перестать чувствовать себя таким уничтоженным и жалким.       Теперь он такой не только в глазах Кирилла, но и Антона, который в этот момент, отчего-то сам не менее встревоженный, открывает рот, чтобы что-то сказать, но Арсений уже стремительно разворачивается и вылетает из кухни. Он теряется в незнакомом пространстве, вписывается почти в каждый угол на пути, чудом не роняет вазу с цветами, уцепившись за тумбу в нахлынувшем головокружении, однако не останавливается, упрямо пробираясь к выходу. Если он сейчас же не покинет этот коттедж, то его испепелит сожалением и горечью, что заполняют всё тело волнами катастрофы.       Когда коридорная дверь спасительным маяком появляется впереди, у Арсения с губ даже срывается какой-то отчаянно-жалобный писк, настолько ему стыдно и тошно за себя, и он почти бежит к ней, готовый затеряться в лесу, как только окажется на улице. Холодная ручка под пальцами сжимается сильнее обычного, летний воздух обдает пылающее от стыда лицо из приоткрытой щели, а потом это всё вдруг резко исчезает. Плеча касается тяжёлая чужая ладонь, разворачивая, а дверь громко хлопает обратно, спина оказывается прижата к металлической прохладной поверхности, лицо же — прямо напротив зелёных глаз, смотрящих так пристально и глубоко, что тело превращается в неспособную устоять жижу и пытается сползти вниз, но даже этого сделать не позволяют. — Мне не противно, Арсений, — говорит мягко Антон, надламывая брови, и пытается поймать его взгляд, но Арсений упрямо закрывает глаза, не выдерживая того, как перед ним всё расплывается и кружится в хаотичном танце. — Арсений... — подбородка настойчиво касаются пальцы, приподнимая его вверх.       Нет! Он не станет смотреть. Нет! Нет! Нет!       Нет?..       Арсений резко и ошалело распахивает глаза, когда на его губах отпечатывается тепло от чужих, прикасающихся так нежно и трепетно, словно он может рассыпаться от одного этого прикосновения. — Знал бы ты, как мне не противно... — шепчет надрывно Антон, рвано и тяжело выдохнув, после чего обхватывает его щеки широкими влажными ладонями и вновь припадает к нему губами, сильно зажмурившись.       Какого...       Стреляет похлеще пробки от шампанского, удара под дых и самого крепкого алкоголя. В груди вспыхивает что-то странное, тёплое, нечто такое масштабное и огромное, что и раньше там ощущалось, когда Антон оказывался рядом, но никогда — так ярко и многогранно. Руки Арсения сами ложатся на его широкую спину, крепко сжимают ткань чёрной байки и требовательно притягивают к себе ближе. Он хватает реальность за горло и страстно впивается в губы того, проникая в рот с языком и превращая несмелый поцелуй в самый настоящий пожар. Тело моментально ведёт в сторону в приливе эйфории, разрывает от крышесносных ощущений взаимной податливости и желания, а горячие ладони, что опустились и сжали его бока, позволяют сойти с орбиты окончательно.       Коридорную тишину разрывает тихий стон, и нет, это был не Арсений, впрочем, тоже чувствующий себя на грани. Антон сам напирает и поддаётся в ответ на его напор так отчаянно и жадно, так жарко и пылко, что складывается глупое ощущение, словно бы жаждал этого всю свою жизнь. Грудная клетка того то бездыханно застывает, когда он проникает в его рот особо глубоко, вылизывая нёбо и язык, то шумно вздымается, стоит ему на миллиметр отстранится и прикусить его нижнюю губу. — Пиздец, Арс... — глухо выдыхает Шастун, опаляя горячим дыханием, и стягивает в кулак его пиджак до побелевших костяшек. — Какой же ты ебаный блядский пиздец...       Арсений довольно улыбается в возобновившийся поцелуй и ловит звёздочки под веками, — как же тот хорошо целуется, мама дорогая, — не обращает внимания на уже саднящие искусанные губы и, накрыв его сжимающие ткань кулаки своими ладонями, сбрасывает с их помощью свой пиджак прямо на пол. В штанах становится тесно, возбуждением накрывает так мощно, что одного только поцелуя становится катастрофически недостаточно для решения этой проблемы.       Антон считывает желание большего в его ещё сильнее охмелевших глазах, когда отрывается от губ и одаривает затуманенным, абсолютно поплывшим взглядом. Он утыкается носом в его шею, ничего не делая, просто рвано дыша и явно успокаивая разбушевавшийся сердечный ритм, а руками бесстыже и с напором ползёт все ниже и ниже по телу, отсчитывая его ребра, очерчивая изгиб талии и бёдер, пока не оказывается там, где нужно и не сжимает возбуждение через ткань шёлковых серебряных брюк, вынуждая Арсения протяжно выпустить воздух в тонком стоне. — Блять... — чуть ли не впервые выругивается тот вслух и чувствует, как по шее расползается чужая усмешка.       Антон оживает, недолго ведёт носом по его нежной коже, вдыхая её в себя шумно и глубоко, затем открывает рот и ползёт по ней уже приоткрытыми губами, где-то прихватывая и втягивая в себя, ладони перемещает и сжимает уже его задницу.       Арсения почти трясёт от приятных ощущений и желания, желания и ещё раз желания продолжения, и только он хочет об этом не двусмысленно намекнуть, толкнувшись своим пахом в заметно топорщащийся чужой, как губы и руки Антона пропадают с его тела, а сам тот с протяжным выдохом и пошатнувшись, хотя не выпил за вечер и бокала, делает маленький шажок назад. — Арсений, — тяжело, чуть ли не захлебнувшись своим же сбитым дыханием и прикрывши глаза, произносит он, — ванна к твоим услугам, вторая по коридору. То есть, — он распахивает глаза всполошено в следующую же секунду, — это не к тому, что тебе нужно помыться, просто с вот этим, — Антон очерчивает глазами его возбуждение, — тебе придётся разбираться самому и! — он выставляет палец, не давая Арсению что-либо сказать, — не потому что мне не хочется, а потому что ты пьян, но, — снова не даёт вставить и слова, — это не значит, что мне противно, просто... я так не могу.       Арсений, даже будучи пьяным и плохо соображающим от развернувшихся секунду назад ласк, смотрит на него молча и внимательно, уже достаточно хорошо и чётко понимая, что с проблемой в трусах ему не помогут. — Ладно, — пожимает он плечами слишком обыденно и легко для своего тотального разочарования. — Арс, — Антон не даёт ему пройти в ванную комнату, преграждая дорогу и смотря трогательным взглядом, — пойми, я не хочу, чтобы это произошло вот так... Не хочу, чтобы на утро ты пожалел о случившимся и проклинал меня до конца жизни. — Я понял, Антон, не дурак, — спокойно и почти трезво отвечает Арсений, залипнув на чужих пухлых и влажных губах, к которым отчего-то нестерпимо сильно хочется прижаться вновь. Странное желание. Непонятное. Он ещё никогда не ловил светлячков перед глазами, когда целовался с Кириллом, ни разу не стонал в его рот от того, как хорошо, не боялся, что в какой-то момент задохнётся и уж тем более не чувствовал внутри то... что-то сильное и большое, встряхивающее все органы внутри, как ребёнок погремушку. — Непонятно только, когда ты стал таким принципиальным, — бросает Арсений не в упрёк, а скорее задумчиво и сам себе, вспоминая, как с общих тусовок, куда он приходил вместе с Загородским, Антон почти сразу же после их появления уходил пьяный вдрызг с такими же пьяными барышнями или парнями. — Ванна там, — говорит с какой-то странной и немного жестокой интонацией Шастун, сжимая губы в одну полоску и уходя с дороги в сторону кухни.       Арсений проводит его недоуменным взглядом и идёт в указанную сторону. Пока плещет в лицо холодной воды, думает лишь о том, что он всё-таки где-то дурак, потому что ему явно на что-то намекают, но он упорно не желает это осознавать, воспринимать всерьёз и всячески избегает озарения. Сколько ещё получится бегать — не известно. Но поддаться глупым мыслям в голове и дать им хотя бы маленькую возможность сформироваться — кажется ещё более наивной и нерадивой идеей.       Ну какие, мать его, чувства? Ну серьёзно?       Он выпрямляется и смотрит на свое лицо в подсвеченное неоновой протяжкой зеркало. Всё бы ничего, вот только от Антона нехило так кроет. И самого Антона явно тоже... ещё как кроет.       Арсений облизывает свои красные губы и закусывает нижнюю, вспоминая, как её ещё томительнее и слаще прикусывал сам Антон, как жался теснее и ближе, как сполошенно дышал в кожу, как цеплялся за него пальцами и как горячо обхватывал его член через тонкую ткань брюк, после чуть ли ни в унисон простонав вместе с ним. Живые картинки в голове и возможности их продолжения совершенно не помогают сбить жар с возбужденного тела, однако всё не было бы так печально, если бы помимо пошлостей он не плавился вдвойне от чужого кончика носа с маленькой еле заметной родинкой, оказавшейся наконец достаточно близко, чтобы её рассмотреть, трепещущих ресниц, обрамляющих темно-зелёные блестящие глаза, розовых губ, нижняя половинка которых особо пухлая и мягкая, и светлых кудрей, щекочущих лицо...       Господи, да что с ним?       Арсений наклоняется и ещё пару раз плещет себе в лицо холодной воды, пытаясь сбить градус воспоминаний. Тупой алкоголь, съеби нахуй! Всё это какая-то фигня, ерунда, недопонимание. Не может быть у него в голове таких чувств и мыслей по отношению к Антону!       Эмоции шакалят — вот и всё. День сложный — вот и всё. Куча шампанского в крови — вот и всё. Кирилл его довёл до ручки — вот и всё. Он изменил ему, получается — вот и... Нихуя себе!       Арсений хватается обеими руками за чёрную керамическую раковину с серебряным ободком и опускает голову вниз, уставившись немигающим взглядом в слив.       Пиздец.       Он... Он ему изменил. Он действительно изменил своему парню спустя пять лет отношений... Не идеальных, немного токсичных, но всё же отношений... А самое страшное в этой ситуации, что в тот момент, как он целовался с Антоном, уже решительно готовый к большему, у него даже не проскочило и мысли о том, что он что-то делает неправильное. Плохое. Мерзкое. Всё это было настолько естественно и хорошо, что Арсений вообще забыл о наличии Загородского в своей жизни, обиде на него и прочей земной суете.       Ахуеть.       А-ХУ-ЕТЬ!       Арсений бессильно прижимается лбом к двери, протяжно выдыхает, закрывая глаза и не понимая, ненавидеть ли ему себя за испытанные чувства или же попытаться разобраться, почему так произошло. Интересно, чувствовал бы он то же самое, если бы всё-таки поехал домой к Шульгину? — Арс? Ты там в порядке? — обеспокоенный голос Антона за дверью заставляет вздрогнуть и сразу же убрать лоб от её поверхности.       Арсений, одернув себя, открывает дверь как есть, не пытаясь уложить растрепанные волосы или хотя бы убрать со своего лица сложное мученическое выражение. Сил нет уже ни на что.       Антон, вопреки различным ожиданиям, реагирует максимально ужасно, как только оглядывает его, стоящего на пороге, с ног до головы: он смотрит нежнюче с ласковыми лучиками-морщинками у глаз, а кончик его губы еле заметно тянется в сторону.       Арсению хочется развернуться и утопиться в унитазе.       Он чувствует, как от этого долгого садистского взгляда у него краснеют даже сраные пятки, и поэтому кашляет, всё же неловко зачёсывая упавшие на лицо чуть растрёпанные чёрные пряди за уши.       Невыносимо.       Невыносимо понимать, что Кирилл на него так никогда не смотрел... Собственный парень никогда не смотрел на него так, даже на обнажённого, как смотрит сейчас на него лохматого Антон. — Пошли, покажу тебе, где ты будешь спать, — Шастун отмирает, прочистив горло и явно сам себя отчитав за этот некий ступор, после чего отходит в сторону, чтобы дать ему пройти в коридор, но внезапно раздавшаяся мелодичная трель откуда-то из его недр заставляет обоих прислушаться. — Твой телефон, — Антон дёргается, в пару шагов подходит к вешалкам и, достав из кармана пиджака айфон, только собирается нести его Арсению, как стопорится на месте, когда случайно кидает взгляд на светящийся экран блокировки. Лицо его снова уловимо меняется. Оно моментально мрачнеет и напрягается так, что, кажется, шевелится каждая венка под кожей, и Антон, бросив какой-то раздражённый взгляд в сторону, всё же возвращается к ванне, отдавая его владельцу. — «Любимый», — произносит он едко и закидывает руки в карманы серых спортивных штанов, в которые переоделся, пока Арсений приводил себя в порядок.       Да, действительно, звонит «Любимый», записанный так собственноручно не любимым.       Арсений неловко косится на экран и только хочет сбросить вызов, как Кирилл сам бросает трубку, но зато следом пишет кучу гневных сообщений в духе «где тебя носит» и почему водитель вернулся домой без него. Айфон пиликает укоризненными уведомлениями не переставая, а Антон рядом чешет нос и выпускает язвительный смешок: — Истеричка. — Конченый, — шипит зло и согласно Арсений и полностью отключает телефон, заведённо выдыхая и чувствуя, как снова начинает потряхивать от злости. — Пошли, как говорили наши предки: «Утро вечера мудренее»... и бодрее, и свежее, и дальше по прилагательным, — Антон хватает его за плечи, массируя, и аккуратно направляет в сторону одной из спален. — Прям так говорили? — чуть ли не блаженно простонав, расслабляется Арсений под его умелыми пальцами. — Ну, я немножко от себя добавил, — тихо смеётся Антон.       Комната, в которой расстелена кровать, оказывается супер уютной и красивой. Выполнена в серо-синих тонах с идеальной планировкой и сочетанием мебели. Ничего лишнего, но и нет той холодной отстранённости, намекающей, что в ней бывают не часто — много маленьких деталей придают пространству особенное тепло и атмосферу.       Арсений бы с удовольствием рассмотрел тут всё тщательнее, но он слишком сильно устал и эмоционально потрепался за сегодняшний день, так что, когда доходит до кровати, сразу же плюхается в неё лицом, недовольно мыча на слова Антона о том, что он сейчас принесёт ему одежду, чтобы переодеться.       В итоге, даже если сменку ему и принесли, Арсений этого уже не видит, потому что отрубается моментально, стоит только прикрыть глаза.

