The setting sun

Эрвин находится в больнице в общей сложности тридцать шесть часов. Когда его только выписывают из лазарета и помещают на реабилитацию, к нему заходит начальник, который вполголоса хвалит его за самопожертвование. Эрвин благодарит его любезно, но не горячо. Даже в состоянии наркотического опьянения он понимает, что у этого визита есть скрытые мотивы; знает, что за внутренней стеной уже сомневаются в его способности руководить. Но Эрвин просто потерял ловкость рук, а не мозг. Это не его цель. Он знает, что у него очень мало времени, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. В ближайшие несколько дней он должен быть силён как никогда, силён настолько, чтобы убедить короля, что он всё ещё достоин этого звания, достоин этого долга. Ведь что такое человек в этом разорённом войной мире без своего долга? У Эрвина нет времени обдумывать насущный вопрос. Как только его начальник уходит, появляется Ханджи, кормит его супом с ложечки и сообщает точную статистику их предыдущей миссии. Она убедила старшую медсестру позволить ей сменить повязки Эрвину, и тот старается не шипеть от жжения засохшей крови, выступающей из теперь особого места на его потерянной руке. Ханджи не обращает внимания на состояние мужчины во время работы, не морщится от шипения, пробивающегося сквозь небольшие щели между чужими зубами. Она держит его крепко, но нежно; разворачивает липкую марлю с той же деликатностью, с какой предлагала бы своим подопытным. Когда она закончила и приступила к нанесению антисептика, то рассказывает ему, как проходит жжение, вызванное спиртом. Она сообщает ему об Эрене, о других детях; о погибших и раненых, которых они потеряли. Она рассказывает ему о шёпоте, который уже распространился, как лесной пожар, по второй стене. Она информирует его о ресурсах, провизии, ложных обещаниях, присланных из оружейного склада, о количестве их оружия. Она говорит обо всём, но к тому времени, когда перевязывает его руку, белая марля резко контрастирует с красной лепниной, лежащей рядом с её коленями, не упоминает Леви. Она не упоминает о нём на протяжении всего своего визита. Эрвин знает, что это целенаправленно, и видит это в том, как женщина пропускает его имя в обновлениях статуса, в историях, в которых, как он знает, его капрал будет играть ключевую роль. Но Ханджи не упоминает имя Леви в растущей коллекции их погибших, поэтому он оставляет всё как есть. Однако, прежде чем выйти из комнаты, она не забывает вытащить из сумки свежий комплект одежды. — Чуть не забыла, что принесла это для тебя, — говорит она со спокойной улыбкой. И кладёт аккуратно сложенную стопку на прикроватную тумбочку, прежде чем уходит. Эрвин дожидается, пока дверь полностью закроется, и тогда с трепетом берётся за рубашку, лежащую на самом верху стопки. Вещь сложена небрежно, складки сделаны так, чтобы совпадать со снаряжением. Воротник накрахмален, он выпирает из сложенной ткани, как маленькое отглаженное знамя. Сам материал мягкий, и когда Эрвин подносит его к лицу и прижимает к носу, дабы вдохнуть знакомый запах, тот становится ещё мягче. Мужчина не задерживается, лишь немного подольше поглаживает высушенный на солнце материал, а затем кладёт обратно на накрахмаленные хаки и шерстяные носки. Не проходит и пяти минут, как он встречает новых гостей. Дипломат за дипломатом приходят с визитом, и к вечеру Эрвин слишком морально истощен, измотан, чтобы удивляться отсутствию своего капрала. Однако он успокаивается, чтобы проспать свою последнюю ночь в больнице перед выпиской утром. Несмотря на отсутствие Леви в больничной палате, эта дыра в жизни Эрвина не распространяется на его сны. Нет, как и в любую другую ночь, он засыпает под образ острых, пронзительных глаз и лёгкий наклон тонких губ. Никто не может упрекнуть его за то, что в эту ночь он спит беспокойно, что его сознание тянется к сильным рукам и крепкому телу. Сознательно Эрвин придумывает, как отвести от себя вопросительные взгляды, как сохранить доверие начальства. Он должен утверждать, что является хорошим руководителем, определённо лучшим вариантом, который у них всё ещё есть, несмотря на новые недостатки. Эта твердыня не переносится на того, кого он любит. Подсознательно он боится, что стал слишком мал для любви. Чтобы любить. Подсознательно он знает, что стал обузой. *** На следующее утро Эрвина выписывают из больницы. Его отправляют домой с припасами для смены бинтов и рецептом на опиат, который, как он очевидно знает, принимать не будет. Он приходит домой в чистый барак. Очень чистый барак. Надо заметить, ужасно чистый барак. Его привычно деревянные, неполированные полы почему-то блестят. На оконном стекле так мало пыли, что солнце проливается в комнату, как простой сироп, делая её слишком яркой, чтобы в неё можно было смотреть. Кровать заправлена идеально, ни единой морщинки или складки. Эрвин бросает сумку и проводит указательным пальцем по скудному количеству поверхностей в комнате просто ради интереса. Он заглядывает в ванную комнату, но не задерживается там — запах отбеливателя настолько силён, что обжигает ноздри. Он открывает окно в ванной, зная, что это взъерошит пёрышки его уборщицы, но так же знает и понимает, что позже можно будет принять душ, не опасаясь за жизнь своих лёгких. Он выходит из ванной, чтобы разложить вещи, но тут же вздыхает, когда открывает раздвижную