Знакомые лица

Он рождается в семье Тан второй раз. У него лицо, слишком похожее на первое, чтобы он желал избегать своих отражений; те же зелёные глаза; и белые волосы. Он знает, что его семья ценит его (даже больше, чем в первый раз), но он слышит то, что говорят другие; он знает, о чём думают люди, работающие в их доме и живущие ниже в городе. Они говорят, что он — проклятие. И ему нечего сказать на это в ответ, когда он смотрит на портрет самого себя (то, что его семья считает гордостью), едва узнавая; он знает своё новое имя, Тан Ван; у него есть старшие брат с сестрой, которые беспокоятся о нём; у него есть действительно странный, но заботливый отец. И это замечательно, это прекрасно, потомки его братьев — великолепные люди. Просто он не должен быть здесь. Прошло девяносто лет с момента битвы с Небесным Демоном, когда он родился. Они все мертвы. Прошёл девяносто один год с его смерти, когда он вновь открыл глаза, чтобы быть единственным. Даос-хён сдержал обещание, он отрезал голову монстру. Тан Ван рождается грустным ребёнком, отвергнутый богами, — это то, что говорят о нём; это то, что похоже на правду; он не хочет быть здесь, в мире после всего. Амзоне — это человек-история; это человек, которым гордятся его потомки, не зная ничего о том, каким он был; это руки, что могут дать или отнять жизнь. Тан Ван — это призрак Амзоне, человека, способного созидать новое для смерти и жизни. Как бы он не хотел уйти, у него нет права так разбрасываться шансами; его хён был бы им очень недоволен. Поэтому, однажды, с телом, незнающим тренировок, неведающим о силе, он встаёт, чтобы взять в руки яды. Если он может немного помочь своей семье, если он может немного облегчить ношу бремени Хуашань, если он может немного быть полезным — он постарается. Это тяжелее, чем в первый раз, когда ядро могло защитить его, где он предпочёл прожить эту жизнь без него. Он чаще задыхается, чем должно, и его семья становится тревожной, но он понимает, что делает. Он не знает, что они видят, когда он отказывает им, когда избегает лишнего отдыха и сидит в душных помещениях без солнц и лун, когда даже старейшины пытались приказать ему остановиться на мгновение. Как смешно. Как будто остался хоть кто-то, кого бы ему стоило слушать. Тан Ван прославляет свою семью ещё больше, и его пытаются убить или похитить в равной степени; это не менее смешно; в его рукавах достаточно яда, чтобы парализовать целый город. Но люди глупы, или напуганы — он не уверен. Иногда очень глупые, но сильные мужчины, зовут его монстром, дёргая его за белые волосы; им он также даёт самый медленный из своих ядов. (Он думает, что бы сказал даос-хён, глядя на него сейчас; стал ли он тем, кем всегда боялся; стоило ли ему просто закончить?) Его семья посылает часть, заработанных им, денег Хуашань, не задавая вопросов; быть может, потому что это единственное о чём он попросил их за пятнадцать лет. Он теряет счёт дням, ночам и годам, когда его тело слабеет, а он не готовит для себя противоядие, как стоило бы. Он дышит сквозь шипучую боль и кашляет от пыли, заболевая каждое мгновение зимы, пугая и тревожа свою по-прежнему волнующуюся и заботливую семью.

Однажды, посреди всего этого, приходит ученик Хуашань; он слышал это из разговоров слуг, едва отходя от своей работы, ради еды; когда он поворачивается к дверям, как сотни раз до этого, чтобы издалека поприветствовать важных гостей и исчезнуть из виду, он видит сливовые глаза. Он знает это лицо, пускай более нежное; он знает эти глаза, как он мог не знать; он знает этого человека ещё до того, как слышит: — Ученик третьего поколения Хуашань, Чхон Мён, — говорит его хён для его семьи, и его ноги двигаются вперёд, также, как сотню лет назад. Как ни странно, как всегда, как должно быть вечно, его хён узнаёт с одного взгляда; его хён ловит его, не задумываясь, не падая и не шатаясь; его хён успокаивает его рыдания, словно это его изначальная обязанность. Его хён всё всем объяснит, его хён всё разрешит, его хён вернулся — и больше ничего не имеет значения.