...

      Сначала — тьма, потом — боль. Таково утро после пьянки.       Голова гудит, будто внутри поселился сумасшедший оркестр, играющий туш с перфоратором и кастрюлями. Арсений приходит в себя медленно: моргает, трёт лицо, пробует открыть глаза — и тут же жалеет. Свет! Слишком светло! Как же светло!       Продрать веки получается раза с пятого, и то с протяжным мычанием и долгим привыканием к утренней яркости.       Арсений вздыхает, ворошит руками волосы и осматривается по сторонам в сонном прищуре. Комната вокруг, если не брать тот очевидный факт, что чужая, вырезана словно из журнала с самыми последними трендами дизайна: стены отделаны дорогими сине-серыми панелями, мягкие обои с геометрическим узором едва заметно поблёскивают при дневном свете, высокий потолок с вычерченными рисунками, а с ним — люстра... да даже не люстра, облако из стеклянных капель, дождившее роскошью прямо на голову, шторы — плотные, шелковые, цвета мокрого асфальта, откинуты в сторону. Сквозь них льётся наглый утренний и безжалостный свет. Всё остальное в благородных холодных тонах: диван в серо-синем бархате, ковёр, мягкий, похожий на туман, разбросанный по полу, и стеклянный стол, а рядом валяется чей-то пиджак. Тоже дорогой. Точнее, не «чей-то», пиджак явно его, и не «валяется», а вполне себе аккуратно висит на стуле, переливаясь особой серебряной тканью. — Епта! — выругивается Арсений, хватаясь за грудь, когда сбрасывает с кровати ноги и тут же натыкается на пронзительный взгляд маленьких чёрных обсидианов.       Собака. Большая. Рыжая. Вся как один сплошной клок солнечного меха. Она сидит напротив, прямо на ковре, как сфинкс из рекламы дорогого корма, и молча смотрит на него. Смотрит внимательно, не моргая, с лёгкой осуждающей ноткой, будто тоже пытается понять, что он тут делает.       Арсений приподнимается, морщась. Пиздец. Его ночью, что, раздавил асфальтоукладчик? Ещё и это противное ощущение во рту, как будто он вчера ел деньги, запивал их шампанским и закусывал мрамором... Ну что-то такое.       Похмелье гремит в голове, как в пустой коробке, но по мере того, как наступает бодрость, эта самая пустая коробка мигом заполняется воспоминаниями.       Ебучий случай! Это ж что он вчера вытворял... Какой позор... — Сука, — Арсений, с приподнятыми в ахуе бровями от самого себя же, шлепает босыми ногами к двери. По пути заглядывает в зеркало, ужасается, затем расстраивается, что не проснулся сразу красивым, как в кино, и на цыпочках бежит в ванну, сполоснуть рот освежителем и хотя бы немного придать себе человекоподобный вид.       Закончив с водными процедурами наравне с угрызениями совести по поводу всей его вчерашней бравады, Арсений останавливается перед закрытой дверью и прижимается к ней лбом. Перед ним встаёт страшный выбор: трусливо сбежать и всю оставшуюся жизнь не смотреть в лицо Шастуну, с достоинством принять этот бой и выйти с гордо поднятой головой навстречу зелёным глазам или же сразу податься в монастырь на перевоспитание. Хотя последний пунктик и так с ним сделает отец, когда узнает, что произошло. А он точно узнает, потому что вчера много кто видел, как Антон тянул его в сторону парковки.       Заебись.       В итоге, так и не удовлетворившись ни одним из вариантов, Арсений решает просто открыть двери. Просто открыть двери, а там будь что будет, пусть стены судят. Он дёргает ручку и выходит в коридор, опасливо озираясь по сторонам. Никаких звуков, хотя бы намекающих на присутствие в доме кого-то ещё, нет, и поселяется робкая надежда, что Антон уехал в компанию или куда-то по делам.       Арсений тихо крадётся вдоль стены, прислушиваясь к дому, и замирает у её края, там, где начинается зал и где на широком белом диване сидит Антон, с сосредоточенным видом печатающий что-то в макбуке. На нём — песчаная рубашка и чёрные широкие штаны, пару колец на пальцах и бесподобное жемчужное ожерелье на шее.       Вот же ж...       Невозможно не зависнуть на всём этом безобразии. Свеж, молод, красив, привлекателен, богат и чертовски добр. Ну куда ещё хуже? Сидит весь такой из себя серьёзный, работает над чем-то, хмурится иногда, отвлекается на телефон, сверяя что-то, и разглядывающему его Арсению совершенно непривычно видеть его таким. Он привык, что Антон всегда весёлый, шутящий, подкалывающий и безответственный, а тот, оказывается, может быть до потери пульса чутким, заботливым и нежным. Да ещё и с собакой. Да ещё, мать его, с собакой! Это как будто бы ещё плюс сто баллов сверху к уже имеющимся «сто из ста».       Дышать почему-то с каждой минутой становится тяжелее. — Здравствуйте! — Йёб вашу мааать! — второй раз за час Арсений ловит у глотки своё сердце, возвращая его обратно, когда почти у уха раздаётся весёлый женский голос. Он ненадолго прикрывает глаза, а когда открывает, встречает на себе уже две пары внимательных взглядов. — Антон Андреевич, я вам там всё приготовила, пойду уже, ладненько? — пухлая женщина широко улыбается, делая пару шагов в зал и снимая с шеи фартук. — Да-да, конечно, — слегка растерянно выговаривает Антон и, закрыв макбук, поднимается с места. — До завтра! А вы меньше подглядывайте, голубчик, — незнакомка забирает вещи со шкафа и усмехается, глядя на раскрасневшегося Арсения, — авось не будете так пугаться. Всё, мальчики, доброго денёчка!       Она выходит, дверь за ней автоматически плавно закрывается, а Антон подходит ближе, и Арсений только с такого расстояния замечает его расстроенный чем-то взгляд и тёмные круги под глазами. Не спал всю ночь, что ли? — Это Аглая. Она там наготовила всего, если хочешь... таблетки тоже есть, если голова болит, — говорит бесцветно Антон и почти на него не смотрит, — если тебе уже пора, то иди, не смею задерживать. — Да... — неловко тянет Арсений, тоже стараясь на него лишний раз глаза не поднимать, а особенно на его губы, которые он вчера почти выучил до миллиметра. — Я лучше пойду... Я и так доставил тебе лишних хлопот. Извини за весь этот... — Не извиняйся, — твёрдо осекает Шастун, подняв голову и так же тяжело на него взглянув. Что-то в его зелёном зрачке раздирает слишком глубоко. — Я сам тебя сюда привёз, — смотрит долго, мучительно долго, и бросает тихо, слишком уязвимо, чтобы даже стены не услышали: — не хотел - не брал бы. — Да, прости, — извиняется на автомате Арсений, просто не зная, что ещё ответить, и чувствует свои горячие щёки. Вчера он был красноречив и остр на словцо, поддавался желаниям, вытворял всякие глупости и не парился по поводу последствий, а сейчас ему даже глаза поднять стыдно. Хотя жутко хочется. И глаза поднять, и к губам прильнуть, и обнять... Почему, зачем и как так вышло, всё ещё остаётся загадкой. — Насчёт... эээ... поцелуя... — робко произносит он, сам не до конца понимая, что собирается сказать, наверно, попросить, чтобы это осталось втайне, но обрывается резко, сам поражаясь своим мыслям.       Какая уже к черту разница? Узнает Кирилл или нет. Тот для него уже как серая закончившаяся краска. Брать её в руки после разноцветной палитры совершенно не хочется.       Арсений, всё ещё удивляя сам себя, проводит параллель, сравнивая Антона с художником, разукрасившим его серый мир.       Это почти пугает. Раньше он бы ни за что такое о нем не подумал. Однако это было до того, как они поцеловались.       Антон долго молчит. Только смотрит. Так же долго. Томно, тоскливо. Арсению уже страшно даже мельком на него взглянуть, потому что он каждый раз находит в его глазах что-то, что не укладывается в голове. — Это того стоило? — выдыхает Шастун спустя какое-то время и так пытливо, чуть взволнованно вглядывается в его лицо, что мерещится, словно от ответа зависит его дальнейшее существование. — Да, — сразу же отвечает Арсений, не взяв себе и минуты, чтобы подумать. Потому что думать тут бессмысленно. Он никогда ещё не испытывал столько, сколько испытал от одного лишь поцелуя. Он может сколько угодно врать себе обо всем остальном, но тут все слишком очевидно, чтобы даже попытаться.       Лицо Антона сразу же светлеет, спадает некая пелена нервозности, а в зелёных глазах заметно проясняется. Он вообще разом весь словно бы обмякает, расслабляется и не смотрит уже так отчуждённо и беспросветно, что не может не выбить дыхание из лёгких.       Арсений разглядывает его и понимает, что тонет, где-то внутри у него что-то стремительно тонет, расплёскиваясь и пуская приятные импульсы по телу.       Антон невероятно красивый. Вот такой — без пафоса, пошлого флирта и деланной маски весельчака. Такой, какой есть, он невозможно красивый, и невозможно устоять перед ним. — Простишь ему всё и вернёшься? — спрашивает Шастун с колючей досадой, и от его голоса остаётся горьковатый привкус на языке. Он даже не спрашивает, из-за чего они поссорились, не допускает и мысли, что это может быть вина самого Арсения, что ещё сильнее плавит и множит чувства внутри. — Я... — «не знаю» Арсений не успевает договорить, потому что в дверь громко стучат. Не звонят в звонок, а натурально бьют кулаком по металлу, словно желая его снести.       Антон хмурится, в пару шагов преодолевает расстояние и, даже не взглянув в экранчик видеонаблюдения, толкает дверь вперёд.       На пороге оказывается Загородский. Собственной персоной. Как и всегда до ужаса опрятный и одетый с иголочки. Его волосы идеально зализаны назад, белая рубашка разглажена так, что не найдётся ни одной вмятины, и только лишь красные щёки и рассерженный взгляд из-под прозрачных очков не вписываются в эту отутюженную картину. — Собирайся, — старательно спокойно произносит тот и совсем не глядит на Антона, будто бы того и вовсе здесь нет. — Пойду заберу телефон, — безэмоционально отвечает Арсений и, кинув виноватый взгляд на Антона, видит, как тот усмехается, опустив голову. — А как же «пусть на колени встанет»? — тихо, почти себе под нос, говорит Шастун.       Никак. Арсению нечего ответить. Он идёт широким шагом в комнату, в которой спал, и поджимает губы раздосадованно. Да, он помнит, как сказал, что вернётся домой только после того, как Кирилл станет перед ним на колени и будет умолять его об этом, но обстоятельства сложились иначе. Устраивать здесь ссору и выяснять отношения прямо на глазах у Антона — не хочется от слова совсем. Он уже и так достаточно опозорился перед ним за всё это время. Арсению нужно как следует разобраться с тем, что творится у себя в голове, устаканить всё, разложить по полочкам и только после этого что-то решать. Его всегда так учили. Сначала подумать, потом сделать.       Подумать — потом сделать. Подумать, подумать, подумать.       Арсений повторяет себе эти слова как мантру, боясь, что от одного лишь появления Кирилла стал настолько заведён, что не выдержит и на очередном колком слове каааак вмажет ему, обеспечив тем самым их семейному стоматологу работы на месяц вперёд.       