мелодия боли

— Великолепный был суд, — Ризли улыбается хищно и облизывается, как будто ему доставил удовольствие весь устроенный фарс. Когда все можно было бы закончить одним «виновен», но госпоже Фурине необходимо каждый раз растягивать судебные дела на несколько долгих часов. — Казнь была ещё лучше, — устало вздыхает Навилетт, закатывая глаза. Госпожа весьма выматывает его этой бесполезной игрой в театр одного актера, но он искренне пытается понять её. Но понимать архонтов вообще сложно. Ему кажется, что они слишком высоки для понимания. Знают больше, рассуждают о чем-то большем. Когда они все думают, как же успеть выпить кофе перед работой или кого посадить следующим, архонты рассуждают о мироздании. О материи. О законах выше, чем человеческие. Даже если госпожа Фурина их почитает. — Это ещё почему? Нравится лицезреть отрубленные головы? — слова Ризли его не задевают. Они оба слишком привыкли к такому, чтобы хоть как-то дергаться. Помимо театров, госпоже Фурине нравятся самые разнообразные казни. Начиная с отрубленных голов и заканчивая разорванными телами. Или крысами. Кажется, в прошлый раз они в самом деле наблюдали, как преступнику проедала дыру в животе стая голодных крыс. Они с Ризли стояли совсем рядом, наблюдали с пустыми лицами. Пока Фурина смеялась, напевая что-то о крысолове. — Видимо, вас там не было. Это было повешение, — в самом деле он не видел там Ризли. Тот сам видит скверно, зато слышал бы. Слышать у него получается хорошо. Они вышагивают медленно, солнце опускает свои тени сквозь узорчатые окна, заставляя недовольно жмурится. Ризли даже не прикрывает глаза. Смотрит куда-то вперед, в пустоту. Будто тоже видит что-то за гранью человеческого понимания. — Но я о том, что оно хотя бы быстро кончилось. Уж быстрее, чем крысы. — Верховный судья устал от суда? — Ризли хмыкает, покачивая бедрами и наконец закрывает глаза от начинающего выжигать сетчатку солнца. — И так значит, вам больше нравится смотреть на трупы в петле? У них так шея щелкает. Приятно. Ризли тоже щелкает шеей. Но не так, как щелкает она у тех, кого вешают. Сначала они стоят, а затем под ногами проваливается пол. Щелк. И всё. Многие умирают как раз от сломанной шеи, от неожиданности. Это устраивает Навилетта — это быстрая кончина, можно собираться по домам. Но такое не нравится толпе. Толпе нравится, когда шея не ломается и человек мучается, задыхаясь. Он дергает ногами, хватается за шею и веревку, не в силах её порвать. Прежде чем умирает в страданиях. Слишком долго. Навилетту не нравится тратить свои драгоценные минуты на то, чтобы лицезреть чьи-то мучения. Ризли же разминается. Хрустит пальцами и потягивается. Иногда Навилетт представляет, как его шея щелкает по-другому. Как ему отрубает голову огромным лезвием и кровь растекается по эшафоту. — Они умирают быстро. Обычно. Он покачивает головой, спускаясь по мраморным лестницам. — Скука, — Ризли вновь усмехается. Вновь показывает клыки, будто планировал напасть на судью и прокусить ему глотку. Или что-то подобное. Кто его вообще знает. Этот дикарь мог выкинуть что угодно, но все ещё был ценным сотрудником и неустанно ловил преступников. Кого-то сажали, а кого-то ждало вот такое. Навилетт смотрит строго. Ризли смотрит своими полуслепыми глазами в ответ, насквозь, куда-то внутрь. Словно в мозги. Разбирает их на составляющие, атомы и молекулы. Разбирает, как пазлы и собирает вновь, от усердия закусив кончик языка. Как будто ему необходимо прострелить Навилетту башку, лишь бы рассмотреть состав мозга на стене. — Вам не стоило бы пренебрегать своими полномочиями ради веселья, — судья недовольно хмурится, но Ризли на это не реагирует. — Риотезли. Он ненавидит, когда зовут полным именем. Недовольно хмурит брови, закатывая глаза. Навилетт попал в точку. Попал в висок, пробив насквозь. Осторожно и аккуратно, лишь бы не запачкаться. Но от Ризли попробуй не запачкаться — он как пёс, который заберется в самую грязную лужу по макушку, а потом, в попытке высушиться, обрызгает тебя этой самой грязной водой. — Вас понял, Господин Зануда. Но это не мешает, наоборот. Я получаю информацию и веселюсь, — и улыбка у этого поганца собачья. Или, скорее, волчья. Хищная какая-то. Но на Навилетта такие фокусы больше не действуют. Он вовсе не стажер, у которого от таких улыбочек по спине идут мурашки и коленки дрожат. — Хотите как-нибудь посмотреть? Навилетт не отвечает. Окидывает его презрительным взглядом, прежде чем удалиться. Он отвечает позже. Когда они стояли чуть сбоку, чтобы не запачкаться, пока Госпожа Фурина крутилась около самых лошадей. Которые разрывали виновного на части. Ризли высился рядом каменным изваянием, прикрыв