Heir

      В помещении не угасали голоса, что в яростных спорах отбивались от стен. То и дело касался ушей шелест бумаги, что трясли в воздухе потные руки альф, бумажными аргументами отстаивали свою точку зрения, шаткую позицию, которую король мог одобрить, а мог и уменьшить жалование, усомнившись в выгоде предлагаемого предложения представителей высшей аристократии. Воздух так и пылал всеобщим негодованием, едким напряжением, трогающим все косточки и суставы, вплоть до межпозвоночных дисков. Мужчина в дорогом укороченном жилете из черной парчи с серыми вкраплениями поверх льняной белой рубашки, расстегнутой у ворота на две пуговицы, восседал по центру удлиненного дубового стола и наблюдал за балаганом, царившем в зале, с нескрываемым раздражением. Он потер пальцами переносицу, оставляя едва заметное покраснение, шумно пропуская через ноздри углекислый газ. Личный охранник, занявший свое место за спиной короля, лишь понимающе и сочувствующе поджал губы, будучи единственным, кто проникся его нервозности.

       Чанёль уже собирался хлопнуть мощными ладонями по столу предупреждающе, желая как можно скорее насладиться секундной тишиной, прежде чем начать обсуждение непосредственно актуальных проблем, отставив в сторону попытки чиновников угнаться за будущим, как высокие резные двери отозвались грохотом, будто кто-то врезался в них, и тут же показалась голова придворного беты с растрепанными волосами из вмиг образовавшейся щели.

       — Ваше Величество! — прислуга залепетал, нервно озираясь, и боязливо глянул на своего короля, боясь установить с ним зрительный контакт. Выдержать холодный, подавляющий взгляд короля мог не каждый министр, чего уж говорить об обслуживающем персонале дворца. — Я, правда, пытался его удержать, но ваш супруг…! — бета постоянно заикался и тяжело дышал, местами проглатывая буквы, от чего на лице Пака пролегла хмурая морщинка: так сильно он свел брови к переносице. Переживания за омегу тут же вскружили голову, от чего писклявый голос прислуги едва доносился до слуха. Что стряслось с его несносным возлюбленным? — То есть его Высочество не послушал…! 

       От резкого толчка бета упал прямо на пол, так и не договорив, а в распахнутых дверях взору предстал омега. Нежный с первого взгляда, лилейный, с бархатной белесой кожей, будто ту вымачивали в белилах, ярким персиковым румянцем, кажущимся нездоровым лишь слегка, на припухлых щеках, прищуренным лисьим взглядом, прямым тонким носиком и блестящими на солнечном свету пшеничными волосами, на деле был свирепой фурией, которой палец в рот не клади — откусит. Даже королю. Юношу абсолютно ничто не могло исправить: брак, учителя по этике, дворцовая жизнь и даже любовь, которой он бесконечно одаривал своего супруга — он как обнажал клыки с первого дня, кажется, жизни, так и продолжает, не студя свою бурлящую северную кровь, чтобы громогласно отстоять свои права, независимость и силу на западе. Альфа лишь шел на поводу у своего бесенка, порой любуясь плещущимся из него ядом, пока окружающие послушно впитывали. Это не значит, что Его Высочество не знал манер и всегда себя вёл подобно бунтующим подросткам, ни в коем случае! Он даже мог относиться к кому-то уважительно, но показывать людям, где их место, и указывать на обязанности умел с фееричным мастерством, приправленным смесью кровожадной справедливости.       — Как прошел поход? — король вышагивал по тропе вдоль казармы с главнокомандующим армии, наблюдая за расстелившимися на покошенной траве солдатами, что рухнули без сил, так и не добравшись до личных коек.       Позади них, помимо скинутого обмундирования не пригодного для использования, укупорочных ящиков и пары дюжин повозок, заполненных доверху добытыми природными и не только богатствами в близлежащей к границе северной деревушке, сновали лекари, проверяя раненных; распряженные лошади точно радостно отзывались редкому распеванию соловьев за высоким каменным забором, наслаждаясь спокойствием пастбища. Изредка взвывали пленные, цепляясь тонкими, покрытыми слоем пыли и грязи ладонями за железные прутья клеток, а ветер разносил на километры вперёд жалобный лязг цепей.       — Как видите, Ваше Величество, — мужчина средних лет обвёл территорию протянутой ладонью, горделиво вздернув нос с горбинкой, — небезуспешно. Мы захватили одну деревню, как вы и приказали, а также изучили местность на наличие полезных ископаемых. В десяти километрах от Фриды мы обнаружили месторождение железной руды, по пути мы прочистили дорогу, уничтожив несколько аванпостов.       — Вы хорошо постарались, — бесстрастно бросил Пак, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Приказ был завоевать деревню, присоединить территориально к своему государству, а не везти измученных, голодных омег (именно такое ощущение возникло у короля при разглядывании хрупких, исхудавших фигур местами миловидных девиц и юношей). — Только ответьте, главнокомандующий, — альфа с укором и открытым пренебрежением обратился к своему собеседнику, — а на кой чёрт нам лишние рты? Зачем вы пленили этих людей?       — Мне показалось, что нашим борделям не хватает рабочих рук и, как вы выразились, ртов, — хмыкнув, коренастый альфа повернул голову к королю. Его шутку не оценили: мужчина встретился с разъяренным взглядом. — К тому же такой ход быстро усмирил жителей Фриды: расставшись со своими родными, они перестали сопротивляться, спокойнее приняв свою участь.       Король приблизился к клеткам, заточившим по два-три человека в каждой, с нечитаемой грустью и сожалением всматриваясь в чужие лица. Подобный исход Чанёль не ожидал, потому видеть измученные, запуганные тела совсем ещё детей, не насладившихся жизнью, было болезненно неприятно.       — Распорядитесь освободить всех пленных, обеспечьте каждого едой, а желающих сводите в купальни, — подозвав одного из стражников, дал указания король. — Предложите каждому рабочее место, дворцу всё равно не хватает прислуги, а ремесленники жаловались нехватке рабочих рук. Кто откажется — отвезите обратно, — пристально смотря главнокомандующему в глаза, обращаясь уже к нему, рыкнул Пак. — Ещё одна подобная выходка — в борделе будете работать вы.       Альфа закусил щеку изнутри, пытаясь заглушить недовольство, и кивнул, соглашаясь с королём.       — А ты типа тут дохера гуманист, да? — послышалось со стороны заключенных, а после поползли шепотки, умоляющие помолчать.       Пак, шокированный подобным высказыванием, стал изучать пленных, пытаясь хотя бы на взгляд найти неожиданного собеседника. Рассматривающий собственные ноготки омега тут же привлек к себе внимание своим напыщенным безразличием. Король сделал несколько шагов к нему, прищурившись.       — Дерзко, — изрёк Чанёль, успев насладиться видом тонких ровных пальчиков с аккуратными ногтевыми пластинами.       — А мне тебя благодарить? Ох-х, спасибо вам, спаситель, напали на нашу деревню, забрали молодых омег из семей, спасибо! — не сдержался юноша, иронично кланяясь, сомкнув ладони, которого пытались остановить сокамерники, едва ли не взвывая.       — Ты как с королем разговариваешь, сопляк?! Ваше Величество, прикажите казнить наглеца! — вклинился главнокомандующий, потянувшись к револьверу, спрятанного за пазухой.       — Отставить, — махнул рукой Пак, присев на корточки перед клеткой. Находившиеся рядом солдаты удивленно переглянулись: король в таком положении и пред каким-то простолюдином? — Я не желал брать вас в плен, мне нужна только территория. Сам же знаешь, насколько богаты ваши земли, — альфа даже мягко улыбнулся, разглаживая взглядом морщинки на чужом лбу. — Хочешь работать во дворце?       — Только с утроенным жалованием. И я сам выберу себе работу. Готов принять меня на таких условиях? — ощетинился омега, сделав выпад к прутьям, чтобы приблизиться к королю.       Чанёль обомлел. Очарованный такой наглостью и искрами ярости с чуть видным блеском авантюризма в глазах, он лишь издал смешок, наклонив голову.       — Готов, — хмыкнул Пак, не сдерживая улыбки. Интересный, конечно, омега. — Назови своё имя. 