дверь шкафа. Каждая рубашка аккуратно выглажена и висит на вешалке под идеальным углом в девяносто градусов. Брюки равномерно и последовательно цветовой гамме сложены в комоде, создавая эффект омбре. Даже носки и нижнее бельё выглядят насколько выглаженными, что вызвало бы румянец на щеках менее уверенного в себе человека. Но Эрвину нечего скрывать, ему не за что краснеть. Ещё до того, как он позволил расцвести этому робкому роману, он бесчисленное количество раз видел обнажённое тело Леви, и наоборот. Когда человек неделями живёт в одном лагере с группой мужчин, он не может уединиться. Нет, Эрвин не краснеет, но он и не понимает, как должен реагировать на всё это. Здесь он чуть не умер, провёл долгие часы в реанимации, а его капрал ни разу не навестил его. Вместо этого он, видимо, чересчур маниакально убирался в комнате Эрвина, сделав своей единственной миссией удаление каждой мельчайшей частицы грязи, осевшей на чужой мебели. Эрвин гордится своим глубоким пониманием человеческой природы; знает, что именно эта черта сделала его тем лидером, которым является сегодня. Он может перехитрить любого человека, любого врага, и все они падают перед его надёжной субординацией и острым чувством стратегии. Эрвин овладел искусством манипулирования и власти, железным кулаком обрушивает армии титанов и сокрушает сомнения вышестоящих. Он понимает большинство сложностей человеческого мира, но, глядя на заплатки, наложенные на рваные дыры в его офисном кресле, он знает, что никогда не поймёт сложностей одного человека. Этот мужчина, который дёргает дверную ручку и без промедления входит в комнату. Эрвин поднимает глаза от осмотра залатанного кресла, и двое мужчин смотрят друг на друга с другого конца комнаты. Леви смотрит на него секунду, потом две. Он моргает, сокращает пространство между ними тремя большими шагами и наносит левый хук в сторону щеки Эрвина. Тот легко уклоняется, но не успевает увернуться от последующего удара. Он сжимает челюсть и заставляет зубы сомкнуться; прикусывает язык, а медный привкус крови покрывает чувствительную плоть рта. Леви наносит ещё один удар, и на этот раз Эрвин не пытается ни уклониться, ни остановить его. Он позволяет кулаку болезненно провести по щеке, а последующий удар приходится по ключице. Кулаки переходят в грубые пощёчины, ладони врезаются в его грудь, как второе сердцебиение, и замирают там, широко расставив пальцы, чтобы коснуться всего тела, до которого смогут дотянуться. Голова Леви опущена, дыхание ровное, но рваное. Он прижимается к телу Эрвина, как будто единственное, что удерживает его в вертикальном положении, это рычаг, который он держит на чужой груди. Кровь капает из разбитых губ Эрвина; она падает камешками и окрашивает запястья Леви в красный цвет. На какое-то время они оба решают не обращать внимания на рану. Эрвин прислушивается к ровному дыханию Леви, одновременно с тем пытается согласовать своё собственное с дыханием капитана. Он стоит в этом кататоническом состоянии, позволяя своему телу согревать кончики пальцев человека, который провёл последние три дня, безжалостно растирая собственную кожу. При ближайшем рассмотрении Леви выглядит неважно. Глаза опухшие от недосыпания, волосы сальные — явные признаки того, что он заботился обо всём, кроме себя. Его щёки впалые, а цвет лица бледный. Из них двоих он точно выглядит как тот, кто вкусил смерть во время их последнего задания. Судя по тому, как его острые пальцы впиваются в кожу Эрвина, возможно, так оно и было. Без всяких предисловий Леви поворачивается и направляется в сторону ванной комнаты с видом человека, который знает, что за ним нужно следовать. Эрвин так и делает, вытирая остатки крови со рта тыльной стороной ладони. Когда они входят в ванную, Леви поворачивает ручки крана и быстро дёргает за патрубок, приводящий в действие душевую лейку. Он задёргивает занавеску и поворачивается к своему командиру. — Дай мне руку. Эрвин не спорит, а просто протягивает свою культю, как того просили, как недоделанный подарок. Леви не комментирует ни протекание, ни липкость, с которой сталкиваются его пальцы, когда он тянется к краю повязки. Одной рукой он поддевает край липкой ткани на руке, другой тянется вверх, чтобы надавить на чужое плечо. Эрвин полностью подчиняется, садится на сиденье унитаза, чтобы у Леви было больше доступа к ране. Проворными пальцами тот разворачивает испачканный, тянущийся материал, затем выбирает из раны столько марли, сколько может. Часть ваты не отделяется без смачивания, поэтому Леви суёт руку в воду, чтобы вымыть пальцы, а затем с помощью влаги аккуратно сдирает материал с руки Эрвина. Мужчина всё это время наблюдает за работой в зеркале, установленное напротив. В нём отражается образ капитана, стоящего на коленях у дна ванны и ковыряющегося в ране, как будто птица-добродетель лечит крупное млекопитающее. Его брови нахмурены в глубокой сосредоточенности, маниакальная манера, с которой он чистит культю, была бы почти милой, если бы контекст момента был более светлым. При других обстоятельствах непрестанная чистоплотность Леви могла бы показаться романтичной, любовной. Но Эрвин видит в зеркале жёсткость тела своего капрала, видит, как слегка дрожит его нижняя губа. Леви находится на расстоянии одной пылинки от того, чтобы развалиться на части. После ещё нескольких минут придирок Леви счёл, что рука командира