глаза и впитывая крики боли. Пришедшие люди — немногим нравилось смотреть на эту казнь — кричали и смеялись, будто перед ними выступали шуты, а не убивали человека. Смерть — это шутка. И Навилетт не смеётся. Только склоняется едва к Ризли, прошептав короткое: — Я хочу посмотреть. Ризли усмехается. Лениво смотрит в ответ, прищурившись. Скорее напоминая не волка, а кота. — Долго же вы думали, Верховный судья. Смеётся. Смеётся чуть мягче, чем толпа рядом с ними. Человека рвёт на части, кровь и ошметки разлетаются в стороны. Они договариваются на определенную дату и определенное время, к которому Навилетт приходит в тюрьму. Ему хочется поскорее вернуться домой, и отмыть от себя грязь нижних этажей Фонтейна. Хочется растереть кожу до красноты, лишь бы не ощущать той пыли, которая осела на одежде. Её тоже придется отпарить. В соли. В каком-нибудь растворе. В кислоте. Искупаться там самому, лишь бы сбросить кожу. Но он идёт из собственного интереса. Ему в самом деле интересно. Как судья, он всегда вершил судьбы, не интересуясь продолжением. И вдруг такое сладкое предложение от главы тюрьмы. Как можно отказаться? Поэтому Навилетт не отказывается. По тюрьме его ведет очень маленькая девочка — кажется, Сигвайн. Она размером с сапоги Ризли. Навилетт позволяет себе тихо усмехнуться от этого сравнения, пока они пересекают коридоры. Кажется, допросы проводятся в отдалении от остальных камер, чтобы никто ничего не услышал. Хотя, когда они идут, работники периодически шугают других заключенных дубинками и палками. Для выступлений перед публикой ещё слишком рано. — Сюда и направо, — Сигвайн улыбается, игнорируя вскрики боли и звуки глухих ударов, прежде чем вполне радостно уйти. Навилетт провожает её взглядом, разворачивается и вышагивает дальше, заворачивая в положенном месте. Ризли, обернувшись на стук каблуков по плитке, улыбается. — А вот и ты. Уж думал не придешь, — он вдруг перескакивает на «ты», будто совместные пытки настолько сближают. — Я тут подготовил самого стойкого. Наслаждайтесь. Ризли кивает на стоящий в стороне деревянный стул. Навилетт кривится от его дешевизны, но пододвигает к себе, чтобы сесть. Складывает руки на груди, изящно закинув ногу на ногу и задумчиво всматривается в Ризли. Он все такой же — довольно красивый, но неряшливый. Ухмыляется направо, вновь смотря в душу. Предлагает посмотреть шоу, которое собирается сыграть только для него. Театр одного актера, но чуть интересней, чем обычно бывает в суде. Наверное, потому что Навилетту приходится принимать там участие и не забывать собственные реплики по сценарию. Здесь — он наблюдатель. Зритель. Все для него одного. Почти романтично. Насколько романтично может быть наблюдать пытки в грязном уголке тюрьмы, заполненной отбросами общества, которые просто слишком мало совершили, чтобы сдохнуть. Будь у Госпожи Фурины чуть меньше мозгов и чуть больше свободы — она бы порешала всех. — У нас теперь компания. Хочешь заговорить? — заключенный в ответ на слова Ризли закашлялся, недовольно вздохнул и плюнул в лицо своему надзирателю кровью. Тот даже её не стер, она скатилась куда-то вниз по скуле и по шее. Навилетту захотелось слизать или очертить путь своим языком, но он только стоически промолчал. — Нет? Отлично. Пощечина была звонкой, от силы удара заключённый зашипел и его голова, как у куклы, повернулась в сторону судьи. Затравленные глаза посмотрели прямо на него, и вновь он сплюнул кровь куда-то вниз, на грязный пол. Кажется, вместе с зубом. Следом Ризли начинает бить. Наносить точные, болезненные удары, которые обязательно останутся незаживающими гематомами, расползающейся синевой. В этой какофонии звуков Ризли кажется музыкантом. Он играет на людских телах, их боли и отчаянии. Хрустит костями, вскриками, щелкают наручники и скрипит стул. Мешает их с чем-то получше, с чем-то слаще. И это сладкое расползается в животе так, что Навилетт этого даже не замечает. Его увлекает эта музыка боли, открывая новые границы и горизонты желаний. Ему нравится. Неожиданно, как-то горячо обжигает осознанием, как кипятком. Навилетт даже не пытается сбежать, отрицать это — принимает как есть. Во всем своем металлическом послевкусии. — Что мне следует сделать дальше, Верховный судья? — Ризли, когда ему наскучивает бить, обращается назад. К своему гостю, горячим взглядом прожигающего спину. Предлагает разнообразить их программу. Вам подать вино или может, сидра? Хрустит пальцами, вновь кособоко улыбаясь. Теперь показывает, что не хватает парочки зубов и Навилетт едва не отказывает себе в желании провести по этим впадинам языком. — Сломай пальцы, — приказ. Только такие приказы понимают волки. — Ох, а