Мэри

Было то в середине осени, падал дождь, и сидел прославленный Вайсс Гуэртена у окошка, — рама его была железная, как и все остальные в старом поезде, — и глядел на проплывающий мимо сероватый пейзаж. Лило-то, вообще, не так уж и сильно: так, накрапывало, но небо затянуло без просвета. У него на коленях лежал, беспокойно покачиваясь вместе с поездом, альбом на пружине, такие нынче стали популярны, и ему они тоже нравились: для эскизов лучше и не придумаешь. Ему нравилась эта осенняя приглушённость и пустота: пшеницу уже всю собрали, поля стоят голые и неживые, и ни человека вокруг. Вроде день, а вроде и вечер: до грешной земли не добивает солнце, рыщет там где-то себе над облаками, как горний дух, а здесь его и не существует будто бы. Солнце сжигает пустыни. Солнце греет старые кости. Солнце слепит. Солнце... На какой-то краткий миг всё вокруг вздохнуло светом, сквозь тучи пролился кусочек неба, и где-то вдалеке, за полями... Сердце художника, уже изрубцованное парой инфарктов, забилось немного чаще. За полями на короткий миг сквозь серые тучи на него точно выглянула чья-то душа. Не его ли собственная? Как знать. И на дне этого колодца ненадолго встрепенулись, точно чашечки цветов, осенние листья, и художник улыбнулся своей хмурой полуулыбкой. Прошло немного времени, и он начал набрасывать что-то в своём альбоме. То какие-то глаза в духе Магритта, то цыплёнка, вылупляющегося из черепа. И всё что-то не то. Он снова посмотрел в окно на сумрачный пейзаж, воскрешая в памяти ту секунду. И вдруг представил её себе так отчётливо и живо — даже лучше, чем в сам миг наблюдения. «Чувствую себя просто-таки королевой из сказки», — пробормотал он под нос. Стёр всё, что успел нарисовать, чтобы дать себе немного времени уложить образ в голове. И накидал законченный эскиз.