достаточно очищена для мытья. Не колеблясь, он встаёт со своего места рядом с Эрвином и без смущения раздевается догола. Он требует, чтобы тот сделал то же самое, а сам тянется за занавеску, дабы проверить температуру воды. Эрвин делает, как его просят, и они оба протискиваются под тёплые струи. Леви настойчиво требует, чтобы Эрвин намочил себя, двигаясь так, чтобы на его культю попала вся струя воды. И он старается не шипеть, когда резкая струя срывает оставшиеся кусочки ваты, влажный пух смывается в канализацию вместе с бурой кровью и застарелым гноем. Пока вода обмывает руку, Леви работает над остальным телом. Используя стандартное, выданное военными мыло, он намыливает руки и растирает тёплыми, твёрдыми ладонями бока Эрвина, затем возвращается к впадине на плечах. Стоя в основном позади, он протягивает руку, прижимая их тела вплотную друг к другу, дабы натереть круги на груди. Руками он спускался всё ниже и ниже, механически очищая его член, как будто это не половой орган, а скорее пыльное оконное стекло. Ничего особенного. Учитывая аллегорию, Эрвин не удивлён, что другой мужчина твёрд. Чужое натренированное тело прижато к его спине, и поэтому игнорировать тыкающийся орган в скользкую кожу бедра почти невозможно. Но Леви делает это, то есть легко игнорирует; Эрвин же предпочитает уважать его и оставить это чувство в покое. Но это не значит, что его не утешает эта мысль. Мысль о том, что, несмотря на то, что Леви сейчас зализывает раны Эрвина, он всё ещё твёрд. Он всё ещё способен испытывать к любимому человеку нечто большее, чем жалость. Эрвин — есть многое, и мужчина — один из них. Он не выше желания быть желанным. Он вжимается спиной в тело позади себя, позволяя теплу этого тела распространиться от затылка к основанию спинного мозга. Леви прижимается мягкой щекой к его спине, а мозолистые руки начинают бездумно обводить впадины между рёбрами, ущелье между грудными мышцами. С большей плавностью, чем раньше, тепло их соединённых тел, казалось, разморозило движения Леви. Мужчина тянется к культе Эрвина и промывает рану мылом без запаха. Он осторожен, очень осторожен в том, как прикасается к Эрвину сейчас, его рука словно тёплый бальзам, пока втирает мыльную пену в фантомную конечность. С бессловесным терпением он промывает рваную кожу вокруг раны, затем опускается на колени и выключает воду. Они выходят из ванны, и Леви резко предупреждает Эрвина не вытирать рану полотенцем. Тот наблюдает, как его возлюбленный надевает простые боксёры и большую футболку. Футболка выглядит поношенной, мятой, а вырез грешным образом свисает с шеи. Эрвин видел это одеяние для сна бесчисленное количество раз, но вид Леви в его одежде не оставляет его равнодушным. В этом есть что-то такое домашнее, что-то многообещающее. Быть может, если они пройдут через это, если им удастся перебраться на другую сторону стены, они смогут обрести дом. И Леви, измученный бессонницей, избавится от мешков под глазами после полноценного ночного отдыха. Чай по утрам, о котором Эрвин читал в своих книгах по истории. Сад, комнатные растения, домашняя еда, дети… Леви открывает сумку с медикаментами, вытесняя желания из чужой головы и заменяя их зеркальным отражением безрукого тела. Он спрашивает, не хочет ли партнёр пойти в спальню, чтобы наложить повязки, и Эрвин кивает перед запотевшим стеклом зеркала в ванной. Затуманенное, расфокусированное видение почти похоже на то, что оно могло бы отразить две конечности, если бы наблюдатель сильно верил. Эрвин следует за Леви из ванной, отказываясь встречаться со своими глазами, когда они проходят мимо ныне злосчастного зеркала. Они усаживаются на неровную кровать, Эрвин упирается ногами в пол. Ноги Леви скрещены, его туловище обращено к той стороне тела Эрвина, где находится культия. С осторожностью проворного врача он начинает промывать рану антисептиком, затем протирает её йодом. Эрвин чувствует это, чувствует и лёгкую дрожь в кончиках пальцев своего капрала. Многие сочли бы дрожь незаметной, но Эрвин слишком долго любил этого человека, слишком много раз его ласкали эти руки, чтобы не знать, каково это — ощущать их уверенное прикосновение. Эти руки вовсе не кажутся твёрдыми. Когда они начинают обматывать марлей раненую культю, то излучают только страх. Страх, что кожа, к которой они прикасаются, может превратиться в расплавленное стекло и вовсе выскользнуть у них из пальцев. Лицо Леви не выражает никакого беспокойства. Оно стоическое, бледное. Когда он заканчивает, закрепляя повязку булавками, его руки не двигаются. Они лежат над культей, как бы не желая покидать сломанное тело Эрвина. Как будто если они отделятся от этого тела, Леви поймёт, что был единственным, кто удерживал оставшиеся части вместе. Эрвин и сам не знает, что произойдёт, если другой мужчина решит отпустить его. До недавнего времени он чувствовал себя сильным, уверенным. Да, его могли съесть, он мог умереть. Но именно так, именно в таком варианте: он может умереть. Он никогда не думал, что ему придётся жить вот так: вечно переломанным, с телом, которое отказывается ломаться. Хотя если Леви уйдёт, если решит, что это слишком много, слишком уж тяжело, Эрвин верит, что эти камни, разбивающие сердце, могут разбить и стеклянный дворец, в который превратился его дух. Остается только надеяться, что его тело весьма быстро последует за ним. Они сидят