ты, я смотрю, любитель классики, — только такие, как Ризли, могут назвать классикой не музыку, костюм-тройку или какую-то значимую книгу. Они называют классикой сломанные пальцы и вырванные ногти. Но для этого слишком рано. Навилетт видит, как нетерпеливо Ризли обводит стоящие рядом инструменты, раздумывая о том, чтобы взять зуб, как подарок. Хотелось бы заиметь зуб самого Ризли. А может не просто зуб — клык. Ризли ломает пальцы со сладким хрустом, отзывающимся в позвоночник. Навилетта едва не выгибает вслед за мелодией, он недовольно сжимает бедра крепче и не отводит глаз. Пальцы ломаются легко. Как будто вафля, которую разламывают для чашечки кофе. Которую кусаю, отламывая кусочек и она хрустит на зубах также. Навилетт понимает, что Ризли так понравилось. Пытки — с намеренной важной целью — такие сладкие и острые, слишком отличаются от казней. В казни одна лишь цель — убить. Неважно как. Крики страданий там безнадежные, очевидные. В пытках все можно остановить, если сказать. Есть те, кто ломается быстро. Тем, кому везет, и их шея хрустит при спуске вниз, натяжении веревок. А есть те, кто слишком упрямится. Такие барахтаются в узле слишком долго. Когда пальцы заканчиваются, заключенный ничего не говорит. Ризли вновь бьет по лицу, но уже кулаком — ещё один зуб летит на пол. И ещё один. Ризли вырывает их, наконец взявшись за плоскогубцы. Это ещё хуже. Должно быть хуже, больнее, с этого места Навилетт может видеть, как течет кровь. Но Ризли слишком хорош в пытках. Он не вырывает зубы настолько, чтобы преступник не мог говорить. Оставляет его в сознании достаточном, для связанного разговора. Заключённый не отвечает. Кричит только, но о прощении или конце не умоляет. Плюется кровью, хлюпает сломанным носом и ничего. Смеётся, кажется. Ризли смеётся тоже. Не так надсадно, весело и задорно. Будто они все же попали на выступление какого-то цирка. На сцену вышли клоуны, бросающие друг другу в лицо торты. От них Ризли ухахатывается до рези в животе и слез в глазах. Не над тем, как тяжело дышит преступник, подрагивая всем переломанным телом. Каждой сломанной косточкой. — Какой же ты упрямец, а, — дергает за волосы, точно вырывая клоки. Навилетт жмурится вдруг, представляя эти испачканные пальцы, в своих волосах. Это единственное, что вынуждает отвести взгляд и прикрыть глаза. Кажется, Ризли говорит что-то ещё. Прежде чем щёлкает пистолетом. Смотрит вдруг на судью. Они сплетаются взглядами в бессловной борьбе. Навилетт проигрывает её с треском, поднимаясь со стула и зачарованно подходя. Берет пистолет из рук Ризли. Вновь щелкает, но уже предохранителем. И стреляет. Стреляет заключенному в пах, достаточно, чтобы отстрелить все необходимые органы для зачатия детей. Мужчина кричит, дергается на стуле, падает назад спиной. Содрогается, плачет, прижимаясь лицом к грязному полу. — Я… Я все скажу, — хнычет, как маленькое дитя. Навилетту нравится. Он улыбается коротко, самыми уголками губ, прежде чем с презрительным выражением лица вернуть пистолет. Отряхивает руки, стараясь избавиться от лишней пыли, чужих лишних страданий, которые не трогают струны души. Человеческой, немного совестливой. Но что-то глубже горит в пожаре удовольствия. Заставляет задыхаться смогом в легких. Как улыбка Ризли. Как Ризли приближается к нему, растирая что-то пальцем по щеке, прежде чем легонько смахнуть. Улыбается коротко, почти нежно. — Ресница, — поясняет для дураков, у которых такой же взгляд, как будто глядишь в бездну. Ошалевший, заплывший чернотой. Навилетт не сразу понимает, как со своим зрением Ризли смог увидеть на его щеке чертову ресницу. Или, может, просто захотел коснуться. Об этом думать не хочется. Только о полуслепых глазах, слишком черных — пустые озера, покрывшиеся тонким слоем льда. О такой лед только костяшки в кровь разбивать. У Ризли костяшки забинтованы крепко, с пальцев капает ещё горячая кровь. Мазком по бледной щеке. — Спасибо, — Навилетт вздыхает, признавая чужую правоту неохотно, но как надо. Все же, он не настолько непробиваемый гордец, чтобы не признаться. — Это было интересно. Это было интересно. Давай повторим. — Приходите ещё, — Ризли возвращается к «вы» ловко. Улыбается игриво, вновь возвращая свое внимание к лежащему заключенному и подходит ближе, надавливая на бедро собственными тяжелыми ботинками. — Ох, кажется кто-то так испугался, что… Дальше Навилетт не слышит. Он едва добирается до выхода, в остром бреду и собственной прострации. Всё обдумывая, какие откровения вселенной получил сегодня. Сигвайн задерживает его за рукав перед самым выходом, тыкая в щеку. — У вас кровь. Ах, да. Откровения здесь связаны только с Ризли. Ресница.В самом деле.