Терпение лопнуло ещё вчера, как шарик, в который пять лет беспрерывно дули. Он глупо надеялся, что отпустит ситуацию, переспит с ней, разглядит со всех сторон, а утром проснётся трезвый, и, как по волшебной палочке, всё вернётся на круги своя — вот только чуда не случилось.       Антон ненамеренно показал ему, как может быть по-другому, и никакие «круги своя» больше не хочется. С Кириллом ему вообще больше ничего не хочется.       А судьбе всего-то нужно было дать ему увидить разницу.       Арсений останавливается у выхода из комнаты, когда к нему подбегает попрощаться Черешня. Он треплет её вдоль всего тела руками и грустно улыбается. — Береги его, наливка. Он у тебя слишком хороший.       Собака виляет хвостом и то садится на лапках, то привстаёт, явно показывая, что почесушки ей пришлись по душе.       Арсений ещё пару раз гладит её по голове, после чего встаёт и идёт к выходу, только сейчас замечая, что ни Антона, ни Кирилла у закрытых дверей уже нет. Он в недоумении, куда те делись, подходит ближе, и, прильнув лицом к глянцевой поверхности, вдруг слышит голос Загородского, отдалённый, но громкий и сочащийся пренебрежением. — ...ну нужно же и тебе порадоваться в конце концов. Ждал-то ты долго небось. Ну и что? Как оно? Хороша задница?       Арсений чувствует, как внутри вспыхивает отвращение и злоба, и он с силой сжимает телефон в руках. — Только ты не думай, что это что-то значит. Он ветреный и сам не знает, чего хочет. Решил просто таким образом мне досадить, а ты и рад был воспользоваться, да? Вот только это ты скорее здесь использованный. Мы-то домой приедем и всё уладим, как и обычно, а вот ты как был один всю жизнь, так и продолжишь быть.       В сердце ударяет болючий импульс. Арсений морщится. Опуститься до того, чтобы намекать на отсутствие у Антона родителей — это уже даже не красный флаг, а красное небо над головой. Какое же ничтожество...       На пару секунд за дверью воцаряется полнейшая тишина, слегка подёргавшая за нервы, после чего слышится голос Антона, на удивление спокойный, чуть насмешливый и полный снисходительного презрения: — Какой же ты жалкий. Чёрт, но дуракам и правда везёт... — с сожалением заканчивает он, и слышится щелчок дёрнувшейся ручки, а единственное, что успевает Арсений, прежде чем Антон появится перед ним, так это сделать торопливый шаг назад.       Они встречаются глазами. В зелёных — сочувствие и горькая усмешка, не желающая принимать его выбор, в голубых — тонна раскаяния и, возможно, некой безмолвной просьбы понять. — Иди, Арсений, — выдыхает тихо, но с отчётливыми приказными нотками Антон, когда их гляделки затягиваются, — а то я за себя не отвечаю, — и проходит мимо него, скрываясь в зале.       Арсений прикрывает глаза, протяжно выдохнув, и решительно дёргает двери, выходя на улицу.       Летнее солнце тут же согревает лицо своими лучами, но поддаваться всей этой теплоте в данный момент нет ни малейшего желания. Лучше бы шёл гребаный дождь. Ливень. Град. Так было бы под стать грозовому настроению.       Арсений всю дорогу до дома молчит. Он только слушает. Обвинения, укоры, предупреждения, угрозы, насмешки — и всё по ебаному кругу.       Осознание прошибает резко: Кирилл ведь всегда был таким. Это просто он, Арсений, вырос и изменился. Пока он пытался быть «удобным» и вёл себя как подобает послушному мальчику, слушался команд и не подавал голос, его чесали за ушком и хвалили, но как только хвост перестал поджиматься и свобода на языке стала сродни наркотику, вкусить который с каждым днём становилось всё нужнее, Кирилл показал себя во всей своей абьюзерской красе.       Арсению просто смешно. Смешно, что он даже не был влюблён в него никогда, но всё равно умудрился не заметить первые звоночки. Загородский же оказался увешан красными флагами с ног до головы, как новогодняя ёлка мишурой.       Когда они подъезжают к дому, Арсений, так же не проронив и слова, выходит из машины. Не ноги им движут, а принятое по пути решение. Твёрдое. Безапелляционное.       Он подумал, у него было время, а теперь будет делать.       В доме его уже встречает отец, — Кирилл сто процентов позвонил по дороге к Антону и пожаловался, — и смотрит своим тяжёлым недовольным взглядом, как делал это с самого детства, когда он его разочаровывал. Спектакль, давно разыгрываемый по одному и тому же сценарию.       Тошнит.       Сколько Арсений себя помнит — он всегда старался. Слушался. Учился на «отлично». Шёл по плану. Вставал ровно, говорил чётко, держал спину прямо. Он был лучшим сыном, воспитанным под мерку отца, человеком с идеальным будущим в корпоративной империи...       В этот раз Арсений не поддаётся, хотя и сам пугается своей такой решительности, толкающей его на какие-то сумасшедшие вещи. Он проходит мимо, молча, будто отца и его тяжёлого взгляда и вовсе нет, только предательские мурашки несутся по его спине, думая, что корабль неминуемо потонет.       Нет. Не в этот раз.       Сегодня всё будет по его указке. Собственной. Ещё вчера утром он бы никогда не решился на такое, но Антон своим спонтанным поцелуем и бережным отношением к нему словно бы изменил в нём все настройки. В корне.       Арсений собирает вещи быстро. Много не берёт. Только всё самое необходимое на первое время. Отец с Кириллом смотрят на это с нескрываемым насмешливым скептицизмом, что задевает сильнее всего. Будто он ребёнок, ни с того ни с сего заявивший, что отправляется в кругосветку. Вот только ему скоро тридцать, и он нихуя не ребёнок.       Их взгляды — как иглы под кожу. В них всё то же, что и обычно: «Ты не справишься», «Ты ошибаешься», «Ты всех подведёшь». В нём не замечают взрослого мужчину. Только того мальчика, который в десять лет впервые сказал, что хочет играть на сцене — и увидел, как отец, не моргнув, раздавил его мечту, словно мусор под своей дорогой обувью.       Осточертело репетировать чужую пьесу.       Только когда эти двое понимают, что намерения у Арсения серьёзные и он ни капельки не шутит, что уходит не в истерике, не в слепом протесте, а осознанно, по-взрослому, разгорается самый настоящий скандал, под конец которого отец под убийственно непреклонным взглядом голубых глаз с дороги всё же уходит, но ставит ультиматум, что как только он выйдет за порог — ни денег, ни банковских счетов, ни остальных привилегий его империи ему не видать.       «Хорошо», — с лёгкой, пусть и немного кривоватой от боли усмешкой, отвечает Арсений и хлопает дверью, а вместе с ней и захлопывает какую-то часть внутри себя для этого человека.       Он не думал, что отец поймёт его, нет, но надеялся, что все же попытается выслушать.       Арсения не волнуют ни деньги, ни счета, ни богатства. Он уже давно не сидит у папеньки на шее в разрез убеждениям того. Реклама в инстаграме, собственный бренд одежды, скромное ателье с командой специалистов, фотосессии для других брендов и даже игра для души в театре приносят ему стабильный доход уже как года три. Да, не такой роскошный, чтобы позволить купить себе новый трехэтажный дом, но вполне себе достаточный, чтобы прожить и без наследства.       Обидно лишь за то, что его не поддержали. Не поддержали, по сути, самые близкие люди — родители. Мать пусть и не будет осуждать, но всё равно не пойдёт против слова отца.       Арсений впервые один. Впервые сам. Впервые против всех. Но он не позволяет себе поддаться тревоге, не позволяет сомнениям затуманить голову. Он не вернётся, даже если придётся бомжевать на вокзале, наоборот, он всеми силами будет стараться доказать, что способен к самостоятельной жизни.       «Давно пора», — так сказали бы все его знакомые, что придаёт ещё большей уверенности.       «Не глупи, Арсений», — с такими словами выбежал за ним Кирилл, хватая за руку. — «Давай все обсудим, что ты как маленький?! Вернись в дом, поговорим нормально!»       «На колени встанешь - вернусь», — сказал ему Арсений и замер, смотря твердым, снисходительным взглядом.       «А ещё что мне сделать? Корону свою из говна и палок сначала сними», — услышал он насмешливый ответ.       Арсений на это лишь усмехнулся, развернулся и пошёл прочь. Он прекрасно знал, каким будет ответ, просто хотел убедится, что прав.       После он едет в отель. Едет на машине, которую отец подарил ему на день рождения, и надеется, что тот не настолько мелочный, чтобы забрать и её.       В отель он едет не потому, что у него нет друзей и ему не у кого остановиться, ему просто хочется побыть одному. Без вопросов, разговоров и сочувствий. Ему нужно всё устаканить и как следует подумать, что делать дальше.       Отель оказывается именно таким, каким и должен был быть в подобный вечер: не слишком роскошным, чтобы тешить самолюбие, и не слишком убогим, чтобы почувствовать себя проигравшим. Чистый номер, приглушённый свет, большое окно с видом на ночной город — словно специально подобранные декорации для внутреннего перевоплощения.       Давно он такого не чувствовал. Здесь его никто не ждёт, никто не оценивает и не смотрит. Здесь — просто стены, кровать и окно в ночь, и если именно так ощущается свобода, то Арсений теперь вгрызётся в неё зубами и не отпустит.       Он закрывает за собой двери, кладёт на пол сумку и прикрывает глаза. Это всё немного непривычно. Ни голосов за стеной, ни шагов отца, ни шума кипящего дома с его бесконечными задачами, звонками, обязанностями. Только собственное дыхание и далёкое гудение кондиционера. Внутри странное, плотное ощущение, что он наконец-то вошёл в себя, в своё тело, сознание. Не прыгнул отчаянно в бездну, не сбежал, сверкая пятками, не сорвался спонтанно — а выбрал. Осознанно, хладнокровно, нарочно. Совсем чуть-чуть хочется смеяться. Потому что легко. Потому что в груди больше не давит то, что давило на протяжении больше десяти лет, когда Арсений полностью созрел морально и начал тянуться к самостоятельности. Потому что в голове ясно. Так ясно, что даже не верится. Он думал, что ощутит потерянность. Скованность. Нерешительность и полное незнание, что делать дальше, но этого нет. Он прекрасно знает, что и как ему делать, знает, с чего начать, знает, как поступит и каким будет следующий его шаг. Он знает, и от этой уверенной, полностью своей дороги впереди невероятно тепло и счастливо, как не было ещё никогда.       Он не был безденежным мальчиком, драматично бросившимся в пустоту. Он не был зависим от отца, как тот себе придумал. Просто всё это время, под маской послушания, Арсений выстраивал своё маленькое, упрямое "я", которое жило, дышало и развивалось, пока снаружи он играл роль наследника.       Сейчас же маленькое "я" выросло, поумнело, и больше не хочет прятаться в тени.       У него есть база. Есть опыт. Есть голова. Есть чувство вкуса, взгляд на мир, язык, которым он умеет говорить с людьми, есть ум, есть красота. А главное — у него теперь есть свобода.       Он справится. На зло отцу, Кириллу, всем, кто в него не верит.       И Арсений, глядя в окно на полыхающую Москву с гордо поднятой головой и давая ей обещание, всё-таки смеётся.

...