неподвижно, как только Леви заканчивает перевязывать рану. Эрвин делает глубокий вдох. Потом ещё один. Краем глаза он наблюдает за тем, как Леви смещается, дрожит, не в силах усидеть на месте из-за постоянно присутствующей тишины, заполняющей пространство между ними. Эрвин хочет протянуть руку, хочет утешить его, но не может быть уверен, что это именно то, что нужно другому. Он не может сказать, проистекает ли это бесконечное беспокойство из настойчивой потребности другого мужчины в уборке, комфорте или же тот просто хочет уйти. — Тебе больно? — Леви наконец говорит, нарушая молчание между ними. — Самую малость. — Я схожу за обезболивающим. И он собирается встать с кровати, но не успевает, как рука Эрвина почти бессознательно, по инерции тянется, чтобы схватить его за запястье. Леви поворачивается и с нечитаемым выражением лица смотрит вниз, на место, где соединились их тела. — Тебе не обязательно это делать, — пытается сказать Эрвин, не позволяя дрожи сердца проникнуть в его голос. — «Это», — хладнокровно повторяет Леви. — Это, — Эрвин отводит взгляд, тянет вновь за запястье, чтобы заставить прикоснуться к нежной коже вокруг раны. Леви не понимает, его брови нахмурены в замешательстве. — Ты не хочешь, чтобы я позаботился об этом? — Леви, — вздыхает Эрвин, его рука, сжимающая запястье другого мужчины, опускается к нему на колени. Его голова опущена, он не хочет смотреть, как отвязывает себя от единственной значимой вещи в этом мире, к которой стоит быть привязанным. — Ты не обязан это любить. Наступает тишина. Эрвин не смотрит вверх, просто не может посмотреть туда. Он многое видел за свою короткую жизнь, слишком многое. Он видел, как убивают детей, как едят солдат. Жёны с залитыми слезами щеками и мужчины с мёртвыми глазами, смотрящими в пустое небо. Эрвин видел достаточно, чтобы ранить; более слабые люди давно бы лишились здравомыслия, окажись они на его месте. Эрвин — сильный человек, хороший человек, праведный человек. Он видел многое, пережил бесчисленные трагедии, бесчисленные смерти. Эрвин смотрел смерти прямо в лицо столько раз, сколько не смог бы сосчитать ни один бог. Он видел, как эти самые боги отрывали человечества от ноющих конечностей и бросали их останки в пасть монстрам. Эрвин многое повидал. Но ему невыносимо видеть это. С тяжёлой головой он ждёт, пока его капрал выйдет из строя. Ждёт звука штопаемого белья, застёгиваемых пуговиц на солдатской форме. Ждёт, когда затихающие шаги, сопровождаемые лёгкой поступью такого человека, как Леви, направятся к двери. Ждёт, пока закроется дверь, осядет пыль, мир повернётся вокруг своей оси, прежде чем снова выпрямиться. Эрвин ждёт. Он смирно ждёт. Ждёт. Рука Леви сжимает кожу вокруг повязки. Другая же рука, теперь крепкая, прежняя дрожь полностью исчезла, поднимается со своего места сбоку и сжимает челюсть Эрвина. Он заставляет избитого мужчину поднять голову, заставляет его посмотреть в очень свирепые, очень злые серые глаза. — Я не подозревал, что ты так плохо думаешь о моём характере, — выплёвывает Леви. — Сэр. — Леви… Он откидывает голову назад, головокружение одолевает его. Он протягивает руку, чтобы опереться на матрас, но слишком поздно понимает, что потерял ту самую руку, которой пытался удержаться, и падает на спину. Леви не проявляет милосердия: он подползает на коленях, упираясь ладонями в чужую грудь, заставляя лежать совершенно параллельно матрасу. На мгновение пожалев Эрвина, он достаёт подушку и подкладывает её ему под голову. Теперь он имеет достаточный ракурс, чтобы видеть весьма горячий взгляд своего капрала. — Ты думаешь, что отказаться от тебя — это решение проблемы? Я и так почти потерял тебя… — хмурится Леви, ведя руками по груди Эрвина, пока пальцы не задевает резинку его боксёров. Ухмыляется. — Если ты действительно в это веришь, то ты ещё больший идиот, чем я думал. — Я просто даю тебе выбор, — твёрдо отвечает Эрвин, его тело игнорирует эмоциональное смятение, засоряющее мысли. Его бёдра, его член, отточенные ловкими пальцами Леви, отзываются на прикосновения, как натренированные струны скрипки. Они подёргиваются под его осторожными поглаживаниями, слегка колышутся, когда Леви проводит тёплой ладонью по внутренней стороне бедра. — Ты глупый человек, — усмехается тот, смеясь и высвобождая член Эрвина из боксёров. — Как будто у меня когда-либо был выбор. Эрвин не успевает ответить, как поворачивает голову и стонет в подушку, когда Леви обхватывает его член двумя сильными руками и ведёт то вверх, то вниз. Лишь слышит, как безумно кровь бьётся в его ушах, и чувствует, как к нему прикасаются с такой силой, с таким желанием. Так, как умеет прикасаться только Леви. Облегчение становится ощутимым, едва тёплые влажные губы присоединяются к мастерским пальцам, энергично заглатывая. Глаза Леви — острые и властные, — не желают отрываться от Эрвина. Они смотрят друг на друга, пока сам Эрвин приближается к краю, разрядке, на волосок от разрыва, прежде чем Леви отстраняется, поднимает свой торс, чтобы прижаться губами к другим. — Ты хочешь меня сменить, командир? — шипит он, прикусывая нижнюю губу Эрвина, и наклоняется. Хватает единственную руку Эрвина и прижимает её к своему твёрдому телу, медленно скользя ею до боксёров, задевая шов. — Тогда трахни меня. Эрвин не ждет дальнейших команд. У него одна рука, но её достаточно, чтобы раздеть Леви и обхватить