Через тысячи километров

— Привет. — Да?       Рутил обводит взглядом знакомый до трещинки потолок, слушая такое же знакомое вежливое молчание в трубке. — У меня сегодня тяжёлая смена была… — Расскажешь?       Падпараджа всегда вежливая и внимательная, словно они и не расставались. Словно она лежит рядом с Рутил на полу без привычного ковра, сданного в химчистку пару дней назад и смотрит в потолок так же, как они вместе смотрели на звезды пять лет назад, лёжа на крыше её потрёпаных, но заботливо вымытых жигулей. — Да… — вздыхает Рутил.       В динамике слышно как Падпараджа возится, шуршит тканью, а потом замирает и остаётся лишь тихое дыхание. — Три срочных операции почти подряд и все в мою смену.       Сквозь потолок просачиваются звёзды, а вместо дарёного виски горло жжёт мамино шампанское, которое они стащили втихую. Но возможно она просто слишком пьяна. — Двое выжили. Я их спасла. — глоток и жидкость булькает на дно полупустой бутылки. — Одна женщина неудачно упала в яму около своего дома и поломала ногу и руку, но сильнее себе бок разодрала арматурой. Двенадцать швов наложили, два пакета крови перелили — думали всё, не спасём. Но нет. Вытащили её с того света. Падпараджа тихо мурчит, мол, услышала. — Вы огромные молодцы. Ты гениальный хирург, Рутил, больница на тебе держится. Весь город спасаешь.       «А меня спасти не смогла» — чудится ей. Падпараджа присылала фотографии шрамов на груди, которые ей оставили американские врачи. Её спасли, но Рутил… Рутил не смогла. Будь у неё чуть больше опыта и чуть меньше страха, она бы спасла Падпараджу без искусственной комы и без перевозки на вертолёте в другую страну, но этого не случилось. Теперь в ней бьётся чьё-то чужое сердце, а не то, которое принадлежало ей. — Второй — молодой парень. Подрался у бара и накладывали швы на голову, на этот раз всего три. Бутылка — опасное оружие. — Да уж, — мурлычет Падпараджа. — С таким надо быть осторожнее. — А третий дедушка совсем. Много крови потерял, когда расшиб голову о тумбочку и ещё лежал, пока соседка не зашла за солью или какой-то другой мелочью. У него приступ случился…              Порог сердца. Даже говорить это больно, но Падпараджа и не торопит. Наверное, потому что Рутил сама позвонила, сама рассказывает, а та её просто слушает и слушает. Как радио. — Ну… умер в общем. Прямо на операционном столе. Открыл глаза, улыбнулся, а потом сердце остановилось.       Слёзы, противные холодные слёзы текут по вискам, щекотно уходят на уши и катятся по затылку. Противно как блохи по голове бегут и теряются в волосах, размётаных веером по ламинату. — Я… — Рутил хочет толи извиниться, толи пожаловаться, но голос позорно даёт петуха и срывается на всхлипы. Она прикрывает глаза рукой, словно это спасёт её от стыда и сбивает локтем недопитую бутылку. Та с грохотом падает и булькая, разливается, пока Рутил давится слезами. — Поплачь, покричи. — успокаивающе, словно маленькому ребенку, мурчит Падпараджа ей на ухо. — Я знаю, что тебе это надо.       Что-то внутри Рутил ломается с треском и грохотом и всё спокойствие, вся выдержка и хладнокровие, за которые её так уважают коллеги рушится на глазах как горный обвал, который точно погребёт её под собой. Лицо её кривится, словно грустная театральная маска и она кричит. Громко протяжно и отчаянно как раненое животное.       В слезы, в сопли, в слюни она кричит и бьётся в истерике, обнимая бутылку так крепко, что она чудом не трескается. Рубашка пропитывается виски и слезами, пока Падпараджа всё шепчет ей в трубку какая Рутил сильная, добрая, трудолюбивая, как она заслужила плакать и кричать на всех. Но Рутил кричит на себя. Кричит белугой и бьётся как выловленная рыба о лёд.       Рутил воет под «Ты имеешь право плакать, ты сильная» и, опрокинув последние капли виски в рот отбрасывает бутылку в сторону. Судя по звуку она не разбивается, а катится под кровать, ну и чёрт с ней. Рутил поворачивается на живот и ползёт до кровати, словно её и правда подстрелили.       Она не засекала, но когда её отпускает на часах почти час ночи. Удивительно, что никто не стучал по батареям, хотя возможно они просто поняли её. — Тебе лучше? — заботливо интересуется Падпараджа. — Да… — голос неожиданно хрипит. — Прости. — Эмоции нужно выражать. Не извиняйся за это.       Рутил кивает, словно Падпараджа её видит, но та понимает всё и без слов. — Ты сейчас в комнате? Встань.       Рутил послушно встаёт и берёт телефон не глядя на экран. — Иди на кухню. Осторожно, не спеши. Но она и не спешит. Наоборот: ноги еле-еле слушаются её, словно она все это время била себя палкой. — Поставь чайник, достань свою любимую заварку. Чёрный чай с бергамотом, верно? Положи пока пакетик в чашку и иди в ванную. Тебе нужно снять с себя свою рабочую одежду и смыть этот день. Я же знаю, тут ты не меняешься.       Словно марионетка Рутил следует чужим инструкциям как собачка, но вместо поводка — ласковый голос с другого конца света.       Так она моется и заваривает чай, словно они ещё вместе и Падпараджа заботится о ней не из динамика телефона. Она могла бы быть здесь — у неё есть запасные ключи от замка, который она никогда не поменяет. Пустые места в разговоре она заполняет бессмысленными риторическими вопросами и маленькими забавными вещами, которые помнит из их общего прошлого. И вот, сидя на кухне в час ночи в огромной мягкой футболке с Цоем и хлопковых шортах на подвязках, Рутил ловит себя на том, что улыбается в любимую кружку со стёртым принтом. — Мне остаться на линии? — Да, пожлста… — бормочет Рутил на грани сна. Когда она успела дойти до кровати? — Хорошо. Спи, принцесса. ***       А на утро её разбудил запах свежей выпечки.       Рутил сначала и её поняла что произошло, но когда мозг соединился с реальным миром её аж подбросить на кровати. Она мгновенно выбежала из комнаты и замерла в кухонных дверях как проснулась: растрепаная, заплаканая и испугано-удивлённая.       На её кухне стояла Падпараджа в нелепом фартуке и готовила красивые пухлые блинчики, какие умеет делать только она. — Сюрприз. — улыбнулась Падпараджа. — И доброе утро.