      Август начинается так, как начинается только август — с мягкого золотистого света, ленивого ветра и тёплого воздуха, который ещё не выдохся от лета, но уже стал чуть более прохладным и напористым. Утро ползёт по стенам студии тёплыми бликами, заглядывает под стол, чешется о кирпичную кладку и, в целом, ведёт себя как дома.       Арсений сидит на небольшом аккуратном балкончике в простой белой футболке, босыми ногами на холодной железной перилке и с кофе, который был бы горячим, если бы он не тупил последние двадцать минут, уставившись в никуда с видом просветлённого монаха. Однако ему нравится вот так вот просто сидеть и смотреть, как просыпается город. Как на улице кто-то уже поливает цветы, как дети тащат за собой велосипеды, как случайные прохожие идут не спеша, в шортах, в разноцветных, не подходящих к ним футболках — будто август сам позволяет замедлиться и разрешает не быть идеальными.       Арсений глубоко вдыхает ощущение жизни. Простой. Настоящей. Своей.       По правде говоря, он не был на сто процентов уверен, что ему хватит сил, но вот он, всё такой же, но теперь в своей студии, со своей работой, со своими утрами и хлопотами. Прошёл всего месяц, а он как будто прожил несколько лет. Не в календарном смысле — во внутреннем.       Прошёл месяц, и он всё ещё жив. Более того, не просто жив, а вполне себе функционирует, ест овсянку, платит по счетам и не звонит отцу с криком: «Я передумал, возьми меня обратно, я буду вести отдел логистики, только не оставляй меня наедине с этими счётчиками и стиральной машинкой».       Да уж.       С утра он и сам не верит, насколько по-другому теперь живёт. Встаёт рано и не потому, что надо, а потому, что хочет успеть больше. Потому что энергия прёт и прёт, потому что всё интересно, всё ярко, всё хочется попробовать. Умывается холодной водой, заваривает крепкий кофе и выходит на небольшой балкон своей новой студии, которую недавно снял на юге города. Студия — светлая, с высокими потолками, большими окнами и старым кирпичом в интерьере, как он и мечтал, собрала в себе сочетание лофта и уюта. А самое главное, это только его пространство. Где можно громко материться вслух, если уронил ножницы, можно сидеть хоть полуголым, хоть голым за ноутбуком и, если хочется, устраивать танцы под Prodigy прямо посреди комнаты.       Он уже даже договорился с владельцем — через пару месяцев, если всё будет идти так же стабильно, как сейчас, он её выкупит. Планы уже есть.       Иногда, конечно, Арсений всё ещё просыпается по привычке с лёгким комком под рёбрами — как будто опаздывает на важную встречу, на завтрак с отцом, на подписание какого-то контракта, которого он и касаться-то не хотел, но теперь тревога уходит так же быстро, как приходит, растворяется в солнечных лучах на стене.       Вспоминается первый вечер здесь. Тревожный, скомканный. Чемодан, голова тяжёлая от усталости, руки дрожат, а внутри, как и снаружи, чистый белый лист. Сейчас в квартире всё иначе. Она живёт и дышит. Его вещи висят у входа. На полу разбросана стопка набросков, где-то валяется карандаш, который он потерял, а в раковине грязная посуда. Студия уже не просто временное жильё — она продолжение его.       Арсений подносит кружку к губам и делает глоток. О, да. Именно такой: чуть остывший, немного горький, как первая неделя самостоятельной жизни после выхода из-под родительской крыши, и слегка улыбается гордо.       Не обосрался.       Не упал в грязь и неведомый быт лицом, как думал отец, не вернулся спустя пару дней побитой собакой, не сумевшей разобраться, как платить за воду и электричество, не попросил прощения, как до последнего надеялся Кирилл. Нет, он начал подниматься. Медленно, но устойчиво.       Новый дроп почти готов. За плечами — несколько крупных рекламных публикаций, сотрудничество с топовыми блогерами, пара новых партнёров, талантливых, но немного своеобразных и шумных, один из которых в споре за шрифт, которым будут подписываться бирки, назвал его вчера «тираническим минималистом», а ещё появился в планах один фэшн-магазин, который сам предложил коллаборацию.       Арсений смеётся, вспоминая июль. Нервный, суматошный, немного жестокий, но интересный. Даже все трудности, которые становились на пути, было интересно решать. Самому. Без папиных связей и денег.       Август ощущается более спокойным и пахнет жаром, листвой и чем-то, что нельзя описать словами, что бывает только в начале чего-то своего.       Да, у него всё ещё нет роскошной машины, — ту отец всё же забрал, — он вчера долго гуглил, чем отчистить клей с утюга, а за студию ещё платить и платить, но он свободен и удивительно счастлив.       Арсений поднимается с места, подтягивается, руками пытаясь достать до самого края неба, и идёт собираться в мастерскую. Сегодня — воскресенье, работы немного, но пару вопросов решить нужно.       В такси он листает инстаграм, проверяет сообщения в телеграмме и натыкается на пару приглашений от знакомых на тусовки. Пусть от бизнеса отца он и отказался, просрав наследство и огромные "перспективы", но друзей у него от этого меньше не стало. Он всё такой же востребованный, такой же желанный и популярный в их комьюнити, как и было раньше, поэтому в этой части его социальной жизни ничего не поменялось.       Арсений отвечает согласием прийти на ту, что будет сегодня, после чего пишет Серёже, — который в самом начале помог ему с жильём и с которым они за этот месяц стали лучшими друзьями, — что тот идёт с ним тусить, и отключает телефон, уставляясь в окно.       В груди колет что-то тоскливое, что никуда не пропадало вообще-то, но слегка притупилось из-за стресса и новых обстоятельств.       Почти весь месяц на все вечеринки, сходки и тусовки, которые проводили в городе, он ходил лишь с одной целью — надеясь встретить там Антона Шастуна.       После того, как он окончательно объяснил Кириллу на одной из встреч, что это конец, не перерыв, не заскок, а реальная конечная станция в их отношениях, первым человеком, с которым захотелось этим поделиться — был Антон.       Арсений в тот день здорово так набухался, отметив с Серёжей и ещё парой хороших друзей окончание своих токсичных отношений, и, гонимый какими-то совершенно нездоровыми соображениям и ветрами, поехал прямо к дому Шастуна. Благо, того там не оказалось, чтобы увидеть это позорище, оказалась только та же пухлая женщина-повариха, что напугала его в прошлый раз, и которая, посмотрев на него с укором и недовольством, захлопнула двери прямо перед носом со словами: «Нет его!».       Поведение крайней степени возмутительное и хамское, но поделать было нечего. После этого Арсений многократно пытался словить Антона на общих вечеринках, где, казалось бы, тот точно мог бы быть, но каждый раз промахивался. Мало того, знакомые Антона тоже понятия не имели, куда он делся. Тот исчез со всех радаров и не появлялся даже в компании отца, где требовалось его присутствие.       А потом появились слухи.       Народ, потерявший одну из своих самых ярких звёздочек, за которой следил и обсуждал, начал сам выдумывать поводы и натягивать сову на глобус. Одни говорили — переехал; вторые — подписал какой-то супер крутой контракт с американской компанией и теперь по уши в работе. Однако самой правдивой была версия, что тот сошёлся со своей бывшей, Василисой, невероятно красивой супер-моделью, и укатил с ней на Мальдивы. Подогревало эти слухи ещё и то, что девушка в своём инстаграме часто делилась фотками с океана и дорогими подарками, и явно находилась в отпуске не одна, но своего компаньона не показывала.       Арсений до последнего не верил. Инстаграм Антона молчал. Василисин — полнился аргументами, а собственная голова воспоминаниями слов Кирилла: «Ты думаешь, что ты ему нужен? Ты посмотри на себя, думаешь, что ты прям такой весь из себя красавец? У него и покрасивее были. Да он просто потрахается с тобой и забудет. Станешь очередной шлюхой в его по...»       Договорить, правда, Загородский не успел. Арсений зарядил ему в лицо так, что тот, наверняка, достал всех своих прадедов из глубин подсознания. С тех пор они больше не виделись.       С тех пор и Антона Арсений перестал искать, разочаровавшись во всём и всех.       Глупое сердце тогда почему-то треснуло.       Не треснуло, когда он расставался с человеком, с которым провстречался пять лет, но треснуло от слухов, ползущих по городу, про человека, которого, казалось бы, презирал и недолюбливал примерно столько же.       Арсений в тот день снова напился, однако в отличие от прошлой пьянки, весело и легко не было. Было невыносимо больно, было ужасно плохо, а ещё... было так тоскливо, одиноко и погано, что хотелось лезть на стены, только бы избавиться от этих чувств.       В голове всё вертелся их поцелуй. На репите. Раз за разом. Во всех подробностях. Мельчайших деталях. Пухлые губы Антона, как они тянули, как ластились, как прикусывали и прихватывали. Вспоминались его горячие влажные руки, как они сползали по телу, как сжимали, как толкали к себе ближе. Вспоминался его жаркий пыл. Вспомнились его тяжелые вдохи и такие же выдохи. Вспоминались прикрытые от наслаждения затуманенные зелёные глаза. Вспоминалось его желание...       Никак не выкинуть из головы...       Антон не просто его хотел, нет, в его чёрных зрачках была не обычная похоть, какая возникает между двумя еле знакомыми людьми, решившими скоротать ночь — он жаждал. Изнемогал. Желал. Желал так страстно и чувственно, как земля требует дождя. Как раскалённый металл зовёт прохладу, чтобы не треснуть. Как ночь жадно тянется к первому проблеску света, чтобы не сойти с ума от собственной тьмы. Антон хотел его так сильно, как море тоскует по шторму, как небо по звездам, как цветы по солнцу. Он смотрел на него, будто в нём была вода после долгого, мучительного паломничества.       Антон не просто хотел — он горел. И жажда его была не из плоти, а из самой сути, откуда-то изнутри, как сжигающая лава из жерла вулкана. Она тогда сожгла и тот час же разожгла в Арсении что-то, что вернуть было уже невозможно... — Приехали, молодой человек, — чуть недовольно окликает таксист, повернувшись. — А?.. Ой, да, извините, — Арсений промаргивается и, ещё не до конца вернувшись в реальность из своих фантазий об эфемерном поцелуе, настолько давно это было, на автомате толкает двери. — А деньги? — звучит ещё более раздражённый голос. — Блин, да, извините! — Арсений мысленно бьёт себя по щекам, моля собраться, и, всунув пару бумажек в чужую грубую руку, старается поскорее скрыться за дверями мастерской.       С делами он разбирается быстро, после заскакивает на обед со знакомой из театра, обсуждая с ней предстоящие премьеры и возможность в них поучаствовать хотя бы на «десятой роли». С театром у него дела обстоят намного сложнее, чем со всем остальным. Театр требует полной отдачи и сил, коих пока в запасе не имеется, поэтому приходится ограничиваться тем, что дают.       Расслабиться Арсений позволяет себе только на вечеринке, куда приезжает с Серёжей, договорившись заранее встретиться у того дома. Правда, к тому моменту настроение отчаливает куда-то в сторону марианской впадины, и больше хочется в фонтанах с алкоголем утопиться, нежели напиться. Хотя, собственно, не то, чтобы одно другому как-то мешало. — Опять об этом своём думаешь? — Матвиенко падает к нему на пуфик перед бассейном, окруженным танцующими девочками в купальниках, и протягивает один из прихваченных по пути коктейлей. — О Кирилле? — вскидывает бровь Арсений и прикладывается к холодному стеклу губами, разглядывая резвого диджея, качающего рукой под крутой бит из колонок. — Пошёл он. Вчера уже засветился с какой-то новой тёлкой в инсте, прикинь? — Ну и пизда ему пухом, — ворчит Серёжа, качая головой под музыку. — Тебе бы тоже уже из своего кокона недотроги выползти и осмотреться. Ребят видных вон сколько, а ты ноль внимания. Бодрее, бро, — он пихает его плечом в плечо.       Арсений выдаёт ему только какую-то кислую улыбку. Что ему до этих «видных ребят», если того самого — не видно. Подумать, почему всё стало так запутанно, и с какого лешего голова наградила Антона званием «того самого», не даёт Серёжа, подхвативший его под руки и утащивший на танц-пол.       Ритмичная музыка уносит всё плохое, разливается по клеткам тайфуном экстаза, и Арсений отдаёт себя ей, позволяя ненадолго забрать всё, что болит и чешется. Ему хорошо. Ему весело. Он свободен. И это ли не повод быть счастливым? А Антон... Пусть там развлекается со своими длинноногими моделями сколько хочет! Ему и без него хорошо! Да! И вообще, пошло всё нахуй!       На третьей песне Арсений оставляет Серёжу на танц-поле в окружении роскошных дам, а сам удаляется к бару, чтобы выпить чего-нибудь крепкого и приятного, потому что к нему уже неоднозначно катят ласты пару девчонок, а он слишком трезв для подобных танцев. Две стопочки текилы для храбрости — и можно снова идти сжигать этот чёртов танц-пол.       В ожидании напитков Арсений отвлекается на телефон, который начинает вибрировать в кармане рубашки, где-то у ребра. Номер на экране незнакомый. Поднимает он только потому, что любопытно, кто же звонит так поздно. По ту сторону слышится голос какой-то девушки, которая очень быстро и неразборчиво из-за громкой музыки, причём, что с её стороны, что с его, просит кого-то забрать. — Ещё раз, пожалуйста. Я ничего не понял, — Арсений отходит к боку дома, где потише, и прикладывает руку к динамику, наплевав на то, что со стороны, наверняка, выглядит, словно играет в шпиона. Без костюма, конечно, и с лёгким шлейфом безнадёги во взгляде, потому что вечер явно перестаёт быть томным. — Ваш друг в нашем баре, пьяный! Заберите его, пожалуйста. Мне сказали позвонить Диме, он обычно за ним приезжает, но он не отвечает, а у этого парня телефон садится. Три процента осталось. Так что я набрала первого из списка. Ему совсем плохо, заберите его, пожалуйста, — и начинает диктовать адрес.       Так, блять! Погодите, нахуй! — Стойте, стойте, стойте, — Арсений морщится, массируя виски и пытаясь сообразить, кто из его знакомых мог отдаться в руки текилы настолько без остатка. — А зовут-то как товарища? — Карина, дай сюда телефон! Господи... Ты... вообще видела, кому позвонила? — в трубке раздаётся чей-то требовательный и обеспокоенный мужской голос. — Здравствуйте, Арсений, послушайте, тут А... — звонок резко обрывается на самой интересной ноте, и кажется, что где-то вот-вот должны заиграть титры, оповещающие о конце первой серии.       Но ничего не играет, кроме музыки и сверчков в голове Арсения. — Прекрасно, — он хмурится озадаченно и вздыхает. Это ему сейчас переться на другой конец города не пойми за кем? Правильно он понял? — Ну пиздец.       Из-за угла слышится радостный вопль Сергея, который теперь поливает гостей водой из шланга, будто решил устроить крещенскую вечеринку посреди августа.       Арсений кидает взгляд на это мокрое безумие, качает головой, пишет ему короткое «потом объясню» в чат и без лишнего шума исчезает, вызвав такси.       Мог бы, конечно, не ехать. Да и вообще, номер его есть не только у друзей, но и у людей, которых он бы предпочёл вспоминать разве что в молитвах об их скором просветлении. Но... а если всё же речь идёт про какого-то близкого человека, которому не помочь будет стыдно?       То-то и оно.       Такси едет долго. Арсений успевает уснуть, проснуться, проклясть всех «А» в своей жизни, кто мог довести себя до состояния «заберите меня отсюда», и уже морально готов выслушивать чужую исповедь и вставлять пиздюлей за вот это вот «туда-сюда» в три часа ночи.       Бар оказывается не хуже ожиданий — лаундж с неоновой вывеской, на которой нарисован огромный коктейльный бокал, а над дверью висит скромный лозунг «Счастье внутри», хотя по факту «счастье», скорее всего, уже давно вырвало за углом и спит в кустах.       Внутри — тёплый полумрак, танцы, и блики диско-шара скачут по лицам людей, как гиперактивные божьи коровки. Кто-то смеётся, кто-то взваливает на плечи бармена свои весёлые истории, музыка гремит ровно настолько, чтобы не слышать собственные мысли. В общем, всё как полагается в заведении, где заканчивают вечер те, кто не хочет домой.       Арсений вдыхает витающий повсюду запах алкоголя, чужого парфюма, пота и чего-то ещё, явно не утверждённого СЭС. — Ну и где вас всех искать? — бормочет он недовольно и делает шаг вперёд.       Пока пробирается сквозь клубящуюся толпу, в которой встречает сразу все социальные типы: от «познакомился с диджеем и теперь танцую на барной стойке» до «размышляю о смысле жизни у стены», успевает словить приступ сомнений в разумности своей затеи.       Около одного из столиков он ловит молодую девушку-официантку и сбрасывает на неё набор слов в стиле: «где-то у вас», «пьяный вдрызг», «просили забрать», «может, знаете?». На что та, не моргнув, будто к ней так подходили раз двадцать за вечер, кивает в сторону входа, завешанного плотной бархатной шторой.       Арсений решительно направляется туда, проходит через ткань, словно сквозь вуаль в иной мир, и оказывается в узком коридорчике, освещаемом одной-единственной настенной лампой, которая ещё верит в светлое будущее для этого грешного места. Он идёт на полоску света из приоткрытой двери чуть дальше и останавливается на месте, как вкопанный, различая знакомый голос. Слишком знакомый. Такой... с лёгкой хрипотцой и мягким тембром, который ни с чьим другим не перепутаешь. Он, с бешено стучащим сердцем, подходит ближе, прислушиваясь.

