Вечер, ночь и разговоры

      Храп в комнате стоит жуткий.       Если бы Вару только знал, что Пик — грозный и молчаливый днём — так храпит ночью, то ни за что бы не согласился делить с ним комнату. Даже потому что он единственный, у кого желание отпинать Вару возникает крайне редко. Даже потому что за всё то время, что они пребывают в мире Создателя, у них сложились около-братские отношения, в которых старший, вроде бы, брат не имеет никакого авторитета.       Даже потому что комнаты в обшарпанном и кое-как снятом ими общежитии делились по столь простому и логичному принципу — по мастям.       Дышится сложно. А тело, несколько часов подряд лежавшее в одном и том же положении, уже начинает ломить. Вару, вздыхая громко, но не настолько, чтобы можно было хотя бы частично заглушить чужой храп, принимает сидячее положение. Зрение уже успело двести раз привыкнуть к темноте, так что кудрявый, весь мокрый от жары — и только слегка от стресса — ступает ровно на заношенные тапочки, надевает их лёгкими движениями ног, затем встаёт и, ни обо что не спотыкаясь, идёт к двери.       Поздним вечером хорошо. Ночью — уже хуже, потому что Вару, взявший привычку высыпаться так, чтобы можно было ранним утром подскочить и подпортить кому-нибудь пробуждение, рассветную медь любит гораздо больше, чем ночное серебро, разливающееся по комнатам из приоткрытых, завешанных лёгкими шторами окон; посылающее лунный отблеск прямо в дом.       Сейчас на улице было второе. Часы, по совместительству являющиеся и будильником, мирно отбивали секунды — а на циферблате, чего только не повидавшем, показывали без двух три ночи.       Дверная ручка поддаётся бесшумно, позволяя выскользнуть из комнаты никем не замеченным.       В коридоре тихо, темно, а ещё — прохладно. Гораздо прохладнее, чем в пиковой комнате, на двери в которую с обратной стороны висит глупый и совершенно нелепый плакат, нарисованный Вару самостоятельно. «Не входить» — гласит ядрёно-зелёная приправленная гнусным черепом надпись, и клон, слушаясь своё же творение, отходит от двери прочь.       От жары хочется пить.       Вару, протяжно зевая, заворачивает в сторону кухни, затем поднимает взгляд и удивлённо смотрит, как в конце коридора, на той самой кухне, резко горит свет, лучиком виднеясь из-под приоткрытой двери.       Кто-то тоже не спит. И этот кто-то, судя по гробовой тишине, нарушаемой только чужим храпом, либо сидит на кухне давно, либо спать прямо там и собирается.       Пятый идёт, не издавая звуков. Затем лёгонько приоткрывает вход, будто бы боясь спугнуть, пролезает внутрь, и морщась от внезапно хлынувшего в глаза света, смотрит.       На кухне, вздрогнув и широко распахнув глаза, ни в одном из которых не было сна, сидит, сгорбившись... Куромаку.       Сидит и что-то пишет в конспектную тетрадь по экономической теории. На обеденном столе развалился его желтоватого цвета пенал, рядом с которым с миллиметровой точностью ровно лежат два полу-плоских текстовыделителя — голубой и зелёный.       Вару, хмыкнув, осматривает его с ног до головы. Ничего не говорит, потому что Куромаку — сонный, растрёпанный, в домашней белой футболке — на себя совсем не похож, и такой его вид портить отчего-то не хочется.       Потом только рьяно трёт глаза. Идёт к раковине, берёт стеклянный стакан с сушилки и наполняет водой прямо из-под крана до самых краёв.       Проходит с ним до стола и вальяжно усаживается напротив Куромаку.       — Чего не спишь? — чуть ли не добродушно спрашивает, искренне интересуясь, потому что дерзить сил нету. А ещё знать, что в три часа ночи не спит именно второй, рассудительный и педантичный, для Вару в новинку.       А Куромаку, почему-то, таращится на него совсем уж странно, не моргая. Чёрная гелевая ручка застыла в его руке и больше ничего не записывает, а губы его сжаты в тонкую линию.       — Снял, — немногословно бросает он, как будто для себя самого.       Вару вопросительно выгибает одну бровь. Потом криво ухмыляется и отпивает прохладную воду из стакана, делая всё это как-то слишком медлительно.       — Очки-то? — и будто бы в подтверждение слов трефа чешет веснушчатую щёку там, где должны были начинаться круглые стёкла. — Не такой уж ты и умный, если думал, что я с ними сплю.       Потом осознаёт вдруг, что и правда, снял — и Куромаку видит его без очков мало того, что первый раз, так ещё и единственный из всех, кто мог бы.       