Не оглядывайся и молчи

— Ты как? Марк пожал плечами и подтянул одеяло к подбородку. Круглые стекла очков подчеркивали темные впадины вокруг глаз, делая мальчишку похожим на маленького пучеглазого Лори. — Нормально. Дед скользнул быстрым взглядом по книге на столе, догадался, что за вечер ее не разворачивали, взглянул на выключенный планшет, край которого высовывался из подушки, после чего перевел глаза на лицо внука. Рыхлые щеки, крошечная ямка на мягком подбородке, шелковистые и тонкие, слегка взбучеренные на концах русые волосы. Толстяком Марк не был, по крайней мере пока, хотя пуховая перина и не скрывала восковой мягкости и уступчивости его тела. Бедра были широкими, плечи узкими, на хрупких руках — ни одного намека на мышцы, зато на шее, когда мальчишка вжимал голову между плеч, появлялись отчетливые складки. В отличие от Яны, Марковой мамы, Арсен Грозан не волновался избыточным весом внука. Причин бить тревогу он не видел: по сравнению с другими детьми Марк не был таким физически пассивным. Кроме того, Арсен где-то читал, что у подростков такое случается: организм накапливает запасы перед скачком роста. Как бы там ни было, Марку действительно не помешало бы немного подрасти. Мальчишка был маленьким — миниатюрным, чуть ли не крошечным. На следующей неделе парню исполняется четырнадцать, однако в школе даже младшие в год семиклассники крепче его. Марк осторожно мигал из-за стеклышек, и Арсен вдруг сообразил, что нет, не лори, мальчишка похож скорее на разбухшее совенок. Марк казался слишком сосредоточенным, однако мужчина знал, что это лишь защитный механизм: настороженная вдумчивость скрывала растерянность и испуг. — Если не хочешь, можешь завтра в школу не идти. За родителей не волнуйся, я все устрою. И записку напишу. Фраза прозвучала несуразно, почти бессмысленно, и Арсен это понимал. Просто не знал, что сказать. За последние десять минут, несмотря на все попытки, он не вынул из себя ни слова, что могло бы подбодрить или помочь. Только что родившись, слова куда-то проваливались, тонули в мозгу, словно камни. Да и вообще говорить было трудно — в буквальном смысле, — как будто кто-то заморозил мышцы вокруг рта. Марк нахмурился и мотнул головой. — Нет, я уйду, все нормально. Арсен отвернул голову и посмотрел в окно. Солнце село, однако на горизонте, зажатое между землей и рваными зимними облаками, еще ярко сияла красная полоска, окрашивая розовым западную окраину Ровно. Дом, в котором они чуть больше полугода назад приобрели квартиру, располагался в центре города, на тихой и короткой, длиной в сотню метров, улицы Квитки-Основьяненко. Рядом многоэтажек не было, так что с высоты восьмого этажа шестидесятисемилетний Арсен видел ночной город словно на ладони. Между тем Марк не сводил придирчивого взгляда с деда, и постепенно на мальчишеское лицо поверх тщательно скрываемой растерянности свежими мазками ложилось удивление. Дед не выглядел ни осунувшимся, ни подавленным — жилистая фигура до сих пор напоминала проросший на сухой почве сорняк, — однако кожа на угловатом лице казалась присыпанной пылью, а черты отяжелели мыслями, которые он тщетно пытался вытравить из памяти. Пожалуй, впервые Марк не замечал задорных огоньков в обведенных морщинами дедовых глазах, огоньков, проявлявших абсолютное, почти мистическое понимание того, как работает этот мир и как уклоняться от его ударов. Парень не мог понять, почему его дед, всегда находивший ответы на любые вопросы, которому несколькими словами удавалось решить любую проблему, выглядит какой-то… неуверенный. Это заливало грудь отвратительным чувством бессилия. И еще разочаровало. Марк вспомнил, как в начале прошлого лета, за неделю до переезда в новую квартиру, он вместе с лучшим другом Тимой (хотя вряд ли слово «лучший» здесь уместно, поскольку настоящих друзей у Марка не было…) подожгли найденную во дворе пластиковую бутылку. под кока-колы. Парень на мгновение закрыл глаза, вспоминая, как бутылка размякала и сминалась под огнем, а затем поднял взгляд на загорелое, едва удлиненное лицо деда и подумал, что наблюдает что-то подобное, только не с пластиком, а с плотью. Арсены губы оставались сжатыми, однако линия подбородка теряла четкость. — Мама очень расстроена, — сказал Арсен. — Ей уже трижды звонили по телефону родители Гришиной. — Я слышал. «Еще бы ты не слышал». Во время третьего звонка Яна, всегда приветливая и уравновешенная, не сдержалась и начала кричать в ответ. Виктор, сын Арсена, хлопнув дверью, заперся в спальне, а сам Арсен стоял, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, что делать. Он понимал, как после того, что произошло с Юлей Гришиной, чувствуют себя ее родители, осознавал, что Яна, в принципе, не имеет права повышать голос, но в то же время не мог понять, какого отца той бедняги хотят от его невестки и сына. Как будто Яна или Виктор могли чем-нибудь помочь. Как будто его внук виноват, что оказался возле дома. — Отец еще читает или делает вид, будто читает, а мама уже легла, я убедил ее оставить в покое. — Призрак растерянной улыбки мелькнул уставшим лицом. — Надеюсь, до завтра она немного успокоится, и ты придешь в себя. Марк снова кивнул (голова опустилась — нос на секунду спрятался за краешком одеяла — и медленно поднялась). Затем повторил в третий раз: — Все нормально, дед. Хотя, конечно, нет, все было далеко от нормального. Они оба это понимали. Широко открытые зеленовато-серые глаза парня не отлипали от лица деда. — Меня теперь называют Малыш Мордор, — едва слышно проронил он. — Кто? — Адриан… Орест… ну, другие тоже. Даже девочки. — Они задевали тебя? Говорили в лицо? — Нет, но я слышал, как они говорили между собой. — Это из-за того второго парня… — Арсен поводил губами с боку на бок, вспоминая фамилию, — …через Шпакевича? — Да, и из-за Тохи тоже. Мужчина покачал головой. «Кто знал, что так сложится?» — Но ведь ты понимаешь, что это только совпадение. — Да, — сказал Марк, — я понимаю, — и сдержался, чтобы не кончить: зато они не понимают. — Тогда не обращай внимания. Поговорят и успокоятся. — Я не обращаю внимания. И они смолкли. Арсен снова уставился в окно. Ночь раздавила красную полоску над горизонтом, и теперь подсвеченный огнями город завис в черноте. Марк лежал, сложив под одеялом руки на груди, и ждал вопроса о том, что он делал в доме Мицкевича… до того, как наткнулся на Гришину. После чего — он знал — придется все рассказать. Парень никогда не обманывал деда, да и сейчас чувствовал, что не сможет, несмотря на то, что должен. То есть потребности обманывать не было, но сказать правду он не мог. Стеснялся. Если бы перед ним сидели мама и отец, Марк еще как-то выкрутился бы. Не потому, что родители более доверчивы или менее проницательны, совсем нет, просто его отношения с дедом были особенными. Исключительными, как говорила бабушка. С тех пор как Марк начал осознавать себя, ни на что другое в вопросах познания мира он не полагался так, как на суждения деда, а потому понимал: солгав, он больше не сможет спокойно смотреть в зеркало, сочтет себя конченым изменником или что-то такое. Становилось противно уже от того, что такое мнение появилось в голове. Впрочем, Арсен ничего не спросил — им обоим не нравился этот разговор. В тот вечер, разговаривая, они чувствовали себя так, словно опускались на дно заиленного озера, и когда Арсен поднялся, неуклюже пожелал спокойной ночи и вышел из комнаты, оба — и дед, и внук — почувствовали облегчение. Едва ли не впервые в жизни они почувствовали облегчение, оставляя друг друга в одиночестве.