Моя вселенная -

Баста, White Gallows

— Ты просто глаза его не видел... Они голубые, как вода у песков Италии, где я был в прошлом месяце... Утопиться в них каждый раз хочется. Ты бы знал, как же сильно хочется...       Арсений затаивает дыхание, не веря, что речь идёт о нём. Мало ли, что ли, в жизни Антона голубоглазых было, но сердце предательски пропускает удар. — Одна и та же шарманка каждый вечер. Сменить пластинку и забыть тебе, Антох, надо, а не топиться, — слышится усталый укор кого-то незнакомого. — Да не могу я, блять, забыть! — кабинет, судя по табличке, директора В. Гайдарова, сотрясается пьяным злым выкриком. — Четыре года, с той самой блядской встречи, как впервые увидел его, такого... неземного... пытаюсь и никак. Если бы мог... — голос Антона смягчается, — не был бы здесь, — он мычит тихо, а через секунду что-то падает и бьётся. — Прости, Вить. Я оплачу.       Второй удар — сердце снова даёт промах, отстучав где-то в глотке. — Да не трожь! Порежешься ещё, — вздыхает, видимо, этот самый директор, Гайдаров. — Шаст, ты уже месяц бухаешь, может, хватит уже, а?       Третий — тоже мимо. Внутри что-то трескается и отдаёт глухой болью.       «...месяц бухаешь», — ощущается, как вырванные из груди лёгкие. — Пусть из головы уйдёт! — рыкает в ответ Антон, кажется, вставая, — пусть выйдет из неё нахуй! Пусть не появляется в моей жизни! Пусть исчезнет из неё вместе со своим этим ущербным! Ублюдок! Он не достоин его! Не достоин! Не достоин! Не достоин! Почему он, блять, не понимает? Вить, почему? Почему?       Арсений не выдерживает и тихо припадает плечом к стене, чувствуя, как бледнеет с каждым словом и как ноги катастрофически отказываются его держать на себе. — Идиот он, вот почему, — отвечает спокойно Гайдаров. — Нееет, — тянет поломано Шастун, пьяно усмехнувшись, — он не идиот. Это я идиот... влюбился в мечту.       «...влюбился в мечту».       Влюбился       В       Мечту       Мир схлопывается. Мир перестраивается и рискует больше никогда не стать прежним. Признание выбивает почву из под ног.       Арсений, почти съехав по стене на пол, слушает, слушает, слушает, и чем больше слушает, тем сильнее ему кажется, что весь мир давит на него своим громадным неподъемным весом, стараясь окончательно выбить дыхание из лёгких. Дышать становится совсем тяжело. Он не помнит, после какого очередного откровения выбегает из бара на улицу, не помнит, как оказывается за углом здания, не помнит, как присаживается на корточки и закрывает лицо трясущимися руками. Он слышит только слова Антона, которые уничтожают, сжигают, выворачивают наизнанку все внутренности, не дают сердцу остановиться, разгоняя его стук в висках почти до боли.       Его слова. Они повсюду. Звенят поломанным механизмом. Заевшей пластинкой.       «...если понадобится, я на колени встану, только бы он на меня внимание обратил!».       «...он замечательный, самый лучший, я таких, как он, ещё не встречал и никогда не встречу».       «...что твориться у него в голове? Я мечтаю, вообще, оказаться в этом мире. Мне кажется, это прекрасная планета, где все непонятно».       «...когда я стою рядом с ним, Вить, я медленно погибаю».       «...он слишком хороший, таких не существует».       «...иногда мне кажется, что я его придумал».       Внутри всё рушится. Из глаз текут слезы. Арсений не пытается их сдержать. Он садится на асфальт и прислоняется спиной к бетонной стене, наплевав на светлую одежду, и тихо плачет. Впервые за лет пятнадцать. Впервые от чьих-то слов. От них нет спасения. Нет лекарства. Они не проходят сквозь, каждое из них обвивает тонкой леской горло и сжимает его, не позволяя дышать.       Мир сужается до бетонной стены за спиной, до вибраций в груди и вкуса соли на губах. Боль не кричит. Она плачет с ним в унисон.       «...ты думаешь, я не пытался? Да как только я не пытался за эти четыре года!».       «...пытался забыть его в тех, кто не имеет никакого значения, а теперь вообще ничего не имеет значения, потому что я знаю, какие на вкус его губы».       «...они стоят того, чтобы ждать ещё».       «...я больше никого не хочу, Вить».       «...он единственный, с кем я чувствую себя по-настоящему счастливым, даже когда просто смотрю на него».       Арсений, пошатнувшись, поднимается с земли. Колени подгибаются, пальцы соскальзывают по холодному асфальту, но он всё же встаёт. Спина ноет от долгого сидения, плечи затекли, в голове гудит. Он делает шаги медленно, криво и бездумно бредёт куда-то вперёд сквозь дворы. Он не видит дороги. Всё перед глазами размыто от влаги, что тонкими солёными дорожками стекает по скулам и губам. Слёзы уже не кажутся чем-то живым — они просто идут, как идут ноги, будто тело само знает, что делать, пока душа все ещё лежит где-то там, под стеной.        Пять лет...       Сука, он потратил пять лет на человека, который ни разу и близко не говорил ему ничего подобного. Он отдал Кириллу пять лет своей жизни, в ответ получая лишь высокомерие, терпя его заскоки и выходки...       Ебаных пять лет своей жизни он собственноручно потратил абсолютно не на того человека.       «...я бы сделал всё, только бы он выбрал меня».       «...мне плевать на сделку и его отца, всегда было плевать, я согласился на контракт, только чтобы чаще видеть его».       «...его улыбка способна уничтожить меня».       «...когда он набухался из-за этого ублюдка, Вить, я думал, что сорвусь и выбью ему все зубы, да вот только не хочу, чтобы Арс его противную рожу потом подтирал».       Сердце рвётся на все новые и новые клочья от каждой буквы.       Арсений набирает Серёжу и просит забрать его, скинув своё местоположение по навигатору. Друг всё равно весь вечер пил безалкогольное, а Антона... Антона он пока не готов видеть. Кажется, сердце не выдержит — разлетится на осколки окончательно. Того не бросят, он уверен, и ничего даже, если переночует в баре. Он не выдержит. Сегодня не выдержит ещё откровений. Не выдержит ещё слов. Его присутствия. Его разбитых пьяных глаз.       Серёжа, увидев его зареванное красное лицо, вопросов не задаёт, но косится обеспокоенно всю дорогу и привозит к себе домой, не желая слышать никаких отговорок.       Арсений и не сопротивляется. Ему вообще сейчас всё равно, где быть. Он чувствует себя тотальным идиотом, абсолютным тупицей и лохом, который не заметил, точнее, поправочка, не хотел замечать очевидного.       «...ненавижу его».       «...он одновременно и лучшее, и худшее, что случалось в моей жизни».       «...хочу, чтобы это закончилось».       «...без него мне не жить».       «...как же сильно я люблю его, это пиздец».       Да, это пиздец.       Антон все эти четыре года был влюблён в него, а он не заметил. — Арсен, ну не реви ты! — Матвиенко мельтешит рядом, гладя Арсения, приложившегося лбом о стол, по спине. — Ну... Не до него тебе тогда было. Наверстаете ещё... Ну чего ты так раскис, как будто всё уже потеряно? — Это пиздец, какой же я еблан, — ненавистно повышает голос Арсений, поднимая мокрое лицо и красные глаза, которые никак не могут перестать пародировать водопад от обиды и грусти. — А я ведь уже начал думать, что вот так... Как у нас с Кириллом было, это нормально... Что лучше уже не будет... Думал, вот такие они отношения между двумя парнями, прав был отец. А Антон... — Арсений воет волком и снова утыкается в стол, шмыгая носом. — А что Антон? У него срок годности заканчивается, что ли? Или он исчезнет куда? Да хоть прямо сейчас беги и падай в его объятия! — как может, подбадривает Серёжа, тормоша его за плечи. — Угу, — только и выдаёт Арсений понуро. — Главное не промахнуться. — Блять, — выпускает смешок Серёжа, хихикая.       Они сидят на кухне ещё минут двадцать, после чего Матвиенко, более-менее приведя Арсения в чувства и успокоив, укладывает его спать.       Однако засыпает он только под утро, беспокойно вертясь в кровати и прокручивая в голове все их встречи, начиная с самой первой. Арсений переваливается с одного бока на другой, снова и снова закидывает руку под подушку, вжимается лбом в простыню, закрывает глаза — и тут же открывает их. Сон уходит, как вода сквозь пальцы, а голова полна обрывков мыслей, чувств, образов, в которых всё крутится только вокруг одного. Все шуточки и подколки Антона, все его касания, взгляды, фразы — всё это теперь играет другими красками. Он перебирает в памяти каждую их встречу — будто выложенные на стол карты. Вот Антон подходит, усмехается, говорит что-то колкое, а он отвечает ему в тон, делая вид, что эти поддёвки не задевают. Вот тот касается его плеча, будто бы случайно, а он на долю секунды замирает, кожа помнит этот миг лучше, чем память. Вот Антон отводит глаза, когда их взгляды пересекаются дольше, чем нужно, и Арсений затем ещё долго думает — показалось или нет? Все это попытки, банальные попытки привлечь его внимание. Антон пытался быть ближе. Пытался его достать, задеть, рассмешить, заинтересовать. Всё это — не просто игры. Это были попытки. Попытки стать замеченным. Однако всё дело в том, что внимание Арсения всегда было сосредоточено на нём. На каждой встрече он ждал, что же тот скажет в этот раз, замирал и не дышал, когда чужие руки мельком проходились по коже, впитывал реакцию Антона, когда тот разговаривал с кем-то, следил за ним взглядом, выискивал в толпе, неосознанно тянулся к нему всем телом, когда они стояли слишком близко.       И всё это время, пока он из последних сил цеплялся за обреченное, рядом был Антон.       Антон, с его дурацкими фразами, острыми шутками, упрямым характером.       Антон, который всегда вовремя оказывался рядом. Который ловил его взгляд, когда он терялся в комнате, прикрывал от надоедливых партнёров отца, не говоря ни слова, и смеялся, когда он сердился. Антон, чьи глаза сейчас, вспоминая, были куда более внимательными, чем он тогда позволял себе замечать.       Арсений сжимается в клубок, поджав под себя ноги, и закрывает глаза. Так и засыпает. С острой болью в груди от сожаления. От того, что потратил годы не туда. Что не увидел. Что проглядел то, что могло бы быть чем-то стоящим.

...