И становится как-то паршиво, так, что родных зелёных очков сразу же не хватает.       — Сюрприз, но я в них ещё и не моюсь, — зачем-то язвительно добавляет Вару, а затем возвращается к теме, на вопрос по которой ему так и не ответили. — Учишься? Не думал, что в твоей башке ещё есть место для новых знаний.       И звучит это, почему-то, как комплимент, но кудрявый этого впритык не замечает. Куромаку морщится, кладёт ручку в пенал и вздыхает.       — Просто не спится, поэтому я решил заняться хотя бы чем-то полезным, — оправдывается, а Вару прекрасно видит, что врёт. — Обычно в это время я сплю.       Лёгкие, практически невидимые мешки под его глазами явно говорят об обратном.       — Ну ты хоть мне не ври, — озвучивает он мысли вслух, потому что упустить ещё одну возможность подколоть куромакову задницу — просто нельзя. — Не ты ли случайно читал нотации Зонтику и Данте о том, как важно соблюдать здоровый режим?       Но настроение у них обоих какое-то примирительное.       Из-за чего Куромаку сейчас не спал на самом деле — Вару не знал. Он вообще никогда не понимал, что там в его умной голове творится — да никогда и не пытался узнать — и каким логическим цепочкам он поддаётся, решаясь в три часа ночи дописывать конспекты по экономике.       И почему иногда говорит такие странные и совершенно лишние вещи, как сейчас — не знал тоже.       — Ложись спать, Вару, — просит он, — иначе завтра будешь донимать всех вокруг от того, что голова после некачественного сна ноет.       — Да не засну я, — честно бросает Вару в ответ, но всё равно знает, что Куромаку прав. Что от недосыпа голова у него всегда тяжёлая, и что из-за этого он эгоистично обвиняет в своём состоянии кого угодно, кроме себя.       Куромаку посреди ночи мягкий. Как будто привыкший к этому времени; такой, будто бы ничего нарочито правильного в нём никогда и не было, и всю его педантичность, все его деловитые повадки раздражённого учителя Вару сам себе надумал.       И кажется, что несмотря на то, что Вару воду хлебает в одних семейниках, в то время как Куромаку сидит напротив в коротких шортах и футболке, поразительную лёгкость может почувствовать только второй.       Он — голубоватый свет луны, просачивающийся в окна. Стоящий нежной дымкой в коридоре, в комнатах, на балконе и где-то там, глубоко у Куромаку в глазах. Вару — противный, слишком яркий свет кухонной несчастной лампочки, льющийся только здесь и только сейчас; настойчиво западающий своей резкостью в душу. Они вместе — то, что оставлять так нельзя, потому что три часа ночи — время особенное.       Потому что поздний вечер — это хорошо, а ночь — уже хуже. Ночью Вару, если не спит, то играет в глупые детские стрелялки на телефоне без звука, смотрит цены на Нинтендо Свитч в онлайн-магазинах, вбивает в поисковик запросы про краски. Куромаку, если не спит, то читает заумные книги, пишет конспекты и решает то, что вполне мог бы отложить на выходные или, хотя бы, на завтра.       А поздним вечером они, пересекаясь совершенно случайно, так, словно в одном доме и вовсе не живут, отчаянно пытаются донести друг до друга свои истины. Один — что Вару слишком много говорит, кажется, обо всём и сразу, а вот думает мало; другой — что Куромаку слишком мало говорит, при этом исключительно ни о чём, зато очень много думает.       И разговоры их всегда бессмысленны.       — Купишь себе беруши, — высказывает очевидное он, словно Куромаку будет до этого дело и завтра, и послезавтра, тогда, когда эта ночь кончится, — они недорогие. У тебя точно хватит.       — Ну спасибо, Мак, — отставляет пустой стакан Вару. — Без тебя-то не догадался.       И они оба хмурятся. Второй сжимает губы в тонкую линию снова, а пятый нелестно ухмыляется. Потому что он прекрасно замечает то, с каким нездоровым фанатизмом Куромаку следит за ним — а может и за всеми ними — а Куромаку бесится, что Вару об этом знает.       Потому что разбросанные по всему дому чашки и банки от газировки, его любимой, виноградной — это идиотизм. А разложенные по сантиметрам вилки и ложки на кухне, натёртые так, что кое-где выглядывают прорехи в блестящем покрытии — это бредятина.       И в обоих случаях бесит.       Но всё это не так уж и важно, потому что разговоры-то — они обо всём и ни о чём одновременно.       — Пойдём спать.