Зашибись чудеса!

— Ещё вчера мы были в Японии, сегодня уже в какой-то русской глуши. Что завтра будет, мне интересно? На Марсе существование инопланетян доказывать будем? — Не ворчи, Сигма, всё не так плохо. Мы всего лишь попали во временную и пространственную воронку. Либо мы под действием чьей-либо способности. Или, что более вероятно, всё вместе. — А я думаю, что тот чай был не чаем. — Блять, Николай, хорош шутить про наркоту. Весьма странная троица уж который час бродила по бескрайнему лесу в надежде отыскать хоть что-то, намекающее на присутствие людей. Ночная тьма сгущалась над снежными верхушками елей-великанов и пожирала всё на своём пути. Луну и ту не пощадила. Фёдор Достоевский, один из путников, говорит, что такие леса встречаются только в России, следовательно, кому-то чрезвычайно хотелось избавиться от их трио и желательно на очень и очень долго. Николай Гоголь клянётся своей непревзойдённой шляпой-цилиндром, что он не мог закинуть всех троих к чёрту на кулички дальше, чем на тридцать метров (а если бы и мог, то испробовал бы этот трюк гораздо раньше и на гораздо большем расстоянии). Сигма хочет домой, в своё всем сердцем любимое казино, а не вот это вот всё. Как бы то ни было, но все они затерялись среди сплошь растущих деревьев, и никакого шанса выбраться у них нет. Ни тебе ярких огней ночной Йокогамы, ни ароматного вечернего чая в уютной квартирке, ни хотя бы слабого огонька вдалеке, знаменующего о том, что здесь всё ещё есть живые люди, кроме них самих. Ни-че-го. Только тьма, тайга и... флейта? — Слышите? – Фёдор вдруг остановился, по колено утопая в снегу. Все прислушались. — Нихуя себе! – выругался Гоголь, тоже невольно топясь в сугробе. Сигма оставил без комментариев сие необычное событие и продолжал угрюмо глядеть вдаль. — Первый вопрос, господа: кому понадобилось играть на флейте в глухом лесу посреди ночи? – спросил Достоевский, задумчиво приставляя палец к подбородку. — А чо, тебе поди завидно, да? – попытался подъебать Николай, ткнув его локтем. – Виолончель-то твою за нами, увы, не шифтанули! Сигма, не выдержав шуток и пустых разговоров, которые совершенно никак не помогали ему вернуться в казино, сказал: «Ой, да идите вы! Достали!», и зашагал, насупившись, куда глаза глядят. Очевидно, духам леса такое самовольничество не шибко понравилось, и отважный паренёк всего через пару шагов героически рухнул в снег лицом. Благо не в грязь. — ВАХА-ХА-ХА!!! – заржал Гоголь, держась за живот от смеха и сам свалился в сугроб, валяя в снегу свой прекрасный плащ, который после таких приключений, конечно, будет совершенно мокрым от налипших на него гроздей снега. Но смех продолжался ровно до того момента, как Сигма выловил из сугроба что-то яркое, совсем уж выделяющееся на фоне мрачноты. Конфета. Обычная, мать её, конфета. В лесу, где, вполне вероятно, не ступала нога человека. Зашибись чудеса! — Вопрос второй: что здесь делает конфета? – Фёдор подошёл к уже отряхивающемуся Сигме и забрал у него найденную сладость, внимательно рассматривая на наличие каких-либо зацепок о принадлежности к человеческой расе и яда. Не найдя ничего подозрительного, он отдал "Мишки на севере" Гоголю в лапы, зная, что тот их очень любит. Ну, а если отравится и сдохнет – не велика потеря, будет знать, как в незнакомом лесу конфеты жрать. — Лично я, – начал он, пережевывая "Мишек", – думаю, что нас просто хотят накормить! — И всё? – недоверчиво воззрился на него Сигма. — И всё, – невозмутимо закончил Коля, покончив тем временем и с конфетой. — Вопрос третий, повышенной сложности: откуда здесь ещё есть конфеты? Разговаривающие повернулись в сторону Достоевского, в руках которого