      Утро начинается не с чашечки кофе. Утро начинается с пары капель какой-то успокоительной сердечно-ритм-приводящей настойки, которую любезно предоставляет ему Серёжа, чтобы он не пугал людей своей физиономией а-ля «я человек, переживший все девять кругов ада и бонусный десятый» и не выглядел совсем уж печально, моля своими опухшими глазами каждого встречного обнять его.       Арсений бы с удовольствием поразлагался в своих беспросветных мыслях дома, но ему нужно ехать на работу. Хотя безумно хочется лечь обратно в кровать и задушиться. Или хотя бы впасть в кому до следующего понедельника. Но нельзя. Потому что работа. А работу, увы, не отменяет даже вселенская хандра.       Заехав домой и переодевшись, до мастерской он доезжает на такси, по пути громко страдая, вцепившись глазами в окно с трагизмом русского поэта времён декабристов. Но иначе никак.       В бордовом коридоре, как обычно, пахнет кофе, клеем, тканью и нервами. Арсений не успевает даже толком ступить за порог, как в него уже летит недовольный голос его нового партнёра, а за ним и кусок какой-то ткани, что после растекается ковровой дорожкой, намекающей ему пойти куда-то далеко и надолго. — Что это за цвет?! — с порога возмущённо орёт Никита, выглядывая из-за кучи образцов с лицом оскорблённого эстета. — Ты серьёзно думаешь, что это «глубокий малахит»?! Это скорее цвет жабьей печали! Кто тебе вообще разрешил трогать палитру?! — Кто вообще использует слово «жабья» в моде? — бухтит недовольно Арсений, по пути спотыкаясь о ящик с фурнитурой и хватаясь за манекен как за последнюю опору в своей жизни. — Сука! Поразбросали тут!!! Это, между прочим, чтоб ты знал, называется «пыльный изумруд декаданса», что тебе не нравится, не пойму?! — он проходит чуть вперёд и останавливается возле своего кабинета, дёргая за ручку, но не открывая, потому что в разговор вмешивается Галя, старая тётка швея. — Вы бы лучше спорили о том, кто вчера утащил мои ножницы с зелёной ручкой. Они, в отличие от вас, полезны. — О, так может, это был твой манекен-маньяк, Никита? — ядовито бросает Арсений, сощурившись. — Он уже перешёл от модных ошибок к бытовым преступлениям. — Кто бы говорил про маньяков, — в коридор выходит Лиля, их пиар-менеджер, держа в руках стаканчик с кофе, — между прочим, ты вчера назвал шёлк «на ощупь как его голос». Скажи спасибо, что я это не записала и не сдала тебя в психоневрологию. — Это было вдохновение! — вспыхивает Арсений, слегка краснея, и хватает один из рулонов ткани рядом, махая им, как знаменем. — Моя боль - моё топливо! Да что вы вообще понимаете! — Я понимаю то, что ткань не должна доводить до слёз. Ты создаёшь боль на теле заказчика, который хочет просто костюм к свадьбе, а не психодраму с подкладкой, — бурчит Никита, вырывая ткань у него из рук. — Всё должно доводить до слёз! Мы создаём искусство, а не шторы в «Икею»! — Арсений уже больше прикалывается, доводя голос до излишнего драматизма. — Ты можешь хотя бы притвориться адекватным? — скептично смотря, наклоняет голову партнёр. — Сложно, но я попробую. Всем хорошего дня, дурдомовцы, — объявляет Арсений с тем пафосом, с каким капитан покидает тонущий корабль, и почти танцевально скрывается за дверью в свой кабинет, посреди которого сразу же замирает, только вздрагивая от того, как хлопает за ним дверь, в которую прилетело что-то тяжелое.       Прямо на его столе, на самом его краешке, сидит самый настоящий демон. По-другому Антона, способного вот так выглядеть после вчерашней попойки, не назовёшь.       Свежая темно-зелёная рубашка, открывающая вид на заострённые ключицы и серебряную цепь. Пшеничные кудрявые волосы, как будто только что вышедшие с рекламной съёмки, слегка развиваются от ветерка, что дует с приоткрытого окна. Щёки румяные, облизанные солнечным светом. Глаза ясные, со смешинками, собравшие вокруг себя пару лучиков-морщинок, а пухлые губы растянуты в ленивой улыбке.       Арсений, что, попал в рай? Это ангел? — Убери свои грязные руки от моего шёлка сейчас же! — слышится за дверью громкий Никитин вопль, и всё наваждение мигом рассеивается.       Нет, точно не рай. — Привет, Арс, — Антон сползает со стола, и его прямые классические брюки струятся лёгкой тканью вниз, завораживая, — а у вас тут миленько, такие все дружелюбные. Прямо сплочённая команда мечты! Скажи честно: здесь кого-нибудь уже убили за крамольное слово "фуксия"? Или вы пока ограничиваетесь моральным давлением и цветотерапией? — Ахахаха. Оч смешно, — отвечает саркастично Арсений, глотает тяжело и смотрит на него безотрывно, ощущая, как всё тело стремительно краснеет, кидаясь в жар и включая аварийные лампочки, и в горле пересыхает от волнения. Пьяные вчерашние признания ударяют в голову отбойным молотком с новой силой, и совершенно не получается, зная теперь обо всём том, что чувствует к нему Антон, быть спокойным.       Рядом с ним сердце, как по турбине, не переставая. — Ты в порядке? — весело спрашивает Шастун, но в его голос все же просачиваются тревожные нотки, подойдя ближе и даже не подозревая, что только что обрушил на него целое цунами.       И как вообще человек может так сиять после пьянки? Арсению абсолютно нечем дышать, а кожа покрывается мелкими мурашками. — Что с тобой? — недоумённый вопрос Антона слышится уже где-то за спиной, совсем близко. Его горячее дыхание опаляет кожу, будто бы тот склонился и дышит прямо в шею.       Арсению дурнеет с каждой секундой. Хочется добежать до окна и глотнуть кислорода, а не концентрацию чужого запаха, но он не двигается, не может, ему нечем, ноги буквально прибило к полу, словно бы он наступил на оголённый провод. Его сносит волнами чего-то горячего внутри, что бьёт и бьёт по рёбрам, не давая нормально соображать. — Ты чего здесь? Я думал, ты греешь задницу где-то на Мальдивах с жаркими тропиканками, — выдыхает только хрипло и тихо, прикрыв глаза, когда чужие костяшки пальцев уже привычно невесомо ползут по его спине вниз, ещё сильнее сводя с ума.       Честное слово, ещё немного — и Арсений развернётся и просто впечатается в его грудь. Крепко-накрепко обхватит руками и уже никогда-никуда не отпустит. Ещё немного... И будет плевать, где они, кто они, как они. Внутренности разрывает от нежности, от трепета, от взбудораженной надежды. Антона хочется залюбить, зацеловать, занежить так, чтобы тот сам потом просил о пощаде. Антон ведь пришёл. Пришёл к нему, несмотря ни на что. Вчера чуть ли не проклиная его за не взаимность и свои чувства, всё равно пришёл. Наверняка, просто, чтобы увидеть. Постоять рядом. Просто, чтобы знать, что всё в порядке.       Арсений делает глубокий обрывистый вдох, пытаясь себя успокоить. — Да какие там «тропиканки», Арсений, — как-то заунывно тянет Шастун, — хочу у вас штаны приобрести, понравились больно. Твой новый дизайн и всё такое, — он по-прежнему стоит позади и говорит в самое ухо, придвинувшись, — только размера на мой рост подходящего нет, мне бы ушить вот здесь...       Арсений вздрагивает, чувствуя, как руки того весомо ползут по его бёдрам, очерчивая изгибы. — И удлинить... Примерно вот до сюда... — Антон останавливается где-то на щиколотках, огладив их своими большими ладонями, которыми с лёгкостью мог бы их переломать, настолько они узкие и тонкие.       Арсений на него не смотрит. У него не хватает духа. Ему кажется, что он уже готов кончить от всех этих манипуляций. Тело даже слегка ведёт, словно он с утра резко встал с кровати. Он боковым зрением видит, что Антон опустился и сейчас сидит на корточках, но что-то сделать или выдавить хоть какую-то реакцию из себя — он не может. Разве что позорно заскулить и умолять не останавливаться.       Действия Антона привычные. Ничего из ряда вон выходящего. Обычный пошлый флирт, коим тот промышлял и сводил с ума все четыре года, и сердце, как и во все подобные разы, заходится как припадочное, и на лбу проступает испарина, вот только ответить ему больше нечего. Нет больше колючек. Нет язвительных фраз. Нет шуток. Нет яда. Нет спасения и противоядия.       Ничего нет. Арсений полностью капитулировал перед ним. — Сделаем... да... как скажешь, — мямлит он, поджимая губы и надеясь, что его белые брюки достаточно плотные, чтобы не выдать его с потрохами.       Антон моментально вырастает перед его лицом и рассматривает внимательно. Небось, сам в шоке, что его ещё не оттолкнули и не обплевали сарказмом. — Ты выглядишь уставшим, — констатирует он после долгого разглядывания и требовательно хватает Арсения за подбородок пальцами, приподнимая и заставляя посмотреть на себя, — глаза вон, красные... что-то случилось? — брови его хмурятся, а в ещё минуту назад насмешливом взгляде начинает плясать беспокойство. — С этим своим поссорился опять, да? Это из-за него? Если да, то я, блять, точно... — он не договаривает, мычит зло и бегает по голубым глазам выпытывающе.       Арсений мотает головой, с трудом сдерживаясь, чтобы не прильнуть щекой к его руке. Как же сильно мажет от этой заботы... — Приходи сегодня ко мне на ужин в восемь! — выпаливает он, не давая своему смущению и страхам взять верх. Вроде и понимает, что Антон в него влюблён, а всё равно боязно вот так вот первому инициативу проявлять, да ещё и услышать отказ. — Я скину тебе адрес своей студии.       Антон таращится удивлённо. — К тебе... На ужин?.. — не верит он услышанному, моргая часто, — с... с твоим этим? — Я похож на еблана? — Арсений всё же не удерживается от сарказма. Натура у него такая, ничего не поделать. — Нет, — растерянно бормочет Антон.       Ну что за котёнок. Арсений не может сдержать глупой растроганной улыбки, смотря, как плещется волнение и непонимание в округлившихся зелёных глазах. — Вот и ты, Антон, не похож, — мягко произносит он и добавляет чётко: — ужин. У меня. В восемь. Ты придёшь? — Да? То есть, да! — сконфуженности Антона этим внезапным предложением нет предела. У него, наверняка, в голове сейчас так и носятся вихрь догадок, какой там Марс в Юпитер вошёл, что Арсению щёлкнуло позвать его на ужин. — Отлично. Буду ждать. — Я... Пойду тогда? — Антон делает шаги назад, спиной к двери, чуть ли не снося манекен. — А штаны? — Арсений поджимает губы, сдерживая смех, только глаза так и светятся мягким солнечным теплом, смотря на него такого. — Какие штаны? — заторможено спрашивает Антон, а потом просветляется, — аааа, штаны... штаны... да... да и без штанов неплохо, — потерянно заканчивает он мысль, открывая дверь. — Я тоже так думаю, — хмыкает игриво Арсений и закусывает губу, наблюдая, как Шастун в ответ весь бледнеет и только криво улыбается, шепча себе что-то под нос и прикрывая глаза, после чего дверь за ним закрывается.       Арсений тут же доковыливает ватными ногами до кресла и падает на него, после панически подхватывая со стола портативный вентилятор и наставляя на своё лицо, чтобы унять пыл и вибрацию по телу от этой короткой странной беседы.       Сошёл с ума. Он сошёл с ума. Точно сошёл.

...

