Когда поёт Сирин

*** Слова зависли в воздухе словно топор над шеей приговорённого. Царевич ощущал себя тем самым мотыльком, летящим на пламя, который не просто опалил крылья, но сгорал в этом чудовищном пламени заживо, без шансов на спасение. Всё, что годами царевич взращивал в себе самом и своей жизни, обращалось в руины, снесённое золотом этих глаз. Это был взгляд голодного хищника, который наконец выследил лакомую сочную жертву, вонзив в неё свои когти, в любую секунду готовый вонзить острые клыки в трепещущую шейку. Сердце в груди Ивана грозилось выпрыгнуть из горла, откуда секундой ранее вырвалось это прогорклое признание. Понимание, что он по крупицам растерял остатки самоконтроля порождало в нём что-то совершенно новое, неведомое. Контакт их взглядов длился целую вечность и Ваня боялся дышать, боялся разрушить эту порочную, странную, но ставшую столь необходимой, связь. Два противоречия билось в воспалённом сознании - провалиться сквозь постель в небытие, либо впиться требовательным и просящим поцелуем в эти ядовито искривлённые в усмешке губы. Одни стены знали сколько длилась тишина после сорвавшегося с губ признания. Быть может вечность, быть может мгновение. Мрачная и до безумия желанная фигура Кощея склонилась к нему ближе, скользнув губами по щеке юноши, спускаясь ниже, останавливаясь на пульсирующей венке на шее, касаясь её кончиком языка, всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы накаленые до предела нервы юноши ответили на это касание шумным стоном. - Посмотри на себя... - голос князя по прежнему сочился ядом, но теперь в нём появилось что-то ещё. - Сердце бьётся, как у воробушка. Стонешь и дрожишь подо мной, как портовая девка, - прорычал мужчина ему на ухо, придавливая юношу к постели своим телом. От этих слов Иван резко захотел скинуть с себя это чудовище, забрать все свои слова назад, но прохладная ладонь скользнувшая по его животу вниз позволила только жалкому всхлипу сорваться с его губ. Ваня сам не заметил, как его руки скользнули по спине мужчины, трепетно и нежно, останавливаясь на лопатках, в попытке прижать его к себе ближе. Говори, говори что хочешь... Только не уходи... Не бросай меня так надолго... Всё вокруг потеряло какой-либо смысл. Дом, семья, сестра, проклятый Сирин. Всё сконцентрировалось на прохладных ладонях, по хозяйски раздвигающие стройные ноги юноши. На требовательных губах, покрывающих поцелуями и кусающих шею царевича. На властных пальцах, сжимающих изнывающий член. И когда мир взорвался сладостной болью, Ваня потерял себя окончательно. Потерял, чтобы обрести нечто новое. Каждое движение, каждое Кощеево касание вызывало отклик в теле юноши. Он скулил, кричал и извивался под яростным напором требовательных и жёстких движений князя, каждым вскриком, каждым вздохом и всхлипом говоря ему: "Я твой. Теперь я только твой..." Влюбленный в эту жестокость. В этот холодный расчёт. В эту огромную, словно ночное небо, непознанную душу, жуткую и прекрасную. В эти глаза и, чёрт возьми, просто божественное тело. С мастерством опытного любовника, Кощей заставил царевича кричать своё имя, но на сей раз в этом крике не было ненависти. Только неправильное, больное, но искреннее и преданное обожание.