      — Дорогой супруг, — начал Бэкхён ласково, приближаясь к столу грациозно, медленно, сцепив пальчики за собственной выпрямленной спиной. Пак не сдержал восхищенной улыбки, с неподдельным интересом ожидая действий мужа. Советники тем временем вжались в спинки стульев, боясь дышать. Гнев Его Высочества был куда страшнее непосредственно короля: одним словом молодой омега мог довести до седины. Хоть дерзость омеги и оставалась безнаказанной, но она не умаляла авторитета короля. Напротив, такой волевой, сильный и дерзкий юноша рядом с Его Величеством вызывал упоение и легкий привкус опасности. — А не соблаговолите ли вы изъяснить, почему ваш течный омега обязан терпеть смертельные муки при наличии сильного, выносливого альфы?       — Моя драгоценность, — Чанёль позволил себе вольность, обратившись к супругу не по титулу при полном составе совета, и вернул сталь голосу, присущую хладнокровному, рациональному главе целой страны, — как ты видишь, прямо сейчас мы занимаемся важным делом — усилением политического влияния на соседние государства. Не мог бы ты подождать меня в наших покоях буквально пару часов?       Омега на это зловеще ухмыльнулся — для полноты картины не хватало всплеска молнии за окном и оглушительного рёва грома. Чанёль понял, словил эту перчинку в глазах супруга, мгновенно обжигая кончик языка, не отводя взгляд. Насколько же прекрасна его пара во всем своем ядовитом, горящем адовым пламенем естестве. Невероятен. А Бэкхен под пеленой витавшего в воздухе страха с застрявшей соринкой любования в горле уже касался пухлыми бедрами, облаченными в чуть дутые белые из шерсти полотняного переплетения шортики, края стола, водя указательным — ювелирно утонченным — пальчиком по его поверхности, словно невзначай, капельку игриво. Пак уже услышал постукивания копытцами чертят, вырывающихся из любимого омеги.

       И последний, убедившись, что Пак всё понял, увидел, прочувствовал, опираясь на ладошки, взобрался коленками на стол. Советники в унисон ахнули, старательно отводя взор от красивого, грациозного омеги, что с соблазнительным прогибом спины неспешно приближался к королю. У всех альф мучительно, греховно сладко потянул низ живота, будто весь кишечник запутывается в узлы, а цветочный с примесью ложечки мёда запах плотной оболочкой окутывал легкие.       Чанёль оцепенел, едва поднявшись на ноги, чтобы возвышаться громоздкой скалой над омегой, пряча того своей тенью от поцелуев солнечных лучей. Похоть и вожделение так сильно ударили в голову, что мужчина забыл о посторонних людях за столом, также видящих в Его Высочестве лакомый кусочек свежего чизкейка.       

— Судари, не могли бы вы оставить нас с супругом наедине? Покиньте помещение, будьте добры, — ещё вежливо тянет Бэкхён ласковым голосом нараспев, не отводя хитрого взгляда от короля, упиваясь тем, как быстро тот озверел, будто ведром ледяной воды окатили.       — Все вон! Немедленно, пока я не приказал выколоть вам глаза! — взревел мужчина, на секунду отведя взгляд в сторону копошащихся в бумагах альф, половина из которых уже семенила к двери. Как только Сехун, личный охранник, услышав распоряжения ждать у дверей, плотно закрыл за собой створки, Пак беззлобно обратился к мужу утробным рычанием, накренив голову: — Что ты устроил?       Бэкхён не ответил. Смотрит похабно, игриво, сощурив глазки, и встает с колен. Аккуратные лакированные туфельки на платформе слабо отстукивают по столешнице, разнясь с ушлым сердцебиением альфы, что потерял всякий дар речи.       