Об уродстве

      Кавех был безумно красивым. По крайней мере, все так считали — ученики Академии, прохожие, старушки в пустыне. Но Кавех знал, что дьявол (в его случае уродство) кроется в мелочах. И его уродство, как маленькие зоны увядания, расползались по всему телу. Если приглядеться, то можно заметить, что Кавех сутулый, чересчур худой. Щеки у него впалые как у стариков, кожа под глазами очень тонкая, из-за чего можно разглядеть каждую маленькую венку и красно-фиолетовые синяки. Его пальцы длинные и кривые, вечно грязные из-за чернил и графита, с ободранной кожей на кончиках пальцев. Дурная привычка — на нервах Кавех сдирал кутикулу и кожу вокруг, пока не станет виден блестяще-красный слой кожи, или не пойдет тонкой струйкой кровь. Ногти у него неровные, один отрос сильнее другого, — о легком маникюре даже и речи не шло.       Морщины появлялись тут и там. Казалось, еще чуть-чуть, и его лицо будет больше похоже на смятый лист бумаги. Губы сухие, обветренная кожа на лице — из-за климата пустыни, в которой Кавех часто бывал. Почти нет волос на теле — не растут из-за гормонов.       «Я похож на маму» — думал про себя Кавех, разглядывая свое отражение в зеркале в ванной.       Эта мысль не давала ему покоя всякий раз, когда он натыкался на себя в отражении — зеркала, стеклянные предметы, наполированные плитки у зданий. И дело было не только в невероятной схожести внешне.       Он сам, может, и забыл (или убедил себя, что забыл), но подсознание его никогда не забывало маминых глаз. Потерянных, пьяных, наполненных горячими слезами — хотелось их слизать, лишь бы они не обожгли мамино красивое лицо. Мама часто не вставала с постели. Она не спала, не ела, не ходила в туалет — просто лежала там, на пахнущих потом простынях, с засаленной головой смотрела в стену. Иногда не смотрела никуда — закрывала глаза и притворялась, что ее здесь больше нет. А Кавех сидел рядом — умолял маму встать, поесть, приносил ей воды и с горечью смотрел, как бережно приготовленная им еда остывала на полу. Он упрашивал маму открыть дверь, ведь пришел заказчик для проверки чертежей. Но мама не вставала. А если и вставала, то только чтобы выпить вина и снова начать рыдать, гладя сына по голове, неразборчиво стеная о том, какой он красивый и как похож на своего отца.       Так Кавех научился заботиться не только о себе, но и о людях вокруг. Когда его матери наконец стало лучше, он уже мог вести быт сам, готовить себе еду и вообще жить один. И в четырнадцать лет он вел себя на все двадцать пять.       Когда Кавех подрос и стал жить один, он все больше становился похож на свою мать. И вот он снова не заправлял кровать, потому что не было сил, потому что все равно скоро ложиться спать, потому что, а зачем оно надо, когда живешь один? И под столом с каждым днем появлялось все больше бутылок вина.       А потом дома не стало. Некуда уйти, негде убираться, негде спрятаться ото всех. Ну и к бездне этот дом.

***

      Аль Хайтам был заурядным во внешности, — единственное, чем гениальный секретарь не выделялся. Красота его была до тошнотворного обыкновенной — широкая спина, чуть подтянутое тело, высокий рост и невзрачные черты лица. Кожа чистая, без следов акне, глаза непонятного зеленого оттенка, волосы жесткие, выцветшие на солнце. При всем при этом, он был ухоженным — голова всегда чистая, ногти аккуратно подстрижены и покрыты бесцветным лаком, одежда выглажена, а ботинки всегда чистые и блестящие. Его взгляд ничего не выражал, а губы даже не знали такого слова как «улыбка».       Несмотря на это, в нем не было ничего такого, за что можно было бы зацепиться взглядом. В толпе ты не заметишь его, даже не обратишь внимания. А если сидеть с ним с глазу на глаз, все, что можно будет сказать о нем — «симпатичный». Не более того.       Аль Хайтама это никак не заботило. Он с детства привык, что внешность человека — вещь обманчивая. Так его учила бабушка. Учила, конечно, громкое слово — она укоряюще смотрела на него всякий раз, когда тот выражал детское и наивное чувство восхищения красивыми людьми. Но это работало, как часы — маленький Аль Хайтам тут же одергивал себя от любования чужой красотой, и возвращался к книге, пока строгий взгляд бабушки продолжал испепелять его. В конце концов он смягчался — это высшее проявление нежности, на которое была способна его бабушка.       Он рос в полной строгости, но и не думал протестовал. Аль Хайтам не знал, что можно иначе. Для него обнять бабушку было бы дикостью — та никогда не выражала к нему нежности и вообще сторонилась излишних прикосновений и слов о любви. И Аль Хайтам быстро уяснил, что лучшей заботой о дорогом тебе человеке является критика его неправильных действий и заблуждений. Так делала его бабушка, когда он ошибался, и Аль Хайтам знал, что это — ее проявление любви.       Он не плакал на ее могиле, потому что помнил, что она ненавидела жалость больше всего в этом мире.       И Аль Хайтам возненавидел жалость как явление.       Аль Хайтам вообще не планировал никуда выходить в тот вечер, однако резко поменял свои планы, когда понял, что его вечерний ритуал — ровно один бокал белого сухого — нарушен отсутствием этого самого белого сухого. Это был первый признак того, что его стабильная жизнь в скором времени потерпит крах.       Когда он вышел на улицу, в воздухе пахло падисарами. «Странно. Обычно падисары цветут позже, » — второй признак, который Аль Хайтам упорно игнорировал, не веря ни в какие предзнаменования.       Увидев Кавеха абсолютно разбитым в баре, он понял, что третьего признака уже и не надо.       Аль Хайтам долго привыкал к Кавеху, а Кавех долго привыкал к Аль Хайтаму. Секретаря заботило, что в его стабильной жизни появился чересчур нестабильный, шумный и истеричный элемент, а архитектора раздражало, что о нем так отзывались.       Скандал на скандале, Аль Хайтам раз за разом указывал на ошибки Кавеха, на что тот театрально вскидывал руки в воздух и его раздражение начинало набирать обороты. Кавех старался заботиться об Аль Хайтаме — так, как он привык с мамой, — но секретарь в таком не нуждался и очень остро реагировал на любое проявление заботы, которое он приравнивал к жалости. Ему хватало и того, что Кавех убирается по дому, — остальное он считал лишним.       Их первый поцелуй произошел сумбурно. Кавех напился настолько, что его рот не закрывался, выдавая одно признание за другим. Что он его раздражает, что он хладнокровный эгоист и умрёт в одиночестве, если тот продолжит так себя вести. Что он боится умереть в одиночестве. Что он разбил ту кружку которую Аль Хайтам потерял месяц назад. Что он ему нравится. А в конце, чтобы хоть как-то заткнуть это неловкую паузу, он резко прижался к губам Аль Хайтама. Эффект, правда, оказался максимально противоположным — неловкости между ними стало в два раза больше. Они ещё некоторое время сидели в тишине, иногда встречаясь взглядами. — …Так и будешь молчать? Я тут, вообще-то, в чувствах признался! — он попытался прикрыть свое смущение нервным смешком, натянув на себя маску раздражения. Судя по реакции Аль Хайтама, у него не получилось. — Я тебя услышал, — Аль Хайтам впервые в жизни почувствовал себя потерянным. — И это все, что ты скажешь?! Серьезно?! — губы Кавеха подрагивали, его начинало потряхивать и морозить. Резко захотелось спать. — А что ты хочешь, чтобы я сказал?       Кавех растерянно пробежался взглядом по лицу секретаря. — …Ничего. Нет, я… Ничего. — Слушай, Кавех… Я не знаю, что тебе сказать на это.       Он выдал это с таким серьезным и надменным лицом, что Кавех не на шутку перепугался. Неужели он все испортил? Где ему теперь жить?! Кавех побледнел, и дрожащим голосом просипел. — Я тебе не нравлюсь?       Аль Хайтам задумался на пару секунд, а потом помотал головой. — Не знаю. — И что это значит? — раздражение начинало бурлить в Кавехе, да так, что крыша свистела. — То и значит. Я не знаю, что я к тебе чувствую. Я к такому не привык.       Они еще долго смотрели друг на друга, пока Кавех не решил встать с дивана, опрокинув пустую бутылку вина под ногами. — Мне что, съезжать? — Нет. С чего ты решил? — С того, что рожа у тебя такая, будто бы я тебе омерзителен теперь! — архитектор взорвался от недовольства и злости. Но в основном от жуткого смущения и стыда. — Ты мне не противен, Кавех. Я просто не люблю физический контакт. — Как это?! — он скрестил руки на груди, пытаясь защититься — он еще никогда не чувствовал себя настолько обнаженным перед Аль Хайтамом. Одна неаккуратная фраза от секретаря и его кожа начнёт плавиться, пока не останется только мышечный каркас. — Вот так, представь себе, — он устало потер лоб и встал с дивана, направившись в свою комнату, — И целуешься ты плохо. Я спать.       Кавех застыл на месте. Это флирт или оскорбление? Он окончательно запутался. Но терять ему уже нечего — все, что могло случиться, уже случилось. — Я с тобой.       Аль Хайтам, не останавливаясь, зашел в комнату и начал стягивать с себя одежду. Из комнаты до Кавеха донеслось безразличное «Хорошо». Архонты, он совершенно не понимал его. Не протестовал, но и сам не спешил что-либо делать. Архитектор забрался под чужое одеяло, стянув с себя по пути штаны и рубашку, и еще минуты три лежал, разглядывая потолок. Аль Хайтам отвернулся к стене, и, кажется, даже не обращал внимания на него. — Так и будем лежать в одной кровати и молчать? — наконец, не выдержал Кавех. Он терроризировал спину Аль Хайтама раздраженным и смущенным пьяным взглядом. — Мы не уснем, если будем трепать языком — Аль Хайтам даже не повернулся к нему, а продолжил лежать, утыкаясь взглядом в стену. Его сердце бешено колотилось, он не до конца осознавал происходящее. Чувства и эмоции — не его сильная сторона. — Да в бездну твой сон если я не услышу от тебя нормального ответа! Скажи, я тебе нравлюсь или нет?! — Кавех вскочил на постели, его волосы растрепались по плечам, а челка намеренно лезла в глаза, и только подливала масла в огонь его раздражения.       Аль Хайтам привстал на постели и повернулся к Кавеху. — Сам подумай, почему ты сейчас в моей кровати? — Нет, ты мне… Что? Я не… — архитектор замельтешил на секунду, готовый продолжить препираться с парнем, как на него камнем упало осознание. Секретарь такой, какой есть — и сам факт того, что он разрешил ему быть так близко, это наивысшее проявление его нежности, на которое он только способен. Кавех долго растерянно бегал взглядом по постели, после чего ехидно улыбнулся и чуть наклонил голову к плечу. — Я тебя услышал.       Кавех — чересчур тактильный, в то время как Аль Хайтам сторонится любых прикосновений, как огня. Что для одного удовольствие, для другого пытка. Сближаться физически для них было испытанием, — по крайней мере, для Аль Хайтама точно. Он вздрагивал от внезапных объятий от Кавеха, от поцелуев и всегда в эти моменты застывал, как статуя, не шевелясь и не дыша. Затем, конечно, отчитывал архитектора за нарушение его личных границ, но с каждым разом делал это все неохотнее и мягче.       Кавех, в свою очередь, прощупывал его, как минное поле — куда ему можно, куда пока нельзя, за что прилетит, а на что могут смотреть сквозь пальцы.       Одним вечером, архитектор подошел к спокойно читающему на диване Аль Хайтаму, демонстративно свалился на него и уткнулся лицом в его грудь. Это был первый раз, когда Аль Хайтам не протестовал, не напрягал каждую мышцу, считая про себя секунды до того, как Кавех от него отлипнет. Он лишь спокойно положил руку ему на голову и слегка пригладил непослушную прядь волос. Когда Кавех поднял на него взгляд и ехидно улыбнулся, Аль Хайтам слабо приподнял уголки губ. Он долго смотрел на него, разглядывая каждую маленькую венку под глазами, морщинки от постоянной улыбки, обветренные губы, сейчас неловко поджимаемые хозяином, и уставшие каре-красные глаза, с покрасневшими от отсутствия сна белками. Все то, что Кавех постыдно прятал, считая уродством, секретарь ласково трогал и втайне обожал. — У тебя красивые глаза.       Кавех побледнел, растеряв былую уверенность в себе. Он хотел было возразить, но быстро остановил себя — для него Аль Хайтам был идеалом красоты. Его спокойный взгляд, острые, как у скульптуры черты лица, грубые волосы и нежные пальцы он мог бы разглядывать вечность. И не было в нем никакой заурядности, когда Кавех смотрел на него.       Красота и правда была в глазах смотрящего.