мозолистыми пальцами его воинственный член. Леви испускает открытый вздох, несколько секунд покачивается в этой твёрдой руке, а затем поворачивается к прикроватной тумбочке за смазкой. Он любезно наливает прохладную жидкость на пальцы Эрвина, а затем приподнимается по его торсу, чтобы рука мужчины могла добраться до входа. Леви упирается обеими руками в грудь Эрвина, раскрывая полный обзор на своё стройное тело, вместе с этим раскачиваясь на крепких пальцах. Эрвин растягивает его быстро, эффективно, он слишком нетерпелив, чтобы тратить время на подготовку. Ему нужно чувствовать близость к Леви, напоминать себе, что он жив, здесь и любим. Так любим, так, так… Леви, похоже, согласен с тем, что не нужно затягивать с прелюдиями. Он вынимает пальцы Эрвина из себя и ловко перемещается на член. Одним плавным движением он принимает его в своё тело, и они оба вздыхают от знакомого чувства. — Ближе, — просит Эрвин грубым, глубоким голосом. — Ближе. Наклонись ближе. Леви подчиняется, наклоняясь так, чтобы Эрвин мог обхватить рукой верхнюю часть спины мужчины. Он дышит в зачёсанную часть волос партнёра, вдыхая приятный запах армейского мыла и чего-то уникального, особого, присущего только Леви. Чем-то крепким и прохладным, пахнущим соснами, или, как представлял Эрвин, так должен пахнуть широкий берег реки. Чем-то заземляющим. Свободным. Тепло наконец окутывает их обоих. Леви вцепляется губами в горло Эрвина, напоминая своими острыми зубами о том, насколько тот жив. В отместку ему впиваются кончиками пальцев в упругую ягодицу и сжимают, вызывая низкий стон. Леви чересчур медленно опускается до упора на член, соприкасаясь задницей с яйцами Эрвина и позволяя их коже ещё плотнее коснуться. Эрвин не убирает грубую хватку с ягодицы своего капрала, сжимая ту лишь сильнее. А Леви злится, рычит, открывает доступ к своей шее, позволяя возлюбленному действовать так, как тот хочет. И Эрвин быстро понимает данный намёк, сильно кусая бледную кожу и тут же зализывая оставленный след, после чего медленными поцелуями спускается дальше к тому месту, где обычно находился воротник рубашки. Здесь он и останавливается, проводит вдоль кожи и кусает не сильно, но ощутимо, вызывая громкий вскрик. Этот звук разрывает Эрвина на части, пополам и вновь, он готов расплавиться — настолько было хорошо. Он определённо долго не протянет. — Леви, — стонет он в острую ключицу, впивающуюся в его щёку. — Леви… — Не умирай, — внезапно слышит он, молниеносно, будто если произнести это достаточно быстро, то никто не услышит. Хлопок затуманивает его слух, лёгкое жужжание оттаскивает от края, с которого он был так близок к тому, чтобы свалиться всего тремя секундами ранее. Он хватает Леви за шею и слегка оттягивает его назад. Тот ёрзает, позволяя расстоянию между ними увеличиться, и отворачивает своё лицо от Эрвина с плохо скрываемым стыдом. На его фарфоровой коже проступают красные пятна, но румянец не заливает яблоки щёк в порыве похотливого жара. При ближайшем рассмотрении Эрвин видит, что свет свечи пляшет на влажных скулах, заставляя водянистые разводы резко контрастировать на фоне красивого лица Леви. А ведь Леви, понял Эрвин с острой болью в грудине, плачет. — Леви… — Не умирай, — фраза вырывается с придыханием, и лицо поворачивается так, что Эрвину становятся видны предательские слёзы. Глаза блестят, но только потому, что они влажные. В остальном они смотрят вдаль. Далеко-далеко, туда, где, по мнению Эрвина, исход последней миссии был чуть более мрачным. Или, возможно, его капрал перешёл к следующему заданию. Они оба хорошо понимают, с какими последствиями столкнётся Эрвин, если поведёт Развед корпус на поле боя одной рукой. Если до потери руки его шансы остаться в живых были ничтожны, то теперь их вовсе нет. Он понимает это. И видит, что Леви тоже понимает это; понимает слишком хорошо, судя по вспышке боли, промелькнувшей на его лице, когда его взгляд опускается с лица Эрвина на зловещий обрубок. Зная это, Эрвин понимает, что Леви пытается ему сказать. Это не: «Не умирай». Это: «Оставайся здесь со мной и не умирай». «Не сопротивляйся». «Не уходи». «Не выходи из этой комнаты, с кроватью, с этим необычным подсвечником». «Не покидай этот момент, это воздаяние, которое нам дано на одну ночь». «Оставайся здесь». «Просто оставайся здес». «Оставайся…» Но Леви не видит того, что видит Эрвин. Он протягивает свою большую руку, заправляет растрёпанные волосы мужчины за покрасневшее ухо, дабы лучше разглядеть, как его любит капрал. Дорожит. Настолько сильно, что это разрывает его красивое, маленькое тело наизнанку. Ведь Эрвин знает, что пока Леви наблюдает за неизбежной смертью своего командира, и наблюдает, как его ведёт к тому же концу. Возможно, это эгоизм, но Эрвин верит, что никто другой не сможет позаботиться о Ливае так, как он сам; что он сможет вести этого человека, эту мощную машину, в бой, не сломав его. Как Леви не хочет смотреть, как умирает Эрвин, так и Эрвин отказывается быть одним из тех, кто стоит у ворот и верно ждёт человека, который никогда не вернётся домой. Не в этот раз. Эрвин понимает, что теперь он никогда не узнает правду о титанах. Но это не значит, что он никогда не знал мира. Здесь, в этой спальне, с этим мужчиной, который любит его настолько, что готов добиться невозможного, он знает, что открыл нечто такое, к чему мало кто когда-либо прикоснётся. Нечто