      Вечер подкрадывается к городу мягко, как пушистая кошка. Он медленно расплывается по окнам розовато-золотым светом, тянет за собой тени, и вот улицы уже почти дремлют, неоном мигают вывески, а над крышами вырастает лиловое небо, затягивающееся первыми звёздами. Студия Арсения — бывшее промышленное помещение с высокими потолками, белыми стенами и большими окнами — будто бы замирает в ожидании вместе с ним. Сквозь жалюзи сочится тёплый свет фонарей, мягко ложится на пол и стены, рисует полосы на мебели, придавая всему слегка сказочный, почти кинематографичный вид.       На кухне уже накрыт стол, покрытый серой льняной скатертью. Арсений, между прочим, разгладил её утюгом аж дважды. Еду он выбирал долго. Хотелось, чтобы выглядело изысканно и дорого, но не вычурно. В итоге сошёлся на фруктах, мини-корзинках с чиабаттой и двумя видами масла, пасте с креветками в сливочно-лимонном соусе, цезаре и наполеоне с клубникой, уложенных так, будто он сам их в муках выпекал и вложил туда душу. В центре стоит бутылка хорошего вина и кувшин с водой и парой долек лимона — так, между прочим, как будто они там плавают всегда, а не были нарезаны в спешке строго под острым углом и впопыхах утоплены в воде.       До восьми — десять минут. Ровно десять.       Арсений проверяет время каждые двадцать секунд, будто от этого оно пойдёт быстрее, а сердце не будет так отчаянно вколачиваться в грудную клетку. Мандраж охватывает всё тело. Ему вообще кажется, что у него раскалён позвоночник. И ладони. И уши. И ноги. Он проверяет пульс — пульс бьётся как техно-бит.       Может, померить давление, пока Антон не пришёл и не оказал на него дополнительное?       Арсений вышагивает по студии туда-сюда, кусая губы и теребя рукой ворот рубашки — нежно-голубой, почти прозрачной, лёгкой, как дыхание. Он выбирал её полчаса, потом ещё десять минут решал: заправлять или не заправлять, застегнуть все пуговицы или оставить верхнюю открытой — в итоге оставил вырез на три, а на ноги натянул чёрные свободные брюки с высокой посадкой.       И всё равно кажется, что этого недостаточно.       Он принюхивается к себе уже в пятый раз. Не воняет ли? Не слишком ли пахнет? А может, не пахнет вообще? Может, надо было надушиться? Или, наоборот, всё испортил духами? Или это не духи, а средство от комаров?! Арсений нюхает запястье, морщится, бормочет что-то себе под нос и судорожно растирает. Оглядывает в сотый раз студию придирчивым взглядом.       Пол на удивление чист — потому что он за ним бегал с тряпкой. Два раза. Даже Мистер Пропер не доебётся. Пыль вытерта — хоть под микроскопом смотри. Все микробы помыты и довольны.       Со стула неожиданно падает подушка. Арсений подпрыгивает так, будто взорвалась бомба. Он подходит к ней, берёт в руки и зачем-то хлопает. Потом зачем-то её нюхает. Потом зачем-то кладёт обратно — лицевой стороной вверх и расправляет уголки.       Раздаётся звонок.       Арсений снова вздрагивает, выругивается и замирает посреди студии. Глаза блестят, пальцы дрожат. Где-то внутри всё стучит, зудит, щекочет и горит, а сердце забывает напрочь, что его место в груди, а не в горле.       Приходится взять себя в руки и шагнуть навстречу пугающей неизвестности.       Когда дверь распахивается, первое, что его встречает — улыбка. Мягкая, самая красивая из тех, что могут существовать на земле. — Привет, — говорит Антон, скользит по нему взглядом, делает глубокий судорожный вдох и замирает на лице с лёгкой взволнованностью. — Привет, — отвечает Арсений и думает, что если бы он был мороженым, то его можно было уже соскребать с пола. Шастун не одет во что-то экстраординарное, но выглядит превосходно в своём сиреневом брендовом поло, паре золотых тонких цепочек и серых приталенных штанах.       Они пару секунд так и стоят, молча, только смотрят друг на друга, как два оленя на фары, пока с площадки не раздаётся грохот из соседней двери. — Прости, — Арсений дёргается в сторону, мысленно пиная себя под зад, — заходи скорее. — Я, вот, принёс, — Антон делает два шага вперёд, закрывает двери и протягивает чёрный картонный пакет. — Не хотел приходить с пустыми руками, а у тебя... Что-то типа... новоселья... — отчего-то тускло и неуверенно договаривает он.       Арсений забирает презент и заглядывает внутрь. — Ух ты! — он достаёт роскошную белую орхидею в серебряном горшке, — очень красивая... Спасибо, — залипает на ней пару мгновений, чувствуя, как краснеют щёки, потому что зелёные глаза не сводят с него взгляда, и отставляет на тумбочку. — Ты проходи, не стой в проходе, я тут... заказал всякого на свой вкус, но если что, можем ещё что-то дозаказать, я просто не знал... — Арс... стой, — Антон поджимает губы и вытирает ладони о штаны, застыв посреди комнаты нерешительно, — прежде чем ты скажешь что-то ещё, я сразу разъясню, что контракт с твоим отцом продлевать не стану, и если это он попросил тебя со мной поговорить, то, пожалуйста, не надо, — смотрит умоляюще и чуть нахмурив брови. — Нееет, — тянет Арсений озадаченно, не понимая, к чему это сейчас, — никто меня не просил... — У тебя какие-то проблемы с бизнесом? Нужна моя помощь? — продолжает допытываться Антон, стоя на месте в шагах пяти от него, — не стоило так заморачиваться. Ты можешь просто сказать, что нужно, и я сделаю. — Что? — Арсений хмурится совсем недоуменно, — какой ещё бизнес? — Ну, с ателье там или ещё с чем... — Антон! — Арсений раздражённо отфыркивается, морщась, — что ты несёшь? Я просто пригласил тебя на ужин. Без подтекста. Просто потому что... хочу. — А как же твой ущер... — Мы давно расстались, — холодно отрезает Арсений, наблюдая, как всё больше теряется лицо напротив, — и я съехал из дома. И с отцом не общаюсь уже как месяц. И к его бизнесу отношения не имею, так что мне плевать на ваш контракт. — Расстались? — тихо переспрашивает Антон, бегая по его глазам удивлённо и перебирая кольца на пальцах. — Да.       Шастун приподнимает брови и смотрит на него так, будто бы всё равно до конца не верит, всё ищет и ищет подтверждения в его прямом взгляде. — Мне... жаль, — наконец выдыхает он дежурную фразу, уводя глаза вниз. — Правда? Вчера мне так не показалось, — Арсений выгибает бровь и не сдерживает смешок, чего катастрофически делать было нельзя, потому что Антон теперь смотрит на него чересчур серьёзно и непонимающе, одним видом требуя разъяснений. — Просто, ну... вчера ты совсем другое говорил, — признаётся честно Арсений, уже сам пряча пристыженные глаза.       Вечер определённо пляшет куда-то не туда, и не так он планировал рассказать о своих взаимных чувствах, но поделать нечего, раз уж язык развернулся, сворачивать и снова прятать его в задницу — будет какое-то кощунство. — Ты о чём? — настороженно и хмуро допытывается Антон, не сводя с него взгляда.       Арсений, ощущая, как начинает немного потряхивать, вздыхает, прочищает горло и, схватив со стола открытое вино, плещет его в один из бокалов для храбрости. Потому что он то сейчас скажет, а вот что будет потом и как Антон отреагирует — неизвестно. Не исключено, что... Да вообще ничего не исключено. Может произойти всё что угодно, и лучше уж воспринимать это с чем-то крепким в руке. — Арсений, — зовут его требовательно.       Арсений. Что Арсений? Арсений сейчас временно недоступен. Оставьте сообщение после сигнала. — Я был там, — как на духу выпаливает он, потягивая вино с бокала и не поворачиваясь в сторону, не иначе как остолбеневшего Антона, — в том баре, где ты вчера напился. Мне, видимо, случайно позвонили и попросили тебя забрать. И я всё слышал, каждое слово, что ты сказал... Вите, кажется, — Арсений выпивает залпом остатки красного и смотрит в пустое дно, — вот такие вот дела. — Блять!       Ещё какое «блять!». Там уже даже не блять, а целое БЛЯДИЩЕ и экстренное чрезвычайное положение с эвакуацией и последующим катапультированием в космос — вот что видит Арсений, когда всё же поворачивается и находит посеревшую физиономию Антона. Его даже становится жаль. Всё же нужно было, ну, как-то помягче, что ли, сказать.       Шастун отходит к дивану и присаживается на него, пряча лицо в ладонях, потирая его и мыча что-то нечленораздельное.       Арсений, немного сконфуженный ситуацией, наливает ещё немного вина в бокал, выпивает в пару глотков, оставляет тот на столе и, переборов всё своё смущение, нерешительность и стеснение, подходит к Антону, садясь перед ним на колени.       Была не была! Что ему терять? Они оба здесь. Оба теперь всё знают. Оба взрослые люди. Оба идиоты. Ну, может, не совсем оба. Скорее один с половиной. В общем, либо сейчас, либо... Либо «либо-либо» до бесконечности. — Ты на меня злишься? — спрашивает Арсений и осторожно притрагивается к чужим запястьям, прося открыть лицо. Антон слушается слишком резко, даже слегка пугая такой молниеносной реакцией, словно бы он его ужалил или ошпарил, а не просто притронулся. — От одного до ста насколько жалкой нищенкой я был? — вместо ответа на его вопрос спрашивает тот, смотря с пронзительной внимательностью в расстроенных зелёных глазах. — Я почти всю ночь проревел, — признаётся Арсений, поджав губы и немного покраснев от стыда, но всё равно продолжая следить за чужой реакцией. — Ооой пиздец! — воет Антон, морщась и вновь утыкаясь в руки, но уже через мгновение вскидывает на него ошеломлённый и недоумённый взгляд, видимо, до конца осознав сказанное. — Стой, а чего ревел-то? — Потому что долбоёб... — тихо отвечает Арсений, смотря виновато и грустно, — потому что не замечал. Потому что четыре года впустую. Потому что потратил себя на того, кто этого был недостоин. Потому что хотел как лучше, а получилось как всегда. Потому что хотел, чтобы отец гордился. Потому что думал, что так будет правильно. Потому что тоже в... — он не заканчивает, задыхается в словах и замолкает, опуская голову и теребя нитку на бедре. Сложно. Под пристальным зелёным взглядом особенно. Губы начинают немного подрагивать, как и руки, а внутри сжимается желудок от горьких эмоций, что снова накинулись лавиной сожаления.       Антон не шевелится, как замороженный. Арсений на него взгляд не поднимает, боится, поэтому продолжает смиренно сидеть на коленях, словно монах, принявший обет молчания и плюсом ещё добровольный обет «не смотри на объект любви, пока дышишь». Конечно, это немножечко неловко. Где-то в глубине души он это прекрасно осознаёт и умирает от того, как выглядит со стороны, но перерасти панике в сокрушительное бедствие не даёт чужое тело, внезапно обрушившееся на него лавиной и придавившее к пушистому белому ковру. — Арсений, ты... — Антон крепко обнимает его и утыкается носом в шею, глубоко вдыхая, — можешь вызвать мне скорую? Мне кажется, я умираю, — страдальчески и пылко выдаёт он в самую кожу, а затем резко отстраняется и заглядывает в глаза, весь раскрасневшийся, — или я уже умер? Я в раю? — Дурак, — смеётся Арсений, сглатывая тяжело. — Тебе смешно, а у меня сердце, знаешь, как ебашит? — упрекает Антон, состроив мученическое выражение лица, как у старого деда с плохими цифрами на тонометре, — ты меня так до инфаркта когда-нибудь доведёшь, — и снова утыкается в его шею, жарко в неё выдыхая, но уже через секунду отстраняется, вглядываясь в глаза пытливо и с неким волнением: — это получается что... ты... Ты меня на свидание типа пригласил? — Мг, только не «типа», — Арсений сжимает губы и смотрит на люстру, чувствуя, как стремительно повышается градус в комнате и становится невыносимо душно. Всё это, конечно, хорошо, круто, классно, но помимо бабочек в животе, чуть ниже уже и черти пляшут. Антон, весь такой большой и горячий, приложившийся на него всем телом и сопящий в шею, делает ситуацию хуже с каждой секундой, пока на него там снисходит озарение, как черепаха к водоёму.       Шастун тяжело вздыхает, опуская глаза на его распахнутые губы, а Арсений снова видит в них то, что видел в их первый поцелуй — всепоглощающую жажду, изнеможение, желание. — Почему ты мне раньше не сказал, что бросил этого убогого? — наклонившись и прикрыв глаза, шепчет Антон, — я почти стал алкоголиком из-за тебя.       Мило, как он из раза в раз игнорирует имя Кирилла. — Я тогда ещё не знал, что нужен тебе, — Арсений призывно открывает рот и ползёт руками по его рёбрам, уже медленно сгорая от переизбытка чувств. — Оооо, нет, — Антон горько усмехается, и в этой его тихой усмешке ощущаются все четыре года безответных чувств и раздирающей тоски. — Ты не просто мне нужен, Арс... — он протяжно выдыхает, как после долгого удерживания воздуха, и мажет губами у края его подбородка, шепча с жарким придыханием и серьёзностью: — я в тебя очень, очень и очень сильно. — Я в тебя тоже. Сильно. Прости, что понял так поздно, — Арсений только успевает проговорить последнее слово, как в него врезаются губами. Отчаянно, жадно, требовательно. Осознанно или нет, но Антон сжимает его бока почти до боли, мычит что-то неразборчивое и жмётся всем телом, как огромный кот, которому недодали ласки.       Поцелуй выходит каким-то задыхающимся и захлебывающимся. Они тянутся друг к другу, кусаются, переплетаются языками, напирают и не уступают один одному.       Арсений протяжно стонет и снимает с Антона поло, откидывая его куда-то в сторону, когда тот отстраняется в суматошном вдохе и обрушивает жар губ ему на шею, прихватывает кожу, лижет её и посасывает кадык, а потом опускается ещё ниже и касается сосков через прозрачную голубую ткань.       Арсения выгибает и он откидывает голову назад, тонко промычав и закусив губу от того, как это хорошо. — Твоя рубашка сводит меня с ума, — Антон оказывается у его лица и вновь жарко проникает в рот языком, а грудь лапают уже его влажные ладони, — нельзя так одеваться на первое свидание. Совратить меня решил? — Всё для тебя, рассветы и... — «туманы» тонут в новом поцелуе, в котором тонет и сам Арсений, растворяется, пропадает без вести. Открывает шире рот, даёт вылизать каждый сантиметр и лишь сильнее жмурится от прошивающего тело экстаза. Поцелуи никогда ещё не казались ему такими сладкими и необходимыми наравне с тем, как дышать. Он тянет руки к чужой ширинке и сжимает однозначное возбуждение пальцами, выбивая надрывное мычание. — Ты точно этого хочешь, Арс? — хрипло спрашивает Антон, отстранившись, и заглядывает в его потемневшие глаза внимательно, нетерпеливо, поддаваясь навстречу его паху. — Очень сильно тебя хочу, да, — отвечает слегка смущённо Арсений, сжав пальцами его плечи, потому что никогда и никому подобного не говорил, и никто на него никогда с таким диким тяжёлым желанием не смотрел. — Да и в отличие от тебя, я не такой изверг, чтобы указать тебе на ванну, — колко припоминает он события минувших дней. — Знал бы ты, каких титанических усилий мне это тогда стоило, не издевался, — отвечает Антон в широкой улыбке и наклоняется, вновь захватывая его губы в плен своих. В этот раз целует медленно, томно, растягивая касания, как тесто в кастрюле, а затем проделывает мокрую дорожку вниз, через шею, ключицы, прикусив каждую косточку, снова играется с сосками, втягивает в рот поочерёдно, лижет, оставляя на рубашке мокрые пятна, а на лбу Арсения испарину от всех этих неторопливых манипуляций, следом движется ещё ниже, оглаживает руками живот, кусает тазовые косточки и хватается за ширинку брюк. — Блядство! — Арсения подкидывает вверх, а перед зажмурившимися глазами появляются мелкие мушки, когда его твёрдого, истекшего смазкой, члена, касаются чужие мокрые губы, сначала легко и словно пробуя на вкус, а уже через мгновения глубоко пропуская в горячий рот. — Смотри на меня, — приказывает твёрдо Антон, отстранившись, когда Арсений закрывает пылающее от смеси стыда и удовольствия лицо локтями.       