Бегущий по волнам

      У Ланселота была черная шубка — как вороново крыло, но ещё гуще, ещё чернильней. А ещё у него были заплывшие голубой дымкой зеленые глаза — на старости лет он почти ослеп. Тело у него было худое, и, держа его на руках, Тэмсин хотелось то ли закричать, то ли стошнить — выблевать все, что накопилось, все, что разрасталось с мерзким холодным запахом смерти внутри. Тэмсин хотелось упасть замертво, лишь бы не чувствовать, как пульсирует боль в голове, боль, пришедшая с удушающими, безостановочными слезами.       Она чувствовала себя одной, абсолютно, бесконечно одинокой маленькой точечкой в пространстве космоса, где может происходить абсолютно все, от невероятных сражений с богами до любви с первого взгляда. Она жила в сказочном мире со спящими красавицами, заточенными в высоких башнях, и принцами, превратившимися в лягушек. Но смерть нашла её даже здесь, и сейчас она вся окутывала Тэмсин, начиная с рук и заканчивая головой, раскалывающейся на сотни мельчайших кусочков, точно её снова и снова били кувалдой по черепу. И в этой смерти, в этой потере, она была одна. Да, Марлина была рядом. Она не пролила ни слезинки, её лицо оставалось спокойным, каменным, пока Тэмсин безостановочно звала своего Ланселота.       …а ещё он умел хорошо плавать! Наверное, так его и нужно похоронить. Погрузить в море, дать уйти на дно, дабы некий морской бог забрал своего верного матроса в свои владения. Или все же в землю? Но тогда страшно представить, что может начаться — он ведь умер от болезни, в его легких скапливалась некая жидкость, и он едва дышал, не приходя при том в сознании.       Хотелось, не выпуская его из рук, выблевать все содержимое своего желудка. Выблевать себя. Подохнуть. Ведь она уснула, когда нужна была Ланселоту, она замерла, как вкопанная, стала восковой, как свеча, когда она поняла, что то, что он потихоньку холодеет — не значит, что он все ещё жив и доживет до открытия клиники. Хотелось застрелиться. Разорваться на куски. Сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть, потому что она ничего не смогла. Она не осмелилась воспользоваться магией земли, дабы вернуть ему уходящие искорки жизни, не попыталась омолодить его тело, не захотела высосать эту слизь из его легких. И теперь его поседевший черный мех потерял свой блеск, тело ослабело и перестало двигаться, слепой взгляд застыл навсегда.       Чертова ведьма.       Тэмсин судорожно вздохнула. Она остановилась. Села, положив кота на колени, и тогда горло снова стиснула тошнота, в черепе все неприятно сжалось, в красных мокрых глазах родились слезы. Она вспомнила, что этот кот первоначально принадлежал Рэн — это был тот бродячий хитрец, что каждое утро, исправно, садился на крылечке её дома и ждал. И Рэн также исправно давала ему поесть с руки, совсем немного, ведь им с отцом самим едва хватало на пропитание. Затем, когда они с Тэмсин купили собственный домик, кот стал захаживать к ним обеим, и так получилось, что ведьма сразу его полюбила, да так сильно, что называли не иначе, как «Мой любимка».       Теперь его не стало. А Рэн нет рядом. Нет за спиной, чтобы она обняла её плечи, нет под боком, чтобы она взяла её руку в свою. И без её присутствия, без её утешающего голоса, без её поразительного спокойствия, без её заботы и ласки Тэмсин желала уйти в могилу вместе с котом. Впрочем, это же и есть жизнь, да? Идти в огонь в одиночку, переплывать ледяное море в одиночку. Быть одиночкой, несущей своего кота в лапы матери-земли.       Только ведьма все равно пришла к морю да посильнее прижала к груди тщедушное тело. В первое мгновение ей показалось, что она сломает ему кости, и испугалась, ослабив хватку. День сегодня был великолепный. Было светло. Лето пекло, сверкало солнцем на мохнатом зеленом газоне и переливалось ясно-голубым цветов в неподвижном небе, в самом верху которого безжизненное бело-огненное око наблюдало за стоявшей на мысе девушкой в длинном фиолетовом платье. Море было спокойным, даже довольным: волны его плавно поднимались, шумя, как тронутые ветром листья, и опадали, оставляя после себя пену.       Идеальный день, чтобы Ланселот побегал по улице, полежал на животе, подставляя облезлую спину летнему теплу, струящемуся с пятнистого голубо-белого неба, половил мышей и поорал — просто так, потому что ему нравилось орать, говорить всем котам и собакам в округе, что это его территория. Но он не побегает, не позагорает. Уже никогда. Он даже не поплавает, как плавал в молодости, покоряя волны втрое больше него самого. Тогда он поднимался на них, парил над землей, подхваченный морской темной водой, уверенно греб лапами и задирал голову кверху. Тогда он быстро летел вниз, но не тонул, напротив — он сразу влетал в новую волну и покорял уже её.       Шум прибоя точно звал Ланселота искупаться.       Тэмсин села на траву, положив одеяльце, на котором лежал кот, возле себя, и дотронулась до его меха, погладила, вздохнула, сражаясь с новыми слезами. Как же тебя, сыночек, похоронить? Закопать здесь, в каменистой почве, эгоистично бросить в море на съеденье рыбам, сжечь тебя? Если уничтожить твое тело — тебя уже не навестить. А если оставить гнить в земле, будет как-то неправильно, по тебе же будут ходить, твой дух будет далеко от родной стихии.       Она всхлипнула. Сил совсем не осталось, её точно выжали живьем, и она легла на эту короткую колкую траву, поросшую на камнях и сухой земле. Ей хотелось, чтобы кто-то пришел и помог, чтобы она, наблюдая за переменами в течении облаков, закрыла глаза такая вот — побитая, опустошенная, никчемная и одинокая, — и открыла глаза в постели, кем-то заботливо расстеленной. Чтобы она проснулась, а рядом кто-то был. Хотя бы сестра. Хотя бы мама.       Она сомкнула веки. Ничего не произошло.       Ланселот продолжил неподвижно лежать, закутанный в свое одеяльце.