гораздо более ценное, чем любые горные хребты, долины и даже океан. В его объятиях находится человек, который любит его полностью, бесповоротно и безошибочно. Пейзажи, которые Эрвин находил в учебниках отца, меркнут по сравнению с тем, как Леви плачет о нём сейчас. Это неприкрытое проявление страха, проистекающее только из привязанности, глубоко укоренившейся в его теле; привязанности, которая привела его на край света ради Эрвина. Всегда — ради Эрвина. Потому что Леви никогда не хотел моря. Он никогда не восхвалял поэзию свободы и не смотрел с тоской на вершину стены, пытаясь уследить за ранним закатом. Он не сетовал на тюрьму, в которую превратилась их жизнь, и не жаловался на мир, которого не видел. Нет, Леви всегда смотрел только на Эрвина, позволяя именно Эрвину прокладывать для него мощёные дорожки. Именно Эрвин вытащил его из трущоб, из самой глубокой виселицы их страны, и дал ему цель. Эрвин, который теперь видит, что целью Леви никогда не было выйти за пределы стены. Глядя на поникшее лицо своего капрала, он окончательно понимает, что его целью было просто защитить человека, которого любит. Эрвин находит это гораздо более восхитительным, чем вкус свободы, за которым зачем-то гонялся тридцать с лишним лет. — Иди сюда, — шепчет Эрвин. Они перемещаются, а сам Эрвин всё ещё находится глубоко внутри мужчины. Они ложатся на бок, спина Леви полностью прижимается к его груди. Эрвин обхватывает его торс и кладёт свою большую ладонь на сердце. Она чувствует, как под кожей стучит о кончики пальцев, словно испуганная порхающая птица. — Я люблю тебя, — отчётливо произносит Эрвин прямо в мягкое местечко за ухом Леви. — Я люблю тебя. Откинувшись на сильное, надёжное тело Эрвина, тот тихо плачет. Плачет о человеке, которого почти потерял, о человеке, которого он обязательно потеряет. — Я люблю тебя, — лишь повторяет Эрвин снова и снова, как мантру. Ему кажется, что если он будет повторять это часто, вдавливая слова глубоко в кожу шеи Леви, то, возможно, удар смягчится, когда он неизбежно умрёт. — Я люблю тебя. *** Когда этот день наступает и Леви остаётся один на крыше с двумя умирающими мужчинами, это сокрушительнее, чем могли бы быть любые челюсти титана. Он стоит на коленях рядом со своим командиром, прижимая иглу к белой, как бумага, коже, покрывающей его вены. Не даёт себе времени на раздумья, на то, чтобы отдышаться. Он планировал умереть сегодня и никогда больше не жить в мире, где Эрвина не существует. Даже не раздумывал о погоне за чудовищным титаном, потому что тот уже встретил смерть с распростёртыми объятиями. Счастливчик, должно быть. Но только не эта смерть. Не этот человек, лежащий в его объятиях, дышащий неглубоко и болезненно. Словно рёбра до скрипа сдавливают диафрагму, душат волю к жизни. Леви ценит младших кадетов, разделяет с ними родственную душу. Он сожалеет о боли, с которой они столкнутся, потеряв друга, однако он не может им сопереживать. Он не может продолжать жить в этом мире, преследуя общую мечту, которая была у него с любимым человеком. Ему никогда не нужен был океан. Никогда не нужен был мир. Он. Ему нужен только он. — Не умирай, — говорит Леви сквозь залитый кровью рот. — Не умирай. Не умирай. Как раз в тот момент, когда он собирается оттолкнуться, не сомневаясь в том, что именно этого человека спасёт, иначе он бросится со стены Марии, как только всё закончится, сильная рука обхватывает его запястье. Осторожно, прохладными, бескровными пальцами та извлекает шприц из предплечья. Тёмно-серые глаза Леви устремляются вперёд, чтобы заглянуть в океан его реальной жизни. — Не я, — только говорит Эрвин, и глаза блестят от слёз боли. — Не я. — Эрвин… Глаза командира закрываются, затем открываются, потом пытаются снова закрыться. Кажется, что он борется со своими веками, пытаясь не заснуть, чтобы увидеть резкое лицо Леви и навсегда запечатлеть его в своём умирающем сознании. — Не я, — повторяет он, глядя на Леви. Просто смотрит, смотрит, зная, что у него нет здесь настоящей силы. Зная, что Леви, скорее всего, откажется от его просьбы и всё равно наполнит его вены таинственной жидкостью. — А как же твой долг? — шипит Леви, приближаясь к водянистым голубым глазам. — Твоя мечта? Слова были выплюнуты с издёвкой. Ведь Леви всегда думал, что он слишком прост, чтобы понять стремление развед корпуса, слишком довольствуется той роскошью, которую они ему предлагают. По сравнению с подземным городом эти товары были приятными и даже удобными. Леви был доволен. А когда же он влюбился? Блаженство. Это было истинное счастье. Ничто никогда не могло сравниться с тем, как его командир относится к нему, как он его любит. Леви отправится на край света, перережет шею каждому титану, прежде чем потеряет это щемящее чувство. Он позволит забытому Богом ребёнку умереть, если это будет означать сохранение Эрвина. Он — настоящий эгоист, и никогда не утверждал обратного. — Моя мечта, — вздыхает Эрвин. Он упорно борется, не сводя своих океанских цвета глаз с лица Леви. — Твоя мечта, — повторяет Леви, уже медленно приближая иглу к запястью Эрвина, но тот упрямо отводит руку. — Леви, — то звучит шёпотом, как поражение. — Подари этому мальчику его море. Подари ему его мечту. Леви больше не играет в любезности. Хватит, наигрался. Он крепко хватает Эрвина за запястье и тянет к себе на колени. — А что насчёт твоей? — он почти