блестели разными фантиками не меньше десятка сладких угощений. От удивления Гоголь раскрыл рот: — Ниху- — Хватит материться. Надоел уже, – стукнул его по голове Сигма и направился к Фёдору, рассмотреть находку. И вправду, недурно их кто-то пытался закормить: тут и «Гулливер», и «Буратино», и «Кис-кис», и «Турбо»... чего только не было! А путники удивлённо взирали на всё это великолепие и с упоением облизывали губы. — Давайте поделим пополам! – предложил Гоголь, и, разделив конфеты ровно на две части, быстро закинул свою долю в рот, а остальные оставил Достоевскому. Тот, развёртывая фантики, неторопливо поедал ириски. А Сигму конфетами обделили, аки маленького трёхлетнего несмышлëныша. Через несколько минут Достоевский каким-то странно-ласковым голосом сказал, обращаясь к Гоголю: — На тебе надета весьма причудливая маска, хм, как бы это... с клювом. — Прямо как у чумного доктора? – развязно и так же странно ответил тот. — Нет. Я бы сказал, как у райской птицы. — Прямо-таки райской? – со стороны выглядело это как заигрывание. – А я на тебе вижу маску самой очаровательной в мире крыски! Коля подошёл чуть ближе и приобнял своего собеседника. — Вот же шутник, нет никакой маски, – улыбнулся Фёдор, плотнее прижавшись к своей райской птице. – Вижу, ты уже все конфеты слопал, Коля? И он угостил его, положив под клюв, туда где должен быть рот, "Кис-кис". — Хэй, да ты, видно, хочешь, чтобы я зубы себе все переломал? – тихим шёпотом сказал он, наклоняясь к пушистым крысиным ушкам, виднеющимся из-под белой ушанки. — Да у тебя и зубов-то нет! Клюв только, – таким же шёпотом промурлыкал Федя. — М-м, – Гоголь уткнулся клювом в меховую шапку, хранившую многовековой аромат чёрного чая, мешающийся с лесной хвоей. Достоевский зарылся крысиным носиком в тёплый воротник плаща и, обнимая ещё крепче, положил ладошки на чужие плечи. Пока сладкая парочка, нажравшаяся конфет неизвестного происхождения, стояла обнявшись посредь лесной глухомани, покачиваясь в такт игравшей мелодии, Сигма, так безжалостно обделённый конфетами, пошёл на поиски источника этой самой мелодии. Как единственный адекватный человек. Упорно шагая вперёд и отважно разрезая суровые русские сугробы, по пути то и дело встречая разноцветные сладости, припорошенные снежинками, он, в конце концов, устал и облокотился на рядом растущую сосну. Огляделся, ничего особо нового не заметив: тот же лес. Он опустил глаза и вскрикнул. На крючковатой ветке сосны, у которой он стоял, что-то покачивалось. Варежка! Вся в крови! Снег под ней окрасился багрянцем, а с неё всё капало и капало, как проливной дождь. Сигма в шоке отступил от сосны и бросился бежать. Глаза застилали слëзы ужаса, а случаю всё было мало. Воздуха катастрофически не хватало, ноги подкашивались. Несчастный рухнул в снег, как груда камней, и увидел прямо перед собой окровавленный человеческий палец, на котором, аки похоронный памятник, был надет перстень-печатка. Сигма рванул что есть мочи с этого проклятого места, снег облепливал ресницы, ухудшая видимость. Неожиданно прилетел листок, вырванный из блокнота, и с жадностью кровожадного зверя набросился на его лицо. Сигма остановился, оторвав занесённый ветром листок от лица, и быстро глянул написанное: какой-то номер. Случайно повернув в сторону голову, заметил у корней высокой ели старую кассету. В мыслях ругаясь отборным матом, он поспешил выкинуть листок и убежать от этой, мать её, кассеты в глухом, нахрен, лесу. Но он на чём-то поскользнулся, упал на спину. Чуть приподнялся, заметил какую-то фотографию. Поднёс ближе к глазам, а через секунду в ужасе отполз от неё. Страх сковал мышцы и горло. Он не мог даже позвать на помощь... — А чо это мы тут ползаем, а? Наш шалунишка слишком далеко от нас уполз, да, дорогой? – весело говорил Гоголь, подходя сзади к Сигме, лежащему почти без чувств на снегу, и попытался поставить его на ноги. Вышло не очень. Шатаясь, Сигма указал дрожащей рукой куда-то в снег, силясь что-то объяснить задыхающимся голосом: — Ф-фото. Т-там. Дев-вочка. Косичка. Ф-ф-фарш. Недолго думая, Достоевский, который прибыл к месту событий никак иначе, как в гоголевских объятиях, подошёл к указанной фотографии, отряхнул её от снега и бесстрашно рассмотрел. — Ну и что такого? Весьма симпатичная девочка со светлой косичкой. И никакой не фарш. Сигма с немым вопросом в мыслях «как?» подошёл к Фёдору, забыв недавний страх. А на фотографии и вправду не было теперь леденящей кровь жуткой картины, только улыбалась красивая девочка с очень хитрыми глазками. Будто и она насмехалась над его позором. — Э-эй, Сигмушка, скажи, пожалуйста, что ты куришь? – сказал приплывший Николай, рассматривая вместе со всеми фотографию, удобно поставив подбородок на ушанку своего любимого и мило обнимая его же. — Тц! – цокнул Сигма, – Да идите вы все! – и зло бросил в глубокий сугроб фотографию. — Да ладно тебе, нам ещё надо найти флейту и дать ответы на все вопросы, – беззаботно сказал Достоевский, поворачиваясь и куда-то направляясь. Оставалось надеяться, что он идёт по какому-то определённому понятию, а не наугад. Впрочем, Сигме уже было кристаллически всё равно, так что он послушно последовал за своими весёлыми и странными спутниками. Лес не кончался. Бесконечные ёлки, берёзы, сосны... Сугробы, снежинки, флейта... Даже конфеты вновь стали попадаться на пути, которые Николай и Фёдор делили пополам и съедали. «Не слипнется ли?», – думал Сигма, закатывая глаза к чёрному небу. Мелодия флейты стала чётче и громче. Вдалеке что-то показалось, послышались человеческие голоса... и не только человеческие. Трио подошло к неожиданно выросшей посреди леса поляне. Флейта играла неистово, весёлые дети в карнавальных масках танцевали и прыгали до луны, грозясь её поймать и съесть. Волчик, Медвежутка, Совушка... и в центре рыжая лиса-Алиса под ручку с Зайчиком. Казалось, место это было сосредоточением всевозможных ярких красок, которые только мог собрать лес. Так светились счастливые дети. Путники, завороженные сим видом, стояли неподвижно, разинув рты. А флейта всё играла, и аппетитная луна всё светила... — Всё, пошлите, – первый очнулся Сигма, отступая в тень деревьев и двинулся огибать поляну. — Эй, а мне тоже хотелось попробовать луну на вкус! – запротестовал Николай. — Пошли, любимый, мы ещё успеем насмотреться на луну в Йокогаме. Она никуда не убежит, правда ведь? – нежно потащил его за рукав рубашки Фёдор. — Но я не спросил, что употребляют эти прекрасные люди! У них ведь тусовки покруче, чем в самом Петербурге! – упирался тот. — Пойдём, твои наркоманские шутки уже всех достали. — Но..! — Если пойдёшь с нами, поцелую, – игриво сузил рубиновые глаза Достоевский. Гоголь расплылся в очаровательнейшей улыбочке. «С этого и надо было начинать!», – заключил он и подошёл вплотную к Фёдору, чуть приподнял мешающие маски и поцеловал желанные губы. Сигма спешно отвернулся от этого ужаса наяву, проговорив что-то типа «Боже упаси», перекрестился и пошёл один. Этим двоим явно сейчас не до загадок вселенной. Он всё бродил, пытаясь не попасться детскому веселью на глаза, прячась за снежными кронами деревьев. Отойдя на достаточное расстояние от поляны, Сигма вдруг понял, что перекреститься обязательно нужно ещё раз. Однако от шока он не мог даже и пальцы, как нужно, сложить. Перед ним стоял огромный ледяной дворец. А в нём сидел на огромном троне огромный Дед Мороз. Сморозив какую-то нецензурщину себе под нос, Сигма резко зажал рот, надеясь, что его не заметили, и отсюда всё ещё можно уйти, по крайней мере, живым. Но его заметили с самого начала. Может быть, ещё до того, как он вошёл в замок, или даже тогда, когда он только-только появился в этом странном лесу, или... нет, это чисто теоретически невозможно. Хотя теоретика здесь почему-то и так не работает... — Хо-Хо! Приветствую, Сигма! Ждал я тебя! Ну, хорошо ты себя вёл в этом году? «Да, хорошо, до свидания, которое никогда, надеюсь, больше не случится», – хотел ответить путник, но получилось только нервно сглотнуть. — Ну-ну! А хочешь получить подарочек на Новый Год? «Пожалуй, я откажусь, до свид-...» — А отгадаешь три мои загадки? «Это уже нормальное предложение, но я всё равно хочу свалить в своё казино». — Первая: Дима с Викой собирались в кино, но деньги все проиграли в-..? – лукаво протянул Дед Мороз, потрясая своими пушистыми помпончиками на странной разделённой надвое, аки рога, красной шапке. «Откуда? Откуда ты знаешь про...?», – ошеломлённо думал Сигма, но вслух сказал лишь: — К-казино... — Верно! – с обманчивым весельем воскликнул Дед и так же обманчиво дружелюбно продолжил: – Уют, семья, друзья и ты. Любишь его, только скажи. Место, что родное и ночью и днём. Возвращайся скорей в милый свой-... — Дом, – Сигма грустно посмотрел в улыбающиеся пустые глаза маски Деда Мороза из папье-маше. На душе как-то стало тоскливо. — Какой ты молодец! Уже разгадал две мои загадки! – Дед призадумался. – Хм, что же было в последней? Ох, что-то я запамятовал... Может, подскажут твои друзья? Сигма обернулся так резко, что хрустнула шея. Ну конечно: и Фёдор, и Николай были тут же. В своих дурацких масках. Мигом перед глазами всё закружилось. Высокий ледяной потолок стал ещё выше. Пространство сузилось. Образовавшийся круг из развевающегося плаща, аки разрезающие воздух крылья, и длинных пальцев, скрюченных в крысиные когти, то близко смыкался, то отходил на аршин. Не сбежать. Остаётся только безмолвно слушать дуэт голосов: — Загадка третья такова: нет на свете пушистее хвоста! Глазки, мордочка, любопытный нос. Гладь его – мурлычет, и то отнюдь не пёс! Круг разомкнулся так же быстро, как и сомкнулся. Сигма остался совсем один в самой середине комнаты. Он зашуганно обозревал пространство. Впереди восседал Дед Мороз на резном красивом троне с большой снежинкой в изголовье, по бокам вились ледяные своды стен, а позади, как верные стражники, стояли Птица и Крыса. Все притихли в ожидании. Казалось, даже холодный, пробирающий до костей воздух хочет заполучить ответ на прозвучавшую громом загадку. — Кот, – обречённо говорит Сигма. И всё вдруг засияло ещё больше, вокруг заблестели огни весёлых снежинок, что падали наоборот, с пола, и красиво улетали в тёмное ночное небо. Будто бы даже стены радовались и аплодировали. И выросла из-под земли ёлка, пушистая, украшенная к празднику, большая, почти что до небес. Дед Мороз в крайнем удовольствии указал взмахом тёплой рукавички в сторону: — Вот твой подарок, юноша. И юноша увидел свой подарок. Вместо ожидаемых конфет, на зябком полу одиноко лежала маска из папье-маше в виде кошачей мордочки. Где-то, наяву или всего лишь в голове, заиграла весёлая новогодняя песенка. Достоевский и Гоголь водили хороводы вокруг ёлки, то исчезая, то появляясь из-за насыщенных цветом колючих ветвей, испещренных игрушками. Дед Мороз смеялся своим «Хо-хо-хо!» и говорил Сигме присоединиться к ребятам. А тот обречённо буравил тяжёлым взглядом кошачью маску, не обращая внимания на слова. Наконец, буравить маску ему надоело, и он решил действовать. На расстоянии одного шага от неё Сигма остановился и несколько долгих секунд свысока прожигал ещё живыми сиреневыми глазами пустые и безжизненные глазницы маски. Обувь, не слишком подходящая для походов по лесу, сама поднялась над обманчиво красивенькой мордой, целясь каблуком прямо в розовый носик. Раздался треск. Папье-маше разлетелось на крупные куски. Теперь маска больше походила на необычные пазлы. Прекрасная музыка вдруг перестала играть. Сияние померкло. Стены разочарованно стиснулись. Потолок сгорбился. Ель утратила пестроту. Цвета посерели. Хохот смолк. Пляски остановились. Веселье исчезло, как растаявшая снежинка на тёплой ладони. Все смотрели на отчаянного человека, расколовшего собственную личину зверя. И каждый взгляд пронзал вопросительным укором, словно беспощадная сосулька, отколовшаяся с козырька. Закрытые маской брови осуждающе хмурились. В морозе повисло напряжение и пренеприятная тишина. Впрочем, в Сигме бушевало столько самых разных и инородных эмоций, что стоять столбом и отсчитывать долгие секунды молчания было бы просто непозволительно. — Вы! – обратился он к немногочисленной публике. – Вы не заставите меня надевать эту хрень! И поэтому никто её больше не наденет! Мне плевать на ваши ролевые игры с маскарадом! Идите вы... лесом! И он собирался уже уйти отсюда, в лес, по своему же благоразумному наставлению, как бросил случайный взгляд на своих друзей. Да, они те ещё моральные уроды, вот только... друзья должны всегда друг другу подавать лап-... руку помощи. И посему выходит, что оставлять их здесь с каким-то жутким Дедом и даже не попытаться отсюда их вытащить живыми, здоровыми и желательно в полном здравомыслии – не вариант. Целенаправленно шагая к друзьям, Сигма думал лишь о том, как можно им помочь и сделать лоботомию без наркоза за две секунды в снежно-замковых условиях, а в итоге просто сорвал с них маски, бросил на пол и так же, как несколько секунд назад он поступил со своей, резко расколол их на части чётким ударом каблука. Сигма, пытаясь восстановить дыхание из-за пережитых эмоций, поднял свои пылающие глаза на друзей. Те стояли совершенно не шевелясь. По выражению лиц узнать их мысли и чувства было невозможно, и глаза их тоже ничего не выражали. Будто пустая оболочка с отобранной душой. И это ещё больше разозлило Сигму. — Вечно вы такие непонятные! Фиг вас поймёшь! Идите вы все..! – и он раздосадованно повернулся, шагая навстречу самому главному Страху. Тот по-прежнему натянуто улыбался. Щёки розовели от мороза. Седая борода пряталась под шубой. Глаза игриво щурились. Вот только это всего-навсего маска. Кто знает, что находится под ней? Зверь ли, человек ли под ней скрывается? А может, и сам дьявол? Отважный мальчик бесстрашно направлялся прямо к тому, кто вздумал скрывать от него настоящую личину. Кто пытался так бессовестно обмануть его, заставить потерять себя... а может, наоборот, – обрести? В любом случае времени на размышления не оставалось, и Сигма, решивший быть смелым до конца, вне зависимости от того, что с ним случиться, с быстротой молнии сорвал маску с Лже-деда Мороза, кинул на холодный пол и беспощадно расколол надвое. Папье-маше теперь не выполняло жуткой роли: просто ненужный хлам. Осмелев настолько, чтобы посмотреть на того, с кого он снял маску, Сигма постарался найти его глазами, но перед ним никого не было. Даже трон куда-то запропастился. Да и как будто стало здесь намного темнее, чем было раньше. Сигма огляделся. И сразу ему захотелось протереть свои очи и узнать, не обманывают ли они его. Кругом не было снежных стен прекрасного зимнего замка и ледяных сводов. Были лишь чёрные стены, исписанные страшными словами. Он оказался в маленьком помещении, похожим изнутри на гараж. Лихорадочно заозиравшись, Сигма всё же нашёл знакомые лица друзей невдалеке от него самого. Ей-богу, столько спокойствия в его душу они никогда ещё не вселяли. Он направился к ним, облегчённый фактом, что здесь он, по крайней мере, не один. Но вдруг перед ним встала какая-то высокая широкая тень, загородившая ребят. Глянув вверх, Сигма в ужасе отшатнулся. Рога огромного чудовища грозились пуститься в бой, белки глаз прожигали насквозь. Морозный дух ударил в ноздри, заставляя задыхаться. Хотелось съёжиться до размеров несчастного микроба, чтобы, не дай бог, его не сожрали заживо или не перемололи в мясорубке, как ту девочку с фотографии. Заведённое сердце ударами отсчитывало секунды. Дыхание перехватывало, но судорожные вдохи так и рвались. «Перед смертью не надышишься», – так вроде говорят? Сигма чувствовал, что сходит с ума от страха, напряжения и неизвестности. Если уж и помирать, то безболезненно. Но это были только глупые надежды, лишённые всяких оснований оправдываться. А чудовище всё наступало и наступало, ближе и ближе. Уже чувствовалось его сопение над головой и голодная слюна падала на грязный пол. Сигма был в полнейшем отчаянии, когда ощущал зловонное дыхание чудовища у себя над ухом. Не сбежать, не спрятаться. И вдруг чудовище с козлиными рогами и пустыми глазами куда-то исчезло. Как по щелчку пальцев. Как в той шляпе фокусника. Бесследно растворилось в воздухе. Без вести пропало. Сигма ошарашенно смотрел округлившимися от ужаса и шока глазами в пустоту, силясь увидеть в ней тёмные очертания только что стоявшего на этом месте чудовищного существа, но видел он только счастливые и довольные лица своих друзей, так же стоящих чуть в стороне. Никакие маски не уродуют их красоту. Их улыбки настоящие, а не всего лишь краска на папье-маше. Глазам ничего не мешало смотреть ясно. Николай положил руку на плечо Фёдора, обнимая. Другой рукой звал к себе Сигму, который всё ещё не мог окончательно прийти в себя. Всё закончилось? Точно ли? Правда, что ничего теперь не угрожает его безопасности? Ничего не хочет его сожрать? Как бы то ни было, он, перебирая еле как ватными ногами, шёл, словно через туман, по скрипучим доскам гаража. Как только он оказался рядом с друзьями, его тут же заключили в крепкие объятия. — Прости нас, Сигмушка, что ничего не сказали, – пропел Гоголь, чуть встряхивая всё ещё немного не смирившееся с возвращением с того света тело перепуганного до усрачки паренька. – Мы бы могли, конечно, сказать, но так ведь интереснее, скажи, а? А, Федь, подтверди! — Нет, сказать бы мы в любом случае не могли. Потерялся бы эффект. Или же вообще вся операция пошла бы крахом. Но прощения просить у Сигмы всё-таки придётся, – объяснил своим вечно спокойным и рассудительным тоном Достоевский. Сигма, к тому времени немного въехав в нормальное состояние понимания и оценивания, выбрался из цепких объятий и заговорил почти даже твёрдо, без заиканий: — Прощение насчёт чего? Этого цирка с клоунами и маскарадом? Хотите признаться, что всё это был просто жуткий сон, да? Что вы подстроили, да? — Сковорода! – Коле за такую шутку сразу прикрыл рот ладонью Фёдор, дабы не сказанул чего ещё. — Это не сон, Сигма, всё вполне настоящее, – начал разъяснения Достоевский. – Мы находимся в настоящей тайге посреди настоящей зимы и влипаем в настоящее странное дело. Как видишь, в этом обмана нашего нет. Но кто сказал, что мы не знали о попадании в это место и влипании в историю? Основная наша задача – вести себя настолько безумно, чтобы у тебя не оставалось сомнений о том, что это ад земной, и лучше с ним бороться, чем покоряться безумию, ибо то чревато понятно какими последствиями. Ты – главный герой всея сюжета и должен действовать именно так, как нужно для достижения цели нашего произведения. Иначе говоря, о твоей задачи мы знали, но ты должен был оставаться в неведении. По-другому бы ничего не вышло. А так ты отлично справился со своей задачей. Что насчёт чудовища... ну, именно он и был нашей целью. Нам нужно было его найти и переиграть. В итоге, с помощью одного хорошего человека, он был отправлен туда, куда надо. К слову, этот хороший человек и помог нам всем очутиться здесь. Благодаря ему весь наш план и сработал. Что будет с нами дальше? А что, ты, Сигма, разве не хочешь побывать в России конца девяностых? Не хочешь провести хотя бы немного времени вдалеке от суеты шумных городов и иностранных слов? А ведь здесь можно найти дом и других, более нормальных друзей, чем мы. Подождёт наш план по уничтожению Йокогамы. Разве не прекрасно оказаться наконец на родной земле? – говорящий длинный монолог случайно перевёл взгляд на Гоголя, который в ответ уставился на него слегка опупелыми глазами. Явно ему о последней части их путешествия было до этого момента неизвестно. – И да, прости нас с Николаем за тот спектакль, что мы устроили. — А мне он понравился, – одухотворëнно проговорил Коля, хватая за руку Достоевского. Последний, не ожидая такой реакции, вопросительно поднял бровь. — Да, мне понравился этот спектакль, и я был бы рад его повторить, – Николай нежно провёл рукой в красной перчатке по внезапно загоревшейся румянцем щеке, приблизился и поцеловал чуть приоткрытые бледные губы. — Блять, ну вы неисправимые! – Сигма незамедлительно отвернулся от сего действа. Конечно, он будет первым, кто пожелает своим друзьям счастья, но и первым, кто отвернется от поцелуя влюблённых на свадьбе. Таков уж он, – Пойти, что ли, поискать нормальных друзей среди тех наркоманов, которые пытались сожрать луну?..

***

Вечер в Йокогаме выдался по паттерну замечательный, было в меру тепло и совсем немного ветренно. Солнышко уже село за горизонт, и луна светилась над большим красочным городом ярким белым пятном. Но сию замечательность вечера оценить могли отнюдь не все. — ДАДЗАЙ! СКОЛЬКО МОЖНО ПРОХЛАЖДАТЬСЯ?! ТЫ ВООБЩЕ ХОТЬ ЧТО-ТО ДЕЛАЕШЬ? – строгий заместитель директора Куникида Доппо был готов рвать и метать, а всё из-за одного бесячего раздолбая, который за весь день успел сделать только парочку суицидов, и то неудачных. — Ну Куникидушка~ Чего так орать в самое ухо, ведь перепонки лопнут! А если лопнут, то раздастся такой оглушающий взрыв, что тут же начинают лопаться перепонки у других. Ой, ты об этом не знал? Как же так? Это нужно обязательно записать, а то ведь забудется! – вещал с хитрым видом Дадзай Осаму, наблюдая, как со всей возможной серьёзностью его коллега знаменует в своём святом блокноте всю навешанную им лапшу. — Вы жестоки Дадзай-сан! – упрекнул в явной лжи Ацуши Накадзима, который в это время мирно перебирал документы и отчёты, складывая их в аккуратную стопочку. ...Послышался звук ломающегося карандаша... — ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ, УПЫРЬ, ВЫДАВАТЬ МНЕ ЛОЖНУЮ ИНФОРМАЦИЮ УЖЕ КОТОРЫЙ РАЗ ПОДРЯД! – заорал Куникида, хватая за горло главного виновника драмы. — Стой, стой, стой! – пытался выговорить Осаму. – Я всё же сегодня делал одно важное дело! Ну, реально важное! О демоне-Достоевском. Я узнал, что сегодня, несколько часов назад, он, Николай Гоголь и Сигма исчезли! — И я даже знаю куда. Все присутствующие в офисе Детективного агентства перевели ошарашенные взгляды на хрен знает как здесь появившегося огромного чёрного козла.