Он никогда не перестанет удивляться обворожительности своего мужа, каждый раз влюбляясь всё больше с диэтриями в животе и резким перепадом температур. Юноша — искусство в первозданном виде, метеоритный дождь, горный водопад. Весь он соткан из платинового шелка, инкрустирован бриллиантами, начинен безмерной, всепоглощающей любовью Пака. Король присел от накатившей беспомощности, сжав подлокотники обитого изумрудным бархатом кресла, и упивался изумительными, обворожительными бедрами, что игриво покачивались; омега нерасторопно вышагивал к Чанёлю, зажав кончик языка между верхним рядом зубов с торчащими клыками и нижней губой, вытягивая уголки губ в улыбке.       — Драгоценность моя, — альфа уже потянулся подрагивающими ладонями к худым ногам супруга, подорвавшись с места, когда омега остановился на краю стола перед королём, как подошва чужой обуви толкнула его в ключицу, заставляя откинуться на спинку кресла.       — Ты, мудак, зная, что у меня сегодня начинается течка, осмелился сбежать решать свои королевские дела, пока я спал? — с лица Бэкхёна сошла вся игривость, а тон голоса стал строгим, словно он отчитывал мальчишку за разбитую вазу. Ступню от чужого тела не убрал, только кивнул на неё, и его поняли без слов, тут же освобождая ножку из плена туфельки. — Ты давно таким смелым стал, чтобы подобное проворачивать? Или следующий гон ты захотел провести с дыркой в матрасе?       Поджатые пальчики, облаченные белым капроном, обдало жаром, когда альфа горячо на них выдохнул, тут же прижимая губы к мизинцу. Он мягко массировал ступню, держа ее в крепких, покрытыми вздутыми венками ладонях, терся щекой о каждую косточку, каждый выступ, виновато глядя своему мужу в лицо.       — Мне нужно было решить пару вопросов, милый, — оправдываясь своим титулом, Чанёль прошелся по каждому пальцу касаниями губ и стал скользить ими по капрону выше к коленке, ладонью направляя ступню на своё плечо.       Юноша недовольно фыркнул, скрещивая руки на груди, и, вырвав ногу из захвата, протянул другую, всё ещё обутую в туфлю.       — Вчера ты, значит, в крокет играл, а сегодня внезапно вопросы настигли, да? В день моей течки. Вчера ты не мог их решить вместо того, чтобы мячи по полю гонять?! — Бэкхён пихнул носочком ступни альфу в лицо, как только и вторая туфля была откинута на пол, и разъяренно посмотрел в чужие глаза. — Альфа, ты меня бесишь!       Чанёль несдержанно ухмыльнулся, прикусив кончик языка во рту, и провёл носом от пунцовой пяточки, пахнущей ягодным маслом, к большому пальцу, предварительно перехватив тонкую щиколотку. Нечто тяжелое, грузное давит на низ живота, что-то приятное, вкусное, и член наливается кровью, заинтересованно дергаясь под тканью. Капрон мягко струился под пальцами, привлекал к себе прикосновение огрубевших, чуть шершавых ладоней, что неистово рвались выше, к острым коленкам, пышным бедрам, где резинка трепетно пережимает гладкую, лилейную кожу до красноватой вмятины. Но нетерпеливый взгляд омеги остужает порывы Пака, отчего он разочарованно выдыхает и помогает мужу принять устойчивое положение на столешнице.       — Прости меня, — альфа лишь слегка постукивает пальцами по чужим голеням, а после помогает Бэкхёну присесть на самый край. Юноша соблазнительно раздвигает ноги, только носочками упирается в подлокотники кресла и хмурится, занося ладошки за спину, чтобы упереться ими в стол. — Но у меня долг. Государственный долг. Я хочу проводить каждую секунду своей жизни с тобой, но…       — Слушай, государь, — омега недовольно цокает языком и кривится, будто съел дольку лайма, — так-то херово ты свой долг выполняешь.       Чанёль, опустив голову на чужое бедро, наслаждаясь ярким, сочным запахом своего супруга, глубоко дышит. Член стремительно твердеет в брюках, а до сего сдерживаемая пылкость набирает обороты, отчего в кончиках пальцев покалывает чем-то сладко-приторным и холодящим, словно их окунули в чашу со льдом.       Бэкхён запускает тонкие пальчики в густую шевелюру Пака, безмолвно разрешая притронуться, вкусить и перенасытиться. И альфа повинуется, целует бархатную кожицу на внутренней стороне бедра, прикусывает, утробно прорычав подобно щенку, и зализывает след от зубов.       — Не будь так строг ко мне, — запоздало отвечает Пак горячим шепотом в обнаженный впалый живот, вытянув заправленные в шорты полы шёлковой светло-голубой блузы, — подарок от китайских послов — и оставляет влажную дорожку вокруг аккуратного пупка, пытается догнать табун мурашек. — Если бы я плохо выполнял свой долг, то сегодняшнего собрания не было бы, — оторвавшись от своего занятия, Чанёль заглядывает в глаза Бэкхёна и запускает самовольно разгоряченные ладони к худым бокам, бесстыдно сминая их пальцами.       Омега улыбается хищно и оттягивает волосы супруга, вынуждая того запрокинуть голову, нагло занимает доминирующее место, возвышаясь, и сквозь зубы цедит:       — Ты на сто процентов в этом уверен? Ты, никчемный альфа, супружеский долг не способен выполнить. Я даже подумываю о любовнике, чтобы меня хоть кто-то трахал в этом дворце, кроме как взглядом. А про государственный ты бы вообще не зарекался: у тебя всё ещё нет и намёка на наследника спустя год нашего брака.       — Убью.       Чанёль звереет. Глаза застилаются чёрным, беззвездным ночным полотном, а под легкими разгорается пожар, что коптит трахеи и все кости грудной клетки. Он перехватывает мужа за бедра и тянет на себя, заставляя омегу, умело скрывающего победную ухмылку ладонью, с глухим стуком рухнуть на спину. Угловатые коленки на широких плечах, грубоватые пальцы стягивают внезапно ненавистный предмет гардероба, а прищуренные глазки блестят ехидством в потолок.       Как только взору открывается трепетно, бесконтрольно сжимающееся и разжимающееся колечко мышц, Пак импульсивно сглатывает. Крупные капли душистой смазки оседают под упругими ягодицами, прямо на стол, на котором всё ещё хаотично разложены определенно важные документы. Мужчина наклоняется, ведёт носом по ложбинке, пачкая самый его кончик, и припадает губами к сфинктеру. Стиснув бедра сильнее до белых пятен под подушечками, он давит языком на анус и ловит вкус Бэкхёна где-то на периферии: не иначе он в раю, раз имеет возможность вкусить такого демонёнка. Который в свою очередь смущённо хихикает, совершенно умильно постанывая, и поджимает пальчики на ногах.       — Ты играл с собой? — утробным урчанием, чувствуя как его пряди растрепанных волос порывисто оттягивают, и размашисто ведет языком по всей промежности, остановившись только у поджатых яичек. Юноша дышит учащенно с расслабленной, довольной улыбкой извиваясь по столу, и издает звук между смешком и стоном. Пак давно привык, что на подобные ласки его любимый супруг всегда отзывался хихиканьем, лёгкими, как дуновение летнего вечернего ветерка, стонами и заалевшими щеками, пока внутри не оказывался толстый внушительный член с выступающими венками на стволе и лоснящейся головкой.       — Может быть, — мурлычет омега не сразу и чуть прогибается, когда вжимает супруга в свои ягодицы, схватившись за его шевелюру крепче. Бэк блеет что-то неразборчивое и бесконтрольно и часто машет головой, мелко подрагивая всем телом. Юркий язык нагло проталкивается внутрь, щекочет нежные стенки и пытается с них сорвать крупицы смазки.       Чанёль порыкивает от животного удовольствия, вылизывая юношу в таких интимных, аппетитных местах, и украдкой, воровато подглядывает за мужем, подняв потемневший, безумный взгляд на него. Омега прогибается в спине, стонет протяжно, с придыханием, и терзает припухшую нижнюю губу зубками. Такой хрупкий, нежный, возбужденно румяный и открытый, полностью доверившийся своему альфе, он казался действительно невероятным произведением искусства, которое Пак готов ревностно оберегать вплоть до смерти. Маленькая фурия вмиг стала пушистым котёнком, игривым, резвым и мягким.       