рычит, глядя в умирающие глаза. — А как же твоя мечта? Рука у него на коленях шевелится, поднимается. Эрвин напрягает брови, но ему удаётся поднять руку достаточно высоко, чтобы коснуться бледной щеки Леви. Он держит её там, большим пальцем успокаивающе втирая круги в кровь, покрывающую горячую кожу. — Любовь моя, — шепчет Эрвин, и море наполняет его радужную оболочку, наконец, выплёскиваясь на его ресницы и щёки. — Теперь я понимаю. И он улыбается. — Я уже осуществил свою мечту. Леви не ломается, не рассыпается. Катаклизмы в его сердце разрывают в клочья грудь, но каким-то образом он добирается от своего места рядом с Эрвином до обгоревшего ребёнка менее чем в трёх метрах от него. Он машинально вводит содержимое шприца в тело Армина, отказываясь думать о том, что делают его конечности, что, чёрт возьми, делают его руки. Он оставляет ребёнка на произвол судьбы, ползёт обратно к тяжело дышащему мужчине, которого решил не спасать, и прижимается к его раненому боку. Он игнорирует происходящее с телом Армина, вместо этого сосредотачиваясь на ощущении ещё тёплой крови Эрвина, просачивающейся сквозь ткань его рубашки. Губы Эрвина стали бледно-синими, а лицо лишилось всякого цвета. Леви предполагает, что камень попал в его печень, наполнив кровь токсинами, которые теперь добрались до мозга. Учитывая все обстоятельства, это достаточно мирный способ умереть. Когда у человека отказывает печень, он просто засыпает. Эрвин близок к концу. Он делает небольшие вдохи каждые несколько секунд, но не выдыхает. Леви прижимается к нему, кладёт ладонь на уменьшающееся сердцебиение. Он считает: пятьдесят ударов в минуту, тридцать два удара в минуту, двадцать четыре удара в минуту… Три. Два. — Я люблю тебя. За все годы их отношений Леви почти не произносил этих трёх заветных слов. Теперь он сожалеет об этом, молится, чтобы покойник под его пальцами знал, что его любят. Безумно любят, но не говорили, потому что, правда, слишком очевидно. Одного взгляда в холодные серые глаза должно было быть достаточно, чтобы точно понять: любит. Так любит. Так… И Леви кричит. Он кричит, кричит, кричит, прижимается к телу Эрвина и кричит ещё сильнее, навзрыд. Это несправедливо, этот мир, он несправедлив. Мужчина не обращает внимания на трепещущие вокруг него руки, на голос: «Капитан Леви!», «Сэр!» и «Отпусти его, Леви. Отпусти. Мы должны идти». Его зрение сужается до тех пор, пока он не зажмуривает глаза. Он сжимает тело побелевшими костяшками пальцев, прижимает его к себе так, чтобы можно было уткнуться лицом в грудь человека, которого только что собственноручно убил. Единственного человека, ради которого стоило жить. Быть может, если он попросит достаточно сильно, это спокойное сердце вновь зазвучит привычным ритмом. Оно эхом пронесётся по барабанным перепонкам Леви и докажет ему, что всё, что он есть, ещё не потеряно. «Подари этому мальчику его море», — слышит он, когда его отрывают от тела, за которое без раздумий бы отдал жизнь. — «Подари ему мечту». Наконец, Леви открывает глаза и видит красное море. *** Он следует за детьми, и они вчетвером добираются до берега как раз к восходу солнца. Усталыми глазами наблюдает за выражением лиц, когда они пробираются сквозь туман и смотрят на воду. Никто из них не говорит, ошеломлённые молчанием, со звёздами в тяжёлых глазах. Они просто наблюдают за волнами, и океан улыбается им в ответ, отражаясь в радужках насыщенного цвета. Эрен первым срывается с места и бежит по песку, а Микаса следует за ним. Микаса всегда следует за ним. Армин медлит. Он не смотрит, куда ступает, его глаза отказываются отрываться от тёмно-синего пейзажа перед ним. Он смотрит на это с удивлением, с благоговейным трепетом. Никто из них не обращает внимания на Леви, который стоит на берегу и наблюдает, как они делают первые шаги в этот океан. Втроём они снимают одежду и с громким смехом ныряют в глубокий бассейн с солёной водой. Они погружаются, всплывают и снова погружаются. Соль поддерживает их на плаву, их животы выступают над поверхностью, а их волосы кружатся вокруг них, как тёмные водоросли, в которых они плавают. Леви наблюдает, как они со смехом пускают пузыри; облегчение настолько ощутимо, что, будь он другим человеком, возможно, улыбнулся бы этому видению. Но как бы то ни было, Леви есть Леви. И Леви устал. Очень устал. Годы и годы, проведённые в погоне за этим проклятым океаном, и по итогу всё, что он получает за это, — влажное ощущение прилипшей к телу одежды и чувство, что это видение никогда не стоило того. Однако он должен отдать детям должное: ничто и никогда не стоило жизни Командира. Только не для Леви. Ни океан, ни долина, ни море. Однажды Эрвин процитировал ему цитату из одной из многочисленных книг, стоявших на его полке. «Твоя жизнь — это сумма сердец людей, которых ты затронул». В жизни Леви было лишь одно сердце. Один человек. Он не может представить, что этот океан может быть глубже, чем та любовь, которую он испытывал столько лет назад. Никакая сцена в солёной воде не сможет сейчас заполнить его опустошённую грудь. Ни высушенное солнцем тепло песка не может разбередить его сердце, ни звуки смеха не перекрывают неглубоких вдохов Эрвина в его последние мгновения. Всё — дешёвый фарс. Единственная правда, которую Леви может предложить в этот момент, заключается в том, что оно того не стоило. *** Он дожидается, пока дети