будь во мне уверен

Их мир отрастил себе глаза, уши и выдавил подчистую совесть, личностное, любую попытку оставаться индивидуумом.  Есть нескончаемый список того, что нельзя, и лишь редкие пункты того, что позволительно, не приводит к одному исходу в случае неисполнения какого-либо из четких единиц нынешнего мира — их лучшего из худших вариантов развития событий — заключению в картон.  Никто не знает, что это. О так званой «картонной коробке» ходят лишь слухи. Такие тихие, что солнечные лучи куда шумнее облизывают верхушки небоскребов. Разговаривать — опасно. Иметь свое мнение — разрушительно. В первую очередь для тебя самого. Друзья — непозволительная роскошь. Их нет. Еда — пластик. Мир — муляж счастливой жизни.  Теперь только так. Их современное общество достигло своего апогея, исходя из статистики. Это еще один неотъемлемый пункт повседневности. Статистика руководит всем, касается даже того, что, казалось бы, невозможно в нее заключить. Таблицы, графики и числа заполняют не только билборды, станции метро и все ленты новостей, они есть даже в голове. Словно у большинства — снова статистические данные — вместо мозга набор цифр, которые день за днем все четче выводит правительство, закрашивая личность человека.  В городе шумно, нечем дышать, а еще жутко воняет пластмассой и плавленым стеклом. Сегодня жизнь без стекла не имела бы того вида и состояния, в котором она кочует по веб-страницам, где отражаются числа календарей. Облака расчесывают пики многоэтажек, птицы садятся на деревья, в надежде зацепиться когтями за кору, а в итоге скользят по гладкому материалу и летят вниз. Лишь возможность летать спасает от падения. Люди так не умеют. Им приходится ходить по земле, собирая пыль, осколки хрупкого сплава и вдыхать, вдыхать, вдыхать, пока это самое стекло, витающее даже в воздухе, не расцарапает легкие. Всему есть предел. Каждый ждет своего: либо когда стекла внутри окажется слишком много, достаточно, чтобы убить, а не причинять дискомфорт, присутствующий постоянно, либо все та же «картонная коробка».  Ни слова больше. Остается лишь думать, и то фильтруя каждую мысль, изгибаясь в них, как змеи в клубке, где человек — чужой, но его, пока еще, не заметили. Чонгука еще не засекли.  Он с самого начала понимал, что другой. Не способный подчиняться, прислуживать и держать при себе свое «я», так бедственно сильно пытающееся покинуть рот, который раскрывать в лишних случаях было бы неразумно как минимум, а как максимум — чревато скорым дополнением, еще одной маленькой цифрой в общей статистике. Чонгук рос в среднестатистической семье — один ребенок, один родитель. Точнее человек, которого он должен был благодарить до пятнадцати лет за то, что согласился прививать те сухие и пластиковые нормы, придерживающиеся в обществе, быть частью которого Чонгуку не повезло.  Не то место, не то время. Меньше пластмассы, стеклянных глаз и пустых диалогов, которые изо дня в день населяли стены его квартиры. Так называемого тенто-логова — места, где ты существуешь до своего дозревания, способности самостоятельно развиваться, что означало в их время лишь одно — ходить на работу и шаблонно улыбаться. Это умели все. Все, кроме Чонгука. Его улыбку даже шаблонной было назвать тяжело, это зачастую был карикатурный отпечаток некогда прекрасной картины, утерявший свою значимость еще много веков назад.  Он пытался выкручиваться в угии, пытался вести себя как подобает, то есть как все и везде, в лакрусах, но всегда получал лишь один ответ, который заставлял волочить и так уставшие от этого существования и хрустящих осадков в виде стекла и пыли ноги еще сильнее.  «Не подходишь» Это значило только одно — не такой, как все. Не трафарет, изготовленный даже не партийно, а целой серией, длиною в сто шестьдесят восемь лет. Слишком огромное число для Чонгука, осознающего, что за это время нельзя было ничего из того, что делает тебя человеком. Личностью. Индивидуумом. Единственным экземпляром.  Стеклянные двери лифта почти беззвучно распахиваются перед глазами, за которыми нет ни сна, ни фантазий, ни даже звездного неба, о котором часто думает Чонгук. Иногда позволяет себе такую вольность. Для него это что-то особенное, как раньше был для людей торт в день рождения. Чонгук не разрешает себе думать о небесной глади, усеянной яркими точками, излучающими на расстоянии в сотни световых лет от Земли тепло, потому что боится, что и это могут забрать. Проникнуть в сознание и словно ластиком стереть каждую яркую точку, будто ее там никогда и не было. Аккуратность — то, чему научился Чонгук за двадцать два года жизни в современном мире. Стеклянное общество с трафаретными людьми, не имеющими ничего отличительного от дыма, валящего из заоблачной трубы. Мерзкие, противные, с известным всем и каждому составом. Однотипные. Еще один объект, о котором Чонгук старается не думать. Эта труба практически наравне с «картонной коробкой». Единственное существенное отличие — там есть работники. Раньше — четкая сотня. Красивое ровное число, в которое попасть было абсолютно невозможно. Этих работников отбирали, наверное, с пеленок, потому что критериев отбора не существовало. Люди будто рождались на территории заоблачной трубы и там же умирали, не видя ни малочисленные парки в их огромном мегаполисе, ни водохранилище, напоминающее море, о котором Чонгук еще в детстве случайно услышал из уст старой престарой женщины, ни шаблонных людей. Хотя, наверное, они там и сами такие же, как и тут, за пределами территории, на которую входов нет, как и выходов.  Ровное число работников пополнилось на одного прошлой весной, почти год назад. Новость разлетелась по шеститриллиардному мегаполису за считанные минуты и, кажется, не встревожила никого, кроме одного. Такая же цифра, такой же один. Чонгука практически парализовала эта новость. Это было то, что за двадцать два года жизни вышло из привычного понимания нормы. Это было ново, не так, как всегда. Об этом хотелось узнать, но было не у кого. Друзья — непозволительная роскошь. Их нет. Семьи тоже. Мысли в голове скользят слишком быстро, чтобы ни на одной не останавливаться. Это происходит до того, как стеклянные двери лифта открываются полностью, и Чонгук делает первый шаг по коридору, выложенному белым сплавом металла. Ни единого лишнего звука, только характерный глухой стук тяжелых массивных ботинок по полу. За плечами практически пустой рюкзак, на дне лежит лишь одинокая пачка рамена и пара сырных палочек. Это практически весь перечень продуктов, что есть в наличии в их стране. К которым есть доступ у простых граждан. У таких, как Чон Чонгук. Он живет в Южной Корее, национальность — кореец, личность — ее нет. Так думают все, но Чонгук скрывает. Его отличительная черта характера — умение держать язык за зубами, когда надо, а мысли в собственноручно выдрессированном порядке. Он научен. Не жизнью, не человеком, которого приходилось называть родителем, а собственным мозгом и отражением в зеркале в ванной. Он часто переглядывался с ним, что и делает по сей день, чтобы понимать — на этом объемном шаре есть по крайней мере еще хотя бы один человек с невыпотрошенными мозгами.  Для спокойствия ему этого достаточно.  Открыв дверь в квартиру специальным детектором, считывающим спектрическую принадлежность к единственному уникальному, что признавало власть мира в 2278 году — радужка глаза. Механизм клокочет, а потом вжикает и дверь отползает в сторону, впуская Чонгука в его квартиру. Две комнаты, в одну из которых ему вход запрещен, потому что, даже являясь владельцем собственности, права на вторую комнату он не имеет. Вот уже семь лет Чонгук ждет, что к нему подселят «соседа». Этого не происходит по никому не известным причинам, но Чонгук лишний раз не рыпается и вопросов управляющему дома не задает. Ему и одному комфортно. Лишний раз не приходится сдерживать себя, сжимать губы в тонкую белеющую от силы сдавливания полоску и давиться словами, не позволяя себе выронить хотя бы одно на кормежку ушам и глазам, которые отрастил их мир.  Стандартные дела, которые Чонгук повторяет изо дня в день, ничем не разбавляются и сегодня. Переодевается Чонгук прямо в прихожей, чтобы оставить все «извне» подальше от его убежища — его квартиры, в которой ему по прежнему недоступна вторая комната, но это и не страшно, оно не нужно. Далее он идет в ванную, моет руки и лицо, закидывает в стиральную машинку вещи «извне», выгружая их из пакета, в который убрал черные джинсы, такого же цвета футболку и кофту, чтобы не стрясти с их поверхности пыль и мелкую стеклянную стружку, оседающую абсолютно везде, даже на ресницах.  Чонгуку приходится промывать глаза специальным раствором, чтобы перестало щипать роговицу и мешать рассматривать звезды, расположенные на обратной стороне век. Всегда там, всегда скрыты от чужих глаз и вездесущей верхушки правительства, от ластиков в их руках. Он нажимает на приборную панель стиральной машины и запускает ее, а потом решает, что еда сейчас куда важнее, чем душ, идет на кухню. Все это время у него выключены приборы, транслирующие какие-либо новости, шоу, эфиры с однотипной музыкой и вообще все, что может создавать лишний шум, заглушающий собственные мысли.  Когда пар от рамена начинает забиваться в нос приятным ароматом специй и кунжутного масла, на телефон приходит сообщение. Это тут же вызывает подозрения. Чонгук группируется, а в мозг отстреливают рикошетом текст, всплывающий на экране блокировки. 22:46 8302: Здравствуйте, житель квартиры №782.  Вынуждены вам сообщить, что в связи с пунктом шестым Действующего Кодекса, установленного правовой ветвью власти, сегодня в 23:00… Чонгук скользит сразу же глазами по экрану телефона, считывая цифры, отображающие время. Брови практически смыкаются над переносицей. Мешает лишь кожа, собравшаяся в складку, где скапливается вся головная боль, вызванная сообщением, в котором еще остался текст, читать который уже не имеет смысла.  Чонгук знает, о чем пойдет речь.  22:47 8302: …к вам заселят соседа… «Сосед».  Лишняя пара глаз, лишняя пара ушей, выпотрошенный мозг, живущий с ним под одной крышей. Сосед. 22:50 8302: …приведите дом в порядок, будьте дружелюбны и не забывайте о единицах. Всего доброго, житель квартиры №782. Это мир, в котором власть забывает, что у людей есть имя. Для нее существуют лишь цифры, статистика и власть в первичном значении этого слова, без дополнительных составляющих. Власть она всегда была, есть и будет. Но отчего-то нынешняя считает, что она стала мозгом этого мира, лишив его людей, которыми руководит.  Чонгук сжимает кулаки, зубы скрипят друг о друга, а пульс начинает стучать по сосудам, как сейчас кто-то в дверь квартиры, до этого момента принадлежащей лишь одному человеку, отодвигающему стул со скрипом. Заставлять ждать — не хорошо. Воспитание не позволяет Чонгуку игнорировать человека, находящегося за дверью. Воспитание, которым он занимался сам, как и расчерчиванием карты звездного неба, висящей в комнате на задней стенке шкафа за вещами.  — Вы? — Чон Чонгук. Если нужна помощь, обращайся, если разговоры — никогда. Зовут тебя как? — Ким Тэхён. — Надеюсь в тебе осталось еще хоть что-то человеческое, и ты меня поймешь.  Глаза напротив, до этого отражающие немного блеск ламп в прихожей, самого Чонгука и то, из-за чего у двадцатидвухлетнего обладателя уже не его квартиры онемели руки и свело пальцы ног. В глазах напротив было то, что он видел первый раз в жизни, за исключением отражения, с которым он до сих пор иногда разговаривает, стоя в ванной. Там была настоящая жизнь.  Чонгук быстро глушит в себе любые порывы спросить, заговорить, рассказать, объяснить. Что-либо, где нужно задействовать язык, мозг, а еще то, чего, как проклятого бояться все вокруг. Потому что чревато последствиями. Самыми, наверное, страшными, о которых не принято говорить. Вообще, наверное, каждый поступок, сделанный в современном обществе, контролируется внутри человека, совершающего этот самый поступок, не рамками совести, какими-то внутренними границами допустимого, лично приятного, а одним колючим набором букв, заставляющим кровь в жилах остановиться, налиться токсичным ядом и вскипеть, отравляя своими парами.  Картонная коробка.  То, о чем хочется знать если не всем, то точно каждому. Чонгук тут преследует стадный инстинкт — тоже хочет распоряжаться информацией. Единственное отличие между ним и всеми ему знакомыми людьми — он хочет знать, чтобы понимать, к чему ему стоит быть готовым, все они — чтобы знать, отчего бежать и почему нужно безапелляционно следовать всем правилам и установкам мира, имеющего глаза и уши, вросшего каждому жителю современности под кожу. Чонгук был другим. Отрастил себе дополнительные слои, вымазывал каждый день взглядом собