Боль материнского сердца

Далеко за полночь во дворце все стихло, слышно не было звуков недавнего боя. Ночь поглотила их все, кроме одного, самого громкого и раздирающего сердце в клочки - крика души матери, полного отчаяния и горького чувства вины, а так же любви, такой же сильной и горячей, что она вынуждена была держать в себе, пока едва не потеряла. Виной всему были предрассудки, отчаянный страх, что сын вырастет и отберет у матери власть, самое ценное и большое, что есть у нее в жизни. Но вот именно, что мать забыла, что она ему в первую очередь именно мать, а он ей именно сын и отношения друг к другу они хотели бы соотвественно этим званиям, назначенным им самой судьбой. Какой же слепой она была, великая императрица, добродеятельная Этмилия, как звали ее подданные и народ. Она любила всех и каждому готова была помочь, но вот его, родного сына, которому была ближе всех, она не сумела дать самое главное, то, чего он и хотел всегда. Не власти, не свержения и даже не соперничества, а любви, просто любви. Чтобы мама его обняла, сказала доброе слово и просто поговорила с ним. Нет, этого Этмилия не знала, предпочитала не знать, увлеченная властью и стремлением удержать ее. Но если бы он только знал, бедный Кседнрик, сколько раз за все время его жизни она хотела приласкать его, взять на руки, погладить по голове, да и просто сказать как сильно она его любит. Но нет, правительница в последний момент отдергивала руку, тянувшуюся к сыну. Гасила в душе любовный порыв, заливая его холодом и почти ненавистью, пока не захлебнется. И так и не смогла его убить, не в детстве, не сейчас, когда сын решился на отчаянный шаг и они с матерью выдержали смертельный бой. Этмилия считала, что сын решился на переворот, но поняла вскоре, что он просто устал от безответной любви к собственной матери и хотел добиться ее внимания, хотя бы так, хотя бы как к врагу. И поверила в свои мысли, как и всегда, считая себя правой и ответила на брошенный вызов. Ну и конечно победила. Как могла быть иначе? Ведь она была трезвой и холодной, как он горел эмоциями. Кто имеет большие шансы? Та, что сперва лишила сына одного из рогов, отвечающих за контроль мыслей и после, победно улыбаясь, вонзила стальной клинок ему в грудь, с удовольствием глядя как кровь капает на серебристый металл и со стуком падает на пол, превращаясь в лужицу. Она победила, власть по-прежнему за ней. Но тут легкий стон привлек внимание женщины и правительница подняла взгляд, все еще горевший тщеславием и застыла, не в силах сказать ни слова. Кседерик, ее родной и мнимо нелюбимый сын, несмотря на всю тяжесть предсмертного состояния и раны, продолжал стоять из последних сил и смотреть в упор, прямо на нее. Его темно-синяя кожа становилась бледной до почти голубого, покрываясь капельками холодного пота, вены на лбу и висках раздувались, ноги дрожали и подкашивались, но взгляд сиял ярко и упрямо, впиваясь в душу и сердце матери. Но не гордость была там и не ярость от поражения. Там была боль, поднявшаяся со дна души и застывшая в глазах под прозрачной пеленой непролитых слез. Она говорила многое, больше, чем могли сказать любые слова, едва ли способные выразить то, что он сейчас чувствовал, в последний миг своей жизни. «Мама, я всегда хотел только твоей любви. Только, чтобы ты меня любила. Любила так, как любил я. Прощай, я все еще люблю тебя,» - произнес юноша с большим трудом, уже хрипя и почти задыхаясь, он торопился сказать самое главное в жизни, то, ради чего его жизнь и продолжалась. Боялся не успеть и умереть с этой болью. Но только сказав это Кседерик лишился чувств, его глаза закатилась, голова откинулась, а он сам привалился к стене и начал медленно сползать на пол. Неужели это конец? Этмилия не хотела и не могла верить в это. Как и в то, что ее мысли и подозрения, которыми она себя поддерживала оказались пустыми и ненужными, а любовь, что продолжала жить в душе, вопреки всему, должна была встать теперь на первое место. И встала, в этот самый момент, явившись, чтобы спасти обоих от смерти и напрасной ненависти. Она заставила Этмилию рухнуть на колени перед упавшим сыном, пачкая в его крови свой шикарный наряд, взять в ладони его лицо и бурно разрыдаться, проливая в этих слезах неотданное чувство. «Я любила тебя, любила всегда, пусть ты не знал, я боялась тебя любить, я хотела, очень, но страх не позволил мне,» - шептала переходя в крик несчастная мать, все продолжая держать в руках голову сына, черные волосы которого, такие же как у нее, оплетали ей запястья, а кровь продолжала капать на них, казавшись на их синем фоне почти черной, эта алая кровь, пролитая любящим сердцем во имя самой главной любви. Кседерик не отвечал ей, сознание пока не вернулось, но императрица не желала отпустить его в мир тьмы, не желала отойти хоть за миг от него, хотела только оставаться рядом и этим вернуть и выплеснуть то, что саднило ей душу, заставляя мучиться и страдать. Хотелось всего и сразу. Прижимать к себе, гладить спутанные волосы, без конца целовать и отдать свою жизнь взамен того, что оставшуюся они проведут вместе. Но сердце несчастного продолжало биться, поддерживаемое любовью. Что было потом Этмилия помнила плохо, вроде бы она кого-то звала, что-то говорила и делала. Отчетливо запечаталось только то, как она поддерживала жизнь в теле сына и смогла сделать так, чтобы она не ушла. Очнулась только сидя возле его кровати, где юноша крепко спал, восстанавливая силы. Женщина и сейчас смотрела на него, отмечая побледневшую кожу на изможденном лице и черные пятна под сомкнутыми веками. Волосы разметались по белой подушке и окаймляли лицо как рамка. Дыхание было тихим и ровным как у любого спящего. Только одно нарушало это мирное впечатление - ярко-белый квадрат повязки посередине обнаженной груди, столь же неестественно выделявшийся на фоне ультрамариновой кожи. А в самой середине нее виднелось маленькое красное пятно выступившей крови. От взгляда на это сердце начинало щемить и Этмилия не могла больше, ее глаза вновь налились слезами. Она и забыла сейчас о том, что давно не спала, что вместо шикарного платья на ней черное домашнее, а волосы в беспорядке лежат вдоль спины, а лицо безо всякой косметики припухло от бесконечных слез. И вот ее рука потянулась вперед и нашла другую, холодную и безвольную. Крепко сжимая ее, Этмилия безотчетно поднесла ладонь к своим губам и в сотый раз прося у сына прощение покрыла ее поцелуями, второй же рукой так же беспорядочно гладила его волосы. Так продолжалось долгое время, пока в раз не прекратилось, остановленное легким, почти невесомым касанием к руке другой, опустившейся поверх руки матери, лежавшей на его волосах. Рука была еще слабой и плохо слушалась своего владельца, как и его голос, прошептавший теплое и успокоительное: - Мама, не плачь, я же люблю тебя. - И я, я тоже люблю тебя, мой самый любимый и родной, - исторгалось из самого сердца императрицы и не в силах уже сдерживаться, она упала лицом на его плечо, продолжая держать за руку. Тогда вторая рука сына теперь уже опустилась ей на спину, скрепляя общее единство, не позволяя теперь никому его разрушить. Ни в этом мире, не в мире предрассудков, таких пустых и никому не нужных. .