Издевается, да он, чёрт подери, издевается!       Арсений почти готов завыть от того, как горит всё тело и как до ужаса стыдно открыть лицо и посмотреть на всё это непотребство внизу, но не подчиниться такому строгому голосу он не может, поэтому собирается с духом и распахивает веки, сразу же, конечно, об этом жалея.       Антон улыбается по-кошачьи довольно и мягко своими по-блядски блестящими губами, как будто это не он минуту назад заставил одним лишь тоном пойти против стыда, совести, и всего Ветхого Завета, и, не отрывая взгляда, медленно пропускает его член в рот, но тут же резко чуть ли не давится им, в припадке смеха отстраняясь. — Арсений! — возмущенно восклицает он, сотрясаясь всем телом от хохота, когда тот зажмуривается так мученически и отчаянно, словно там, перед ним, кого-то расчленяют, а не ублажают. — Я не могу! — отвечает ему по слогам Арсений, чувствуя, что потихоньку самоуничтожается от происходящего безумия. Он. Антон. Антон внизу. Он на ковре. — Не могу, не проси!       Это оказывается слишком. Слишком. Сто тысяч раз слишком. С лишком и без валидола в аптечке. С повышенным риском того, что он прям кончит. Прям во всех смыслах. Уйдёт таким молодым, будет жалко. Арсений уверен, что не выдержит, если продолжит смотреть, как хорошо губы Антона ложатся на его раскалённый член, каким желанием и отдачей сверкают темные зрачки того, как пшеничные кудри спадают на лоб, с каким энтузиазмом он это все делает.       Ни - за - что не посмотрит! Нет! Никогда! Ни в жиз... — Ух ты ж еб твою мать! — восклицает Арсений и разлепляет глаза, когда испытывает такой спектр ощущений, каких не испытывал ни за одну ночь с Кириллом. Антон, подхватив и забросив себе на плечи его ноги, берет в рот так глубоко и с таким ритмичным темпом, проделывая языком внутри что-то не человеческое, что комната окрашивается в какие-то космические узоры.       С каждым движением Арсению кажется, что его система даёт сбой, летит к херам собачьим и даже не предложила место рядом, оставив его с этим демоном наедине. Он громко стонет, сам пугается, как пошло звучит, заливается всеми цветами радуги и оттенками алого, но снова стонет, не в силах себя сдержать, и откидывается на ковёр, сжимая его белый мех руками до побелевших костяшек. — Я сейчас... Антон... Я... — пытается подать звуковой сигнал, когда чувствует, как начиная с пальцев ног тело прошивает током, но Шастун не отстраняется, более того, начинает помогать себе рукой, проходясь пальцами по шву и спускаясь к яичкам, а затем вместе с протяжным стоном ловит ртом каждую белесую каплю.       Арсению кажется, что его не существует. Его просто нет. Он пух. Он облако. Он призрак. Тело ощущается недееспособным мешком перьев, ну, по крайней мере, пока на него снова всем весом не наваливается Антон и не целует с улыбкой куда-то в шею. — Беги за смазкой. Последний ящик у стола, а то я ещё пару минут не смогу двигаться. — И нет, это не от того, что Антон развалился на нём, как крупный кошара на своей лежанке, а просто потому, что ноги до сих пор слегка покалывает после бурного оргазма. — Ты... Хочешь... — Антон поднимает голову и смотрит на него удивлённо, — сейчас? Ты... — Я... Да... Готов... А ты не хочешь? — Арсений, зеленея и краснея одновременно, - Антон точно скоро решит, что это его перманентный цвет, - закусывает губу от неловкого вопроса.       Да когда ж его уже переебёт этим секасом ебучим и он перестанет переигрывать помидор на всём, что с ним связано! — Арсений, у меня на тебя хуй стоит на девяносто градусов уже как четыре года, а ты ещё спрашиваешь? — твёрдо заявляет Антон, смотря с томной поволокой в глазах, — презики где?       Арсений округляет глаза. Вот же ж блин! Смазка у него имеется всегда, а вот надобности в резинке как-то не возникало, и он даже не подумал, чтоб её купить. Он никогда и не пользовался ей, вообще-то. Ни он, ни Кирилл. — Я чист, — отвечает сразу же, не давая чужому лицу разочароваться, потому что оно уже начинает ловить лёгкий оттенок озадаченности. — Я тоже чист, — заверяет Антон, расслабляясь, а потом признается так же честно: — и ты первый, с кем у меня будет без презика. — Ну хоть в чем-то я у тебя буду первый, — не удерживается от подколки Арсений, уже потихоньку снова начиная разгораться, особенно, когда Антон невзначай трётся мягкой тканью своих штанов о его член. — Ты всегда был у меня первый. Во всем. — Замолчи, — щеки опять накрывает предательским румянцем. — И я не ебырь-террорист, как ты обо мне думаешь, — невозмутимо продолжает добивать Антон, смотря на него выразительно нежным взглядом, — большинство, с кем меня ложили в одну постель, просто слухи. Я больше раз дрочил, думая о тебе, чем трахался с кем-то. — Заткнись, заткнись, заткнись, — скулит Арсений и закрывает ему рот рукой. Невыносимый просто. Изверг. Монстр. Чудовище. Демон. Жестокое существо из ада, призванное сводить с ума.       По ладони вдруг скользит что-то мокрое, а уже через секунду Антон берёт в рот мизинец, картинно пошло обводя его скользким языком. Арсений издаёт какой-то страдальческий нечленораздельный звук, смотря на это непотребство, край извращения и эротики, и бессильно закрывает лицо второй рукой. — Ну какой же ты сладкий, так бы и съел тебя, — со смехом тянет Антон, чмокает его в запястье и поднимается с пола, убегая к заветной тумбочке со смазкой.       Арсений протяжно выдыхает, расстёгивает рубашку и откидывает её в сторону, — и так душно, пиздец, — и уставляется в люстру. «Завидуй молча», — отвечает он на её молчаливый укор, понимая, что скорее разговаривает со своей внутренней монашкой, чем с предметом интерьера, которой уже ни бабки-целительницы, ни целое войско священников, ни моря святой воды не помогут. Там всё. Она сняла рясу и ушла в отрыв. Да простит небо её грешную душу. — Останемся на ковре? — Антон нависает над ним неожиданно, заслоняя люстру своими сокрушительно-обворожительными глазами. Придавливает ими похлеще его тела. — Хочу на ковре, — отвечает Арсений, прикрывая стратегически важные места смущённо. — Значит на ковре, — улыбается ему мягко и завороженно Антон и не даёт полностью сжать ноги, тягуче водя по внутренней части бёдер ладонями.       И никаких тебе «фу», «нет», «бе», «ме» и прочего, что часто можно было услышать от Кирилла, когда поверхность хоть чуть-чуть не попадала под его анатомические требования и стандарты удобства.       Антон продолжает его разглядывать, словно бы залипнув, и тем самым скручивает в узел не только возбуждение, заново окрепшее от действий его рук, водящих по коже, но и что-то большее. Что-то весомое и значимое. Чувственное. Огненное. От которого хочется смеяться в голос и улыбаться, улыбаться, улыбаться.       Арсению никогда ещё не было так хорошо. — Так ты трахнешь меня? — Это не он, это его внутренняя лжемонашка, понабравшаяся всякого земного от этого кучерявого демона-искусителя.       Антон выгибает бровь поражённо и смеётся беззвучно, только его плечи трясутся.       Арсений привстает на локтях и не даёт ему ничего сказать, затыкая рот требовательным поцелуем, который уже через пару мгновений перерастает в жадный и страстный. Антон мычит ему в рот, когда он толкается в его пах своим, напоминая, зачем они здесь собрались, и трётся без конца о ткань штанов, наплевав, что вымажет их своей смазкой. А они, однозначно, стоят не дешевле его студии. Ну что ж, придётся потом отработать, ммм, как не грустно и вкусно.       Антон, вылизывая его рот, параллельно выдавливает смазку на пальцы и раздвигает его ноги в стороны, чуть приподнимая таз. Он останавливается, отрывается от его губ и осматривается по сторонам, изогнувшись назад, хватает небольшую декоративную подушку и подкладывает её ему под спину для удобства, а сам потом вновь льнет к губам, не переставая их мучительно ласкать.       Подушечки его пальцев теплые и мягкие, осторожные, но уверенные и знающие, что и как нужно делать. Арсения под ним плавит, от новых ощущений плавит, от запаха ванильной смазки плавит, от всего происходящего мажет, как ножом масло по бутерброду. Он ерзает на ковре, сжимает его руками и тонко скулит, чувствуя губы Антона по всему телу. Горячими касаниями на шее, дыханием на ключицах, зубами на сосках, носом по ребрам, пальцы одной его руки медленно, но ритмично двигаются в нем, проталкивая уже третий палец и доводя до вибрации и поджимающихся ног, а вторая рука водит по члену, растирая смазку по налитой кровью головке.       В какой-то момент длинные умелые пальцы находят нужный угол, и Арсения подбрасывает вверх в звонком мелодичном стоне. — Пиздец, Арс... — Антон в этот момент оказывает где-то между его ног, ощутимо вздрагивает и припадает губами к внутренней части его бедра, зацеловывая её почти отчаянно, продолжая трахать его пальцами и каждый раз, попадая по простате, выбивать громкий пошлый звук эйфории. — Блять, войди уже в меня... пожалуйста! — хнычет сбитым шёпотом Арсений, разметавшись по ковру в неконтролируемом экстазе. Если так продолжится и дальше, то он кончит ещё до десерта. Слишком хорошо. Он даже никогда не думал, что кого-то можно довести до оргазма, просто растягивая. У Антона очень длинные и ловкие пальцы. Очень длинные и ловкие.       Антон снимает свои брюки вместе с боксерами, судя по звуку шебуршащей ткани, и нависает над ним, стоя на локтях, лицо у него покрылось испариной, глаза совершенно затуманены возбуждением, черный блестящий зрачок перекрыл всю зелёную радужку, как месяц закрывает солнце в момент затмения, губы искусанные, влажные и красные от нескончаемых поцелуев, чёлка прилипла ко лбу узорчатыми змейками.       Арсению кажется, что он сейчас кончит просто от того, что смотрит на него такого. Но вот чужой член касается колечка сжатых растянутых мышц, вот медленно, не спеша входит во всю длину, а вот Антон уже шумно и протяжно выдыхает ему в щеку, наваливаясь всем весом и замирая. — Прости, если меня надолго не хватит, — с тяжёлой отдышкой и виновато говорит он, притираясь кончиком носа, — у меня от тебя оргазм на месте.       Арсений слышит, как стучит чужое сердце о его ребра. Так же стучит и его собственное. Они бьются в унисон. Всегда бились. Каждую встречу, каждый пойманный взгляд, каждое мимолетное касание. Оба отстучали лишний раз, сбив ритм, при первой встрече и продолжали бить на одной частоте во всех последующих.       Просто Арсений предпочёл думать, что у него аритмия, но никак не влюблённость в Антона. Глупая и невзаимная. Предпочёл ревновать его к каждой новой спутнице и спутнику рядом, пролетая мимо кометой. Предпочёл не замечать тоскливые и такие же ревностные взгляды в свою сторону, когда появлялся где-то с Кириллом. Предпочёл трактовать его поведение и подколки как обычную похоть и желание затащить в постель.       Он так долго отрицал все чувства к нему, бежал от правды, что сейчас этим всем затапливает с головой. Сносит волной цунами, прибивает сотнями вольт к полу, кроет лавиной из трепета и нежности наравне с горьким сожалением, что не смог открыть глаза раньше. — У меня от тебя дыхание спирает, Антон, — со всей искренностью и вкладывая в голос всю свою любовь, шепчет Арсений, — будешь моим кислородом? Потому что мне нечем дышать.       Антон резко оживает, подхватывает его за талию и, подняв, усаживает на себя, на свои согнутые в коленях ноги, и целует. Целует глубоко, мокро, нетерпеливо, со всем, что имеет в своём сердце, что так долго в нём скрывал, что сейчас рвётся наружу. — Я буду для тебя всем, чем ты только захочешь, — вторит он его шёпоту, прихватывая губы, — и просто буду... для тебя. Потому что без тебя я уже давно не дышу. — Он обхватывает его бёдра ладонями и начинает двигаться, а Арсений ловит его ритм, подстраивается и ловко подмахивает в ответ, и они оба громко стонут в возобновившийся поцелуй.       На долго их и правда не хватает.       Антон укладывает Арсения обратно на ковёр, закидывая его ноги себе на спину, разгоняет удары кожи о кожу, а руками сжимает его талию, вылизывая шею так самозабвенно и мокро, что у Арсения срывает крышу окончательно: он жмурится до белых точек, ведёт по его влажной спине пальцами, наверняка, оставляя красные полосы, иступлено громко стонет, выгибается и кончает, не сразу понимая, что сделал это без рук. Антон бормочет что-то несвязное, ощутимо кусает его за плечо, выходит из него и в одно движение изливается себе в кулак с надрывным скулежом, после чего обессиленный падает с ним рядом на ковёр, деля шумное сбитое дыхание на двоих.       Арсений закрывает глаза и тихо смеётся. Вот, значит, какой он, настоящий секс, недостающей частью которого всегда было только одно — любимый человек. Все так просто. Он уже почти отчаялся, почти не надеялся, что испытает когда-то хотя бы что-то подобное, а оно вот как оказалось.       В груди невыносимо печёт от любви к каждому сантиметру человека рядом. — Ты же понимаешь, что я теперь от тебя вообще не отстану? — всё ещё шумно дыша, спрашивает Антон и поворачивается к нему. Он находит его руку и переплетает их пальцы, смотря до одури мягко и влюблённо, но с затаённой в глубине тёмного зрачка тревогой. — Ты ещё сам от меня бегать будешь, — шаловливо улыбается Арсений и, повернувшись, возвращает ему укус в плечо.       Антон айкает и весело, облегченно, хохочет, а затем наваливается на него с руками и ногами и крепко обнимает, прижимается всем своим разгорячённым телом и затихает умиротворенно, прикрывая глаза.       Арсений лежит на ковре, гладит его по спутанным волосам, смотрит на люстру и широко улыбается, потому что счастлив.       Безумно счастлив.       И наконец по-настоящему.