уснут, прижавшись друг к другу, в нескольких метрах от прилива. Бесшумно ступая по краю пляжа, позволяет воде каскадом омывать пальцы ног и согревать ступни. Он знает, куда ему нужно идти, и заметил маленький плот, ещё когда они вчетвером отправились на разведку ранее в тот же день. Эрен посчитал лодку забавной игрушкой, приспособлением к приключениям на следующий день. Леви же счёл это подарком судьбы. Сейчас мужчина замечает это примерно в сотне метров к северу от своей позиции. Он собирает несколько крупных камней, устилающих песок, подносит их к маленькому грязному плоту и аккуратно укладывает на хрупкое, покрытое солью, дерево. Затем быстрым толчком срывает плот с места, врытого в песок, и по щиколотку уходит в воду. Удивительно, но она не просачивается сквозь щели в досках. Леви не верит в высшее существо, но верит, что кто-то должен помочь ему сейчас. Кто-то знает, что всё кончено, что он сделал всё, что обещал этому миру. Кто-то знает, что он готов вернуться домой. Он наполняет плот камнями так, что его борт почти переливается водой. Затем он отводит плот достаточно далеко в море, чтобы тот всплыл, и запрыгивает в него. Вода выплёскивается вместе с его телом, но её недостаточно, чтобы потопить шаткое судёнышко. Прилив отступает, и Леви даже не приходится помогать, он просто устраивается поудобнее и смотрит, как берег смывает его. Примерно через час он расставляет ноги на камнях и привязывает их к крюкам, просверленным в борту плода, который предположительно использовался для швартовки. Мужчина туго обматывает шнуры вокруг себя, покачиваясь, чтобы убедиться, что узлы точно не развяжутся. Затем, бросив быстрый взгляд в сторону берега, он достаёт из ножен один из мечей и втыкает его в настил между ног. Поворачивает лезвие, расширяя отверстие настолько, что солёная вода проникает в плот. Леви выбрасывает меч за борт, поскольку тот уже бесполезен, и ложится, прижавшись спиной к неровным камням. Он быстро привязывает свою грудь к оставшимся петлям и молится, чтобы они оказались достаточно прочными, дабы удержать его тело. Вода просачивается медленнее, чем хотелось бы, но теперь уже слишком поздно бурить другое отверстие. Он отвлекается от собственного нетерпения, считая яркие звёзды над головой. Небо здесь необъятное, на этой земле без стен никакие камни и известковый раствор не заслоняют обзор горизонта. Леви успевает добавить в свой внутренний каталог памяти пятьдесят новых звёзд, прежде чем чувствует, что вода наконец поднялась до его пояса. Оттуда она плещется по рукам, смачивает рубашку, прилегающую к груди, и, наконец, огибает его шею. Он находится на числе сто тридцать звёзд, когда вода, нарушив поверхностное натяжение у его челюсти, выливается в рот. Он заставляет свои глаза оставаться открытыми, несмотря на то, что жгучая солёная жидкость заставляет их слезиться. Он считает, что это абсолютно уместно — плакать на фоне смерти. Это самое малое, что он должен сделать с этим стройным телом за то, что именно оно доставило его сюда. Он ничуть не оплакивает это тело, эту жизнь, но остаётся в долгу перед ней. Он благодарен ему за то, что оно привело его сюда, на этот плот, к этому океану, к этому акварельному небу, которое теперь мерцает над толстым слоем солёной воды. Леви не о чем волноваться. Его конечности не сопротивляются верёвке, они просто всплывают вверх, а кровообращение перекрывается толстыми шнурами, впивающимися в плоть. Ему удаётся задержать дыхание примерно на минуту, а после он выпускает последние несколько пузырьков воздуха, которые поддерживают в нём жизнь. Несмотря на прохладную температуру воды, его тело ощущает тепло. Он погружается в море так, как погружаются в сон, его видение колеблющегося звёздного света тускнеет по мере того, как лодка всё глубже погружается в океан. Но тело не сопротивляется, не борется за жизнь. Как будто сами его кости знают, что он слишком устал, чтобы продолжать жить. Продолжать бороться. Леви слишком устал. Очень устал. Его глаза закрываются, последний свет Земли исчезает из поля его зрения. На пороге смерти Леви впервые за много лет испытывает счастье. Облегчение накатывает на него волнами, убаюкивая тело, погружая в сон. *** Леви взбирается на песчаную отмель, его одежда отяжелела от морской воды. Соль прилипает к его коже, как патока, липкая и тёплая под лучами утреннего солнца. Его глаза наблюдают, как береговая линия приобретает детальный вид, как ожидающий его человек превращается из пятнышка в фигуру командира. Леви проводит длинными пальцами по влажным волосам, откидывает каждую прядь назад, чтобы полностью рассмотреть стоящего перед ним мужчину. Он подходит всё ближе, ближе к берегу. Идёт к своему командиру, одетому в лучшее боевое снаряжение, галстук-боло туго завязан вокруг горла. Волосы, уложенные волнами, обрамляли его чётко очерченное лицо. Обувь начищена до блеска, униформа выглажена до блеска. Солнечные лучи падают на него так ярко, что он выглядит как самый настоящий и в то же время несуществующий мираж, волны тепла слегка размывают его фигуру. Но это не мираж. Когда влажные кончики пальцев Леви проникают в складки лацканов Эрвина, это не мираж. Когда солёно-сладкие губы приподнимаются, готовые ощутить цитрусовый вкус языка командира, это не мираж. Тело Леви слишком тяжело отягощено пропитанной солёной водой одеждой, но его дух парит выше стен Шиганшины.