Бэкхён трётся пяточками о чужую одежду и недовольно хнычет, тут же теряясь в стонах. Потому что узловатые, в разы крупнее его собственных пальцы поглаживают сфинктер и толкаются внутрь. Вокруг них всё так же кружит язык, будто вальсирует, а подушечки споро, выучено находят сгусток нервных окончаний и давят на простату.       Пак догадывается, что юноша уже успел себя растянуть, потому как легко сразу два пальца скользят внутри беспрепятственно, живо и проворно. Стеночки припухшие, разгоряченные, слишком мягкие для тонких пальчиков супруга, и Чанёль разгневанно скалится, отрываясь от мужа и ловя невинно хитрые глазёнки Бэкхёна взглядом, что оторвал корпус от стола, наблюдая за супругом.       — Я казню нашего плотника, — выдыхает король и наконец встает с кресла, скидывает безрукавку на пол и мучительно медленно выуживает из петелек мелкие пуговички, пока омега нетерпеливо елозит пальчиками по оголяющейся коже. Он всё также лежит на столе, влажный, чуть разморенный ласками и готовый на все изощрения, что настигли голову его супруга, и упирается ступнями в его подкаченную, крепкую грудь, когда тот норовит наклониться и подмять юношу под себя.       — Обещай, что не тронешь плотника, — мурлычет Бэкхён и теребит большим пальцем коричневый сосок супруга. — Это же я попросит его выстругать фаллос. Уж прикажи казнить меня, а не бедного бету.       — Никогда, — тихо, одним дыханием отвечает Пак и всё же подминает омегу под себя, закинув худые ножки на свой пояс. Ведет носом по шее, пропитываясь запахом омеги насквозь, целует родинку под ухом и едва касается губами мягкой щеки. Вот так просто, мягко и трепетно, слишком аккуратно, будто его мальчик может рассыпаться, что в априори невозможно.       Юноша гладит напряженные мышцы чужой спины, пальчиками пробегаясь по каждому рельефу, подставляется поцелуям и вновь смущенно хихикает, когда его подбородок слабо прикусывают, тут же оставляя на нем звучный чмок. Он льнет к горячему, желанному телу и ловит взгляд Пака, отвечая таким же. Преданным, восхищенным и любящим. И от себя перчит буквально щепоткой озорства.       — Я люблю тебя, — губами в губы, в робкий поцелуй и тугой переплет дыханий.       Чанёль вбирает нижнюю, посасывая, и теребит языком свежие ранки. Выуженный член стоит колом, пульсирует нетерпеливо и жмется головкой к низу живота, пачкая выпирающие мышцы естественной смазкой. А Бэкхен сладко мычит, обхватив лицо альфы ладошками, невесомо перебирая пальчиками по свежевыбритым острым линиям челюсти, разводит бедра шире, призывно, и упирается пяточками аккурат в ямочки на чужой пояснице.       Юноша звонко стонет, нервно стискивая альфу под лопаткой, оставляет на коже полумесяцы ноготков, и до хруста прогибается в спине. Первый толчок был размашистым, безжалостным, сразу заполнившим мальчишку вплоть до гортани, что отзывалась сбитым дыханием и ломаным почти писком. А Чанёль упирается лбом в тонкое плечико и недовольно морщится, чувствуя, как липнет из-за пота тонкая ткань блузы, на мгновение замирая в чужом теле с непривычки. Бэкхен горячий и иррационально тугой несмотря на то, что самозабвенно трахал себя выструганной лакированной деревяшкой ещё, как минимум, утром, а ещё вьется под сильной, жилистой грудью своего альфы подобно тайпану, нетерпеливо спуская ладошки по позвоночнику ниже и оставляя за собой красноватые полосы.       Пак с треском разводит полы блузы, наклоняется к тонкой шейке, льнет губами к вздрагивающей артерии под бархатной кожей и прослеживает удары языком, пока мелкие пуговки отплясывают по выстеленному паркету прощальный вальс. Бэкхён поглаживает чужой загривок, карябает ноготками чуть вспотевшую шею, соскребая мелкие сгустки грязи, и пытается двинуть бедрами, насадиться глубже, сильнее, грубее.       И Чанёль повинуется. Выходит почти до конца из торопко подрагивающего тела, что покрывается густыми повсеместными мурашками, и заполняет вновь одним толчком.       Высокий визг, изгиб в спине и сделанные на теле альфы кровавые полосы от мощной шеи к торчащим глубоким ключицам с робкой родинкой под левой — всё это будоражит Пака, пьянит поверхностно, пусть и внутри все шатко, неустойчиво, так, что вновь повторяет сие действо. А потом снова, и снова, и снова, пока фрикции не становятся фиксированными, точными, под одним углом, и ритмичными.       Омега выгибается дугой, до хруста, звонких надрывных стонов, подмахивает бедрами, насколько то возможно, и не выпускает мускулистую спину супруга из цепких ладошек, судорожно бродящих по вспотевшей, горячей коже. Он сжимает колечко мышц и упивается хриплыми басистыми рыками, граничащими со стонами, отзывается плаксивыми всхлипами и вгрызается в напряженную шею, оставляя кровоподтеки. Тогда Пак ловит чужие губы, целует остервенело, глубоко и влажно, грязно. Вылизывает яростно, всасывая острый язычок и обсасывая его, и ускоряет толчки, вбивая мальчишку в стол. Тот не знает, куда деться, мечется под альфой, скулит в поцелуй и едва не воет от переполняющих ощущений. Его грубо втрахивают в дубовый стол, безжалостно лапают тело до синяков и по-собственнически терзают рот, не позволяя глотнуть и капельку кислорода.       Бэкхён кончает резко, ни разу к себе не прикоснувшись. Просто орошает вязким свой живот и грудь, что растирается между двумя телами, и обессилено растекается по столешнице подобно расплавленному солнцем шоколаду, протягивая сорванным голосом имя супруга.       Чанёль пользуется таким исходом, выходит на мгновение из мягкого, податливого тельца, переворачивает на живот и, звонко хлопнув по сочной ягодице, заполняет юношу до конца, до шлепка мошонки о влажную кожу, до бесшумного стона и шороха смятой бумаги аккуратными ладошками. Пак звереет вновь, неторопливо двигаясь внутри, вкушает непроизвольную пульсацию колечка мышц после оргазма и дышит тяжело, рвано, из последних сил. Он срывается, таранит растянутую дырочку своим членом, у основания которого стремительно набухает узел, и оставляет звонкие шлепки на манящих ягодицах. Хочется завладеть Бэкхёном, вжать в себя, оберегать от чужих взоров, наслаждаясь исключительно в одиночестве. Хочется быть единственным, до боли в венах, до мути в глазах, до нездоровых мыслей, но хочется. И альфа ничего не может сделать, кроме как наклониться к пунцовому плечу и прокусить кожу, украсив её очередной несмываемой меткой.       Он изливается долго и глубоко, опаляет зудящие стенки горячей спермой и прижимается к худой спине грудью, моляще зализывая укус.       — Я люблю твои метки, не переживай, — едва слышно отзывается юноша, лбом упираясь в столешницу, и тепло улыбается, что слышно в голосе. — Я так устал, хочется в купальню и спать. С любимым альфой, — ворчит последние слова Бэк и чуть вздрагивает, когда его усаживают на крепкие бедра и вынуждают откинуться на накаченную, крепкую грудь — мужчина решил поменять положение и сел в кресло, утягивая мальчишку за собой.       — Я не уйду, — целует в намокший затылок Пак, поглаживая чужой, отличающийся изумительной мягкостью живот. — Распоряжусь, чтобы меня Ким заменил, и всю неделю буду с тобой.       — И выполнять любые мои прихоти? — кокетливо отзывается юноша, накрыв ладонь Чанёля пальчиками.       — И выполнять любые твои прихоти, — беззлобный, до тисков в груди родной хохот, и Бэкхён расплывается в любящей улыбке, удобнее устраиваясь на чужой груди.       — Тогда безмерно люби меня всю неделю и награди нас наследником, глупый альфа, — мурлычет омега, расслабленно прикрывая глаза.       А после залу наполняет визгливый смех, довольное урчание и песнь мягких поцелуев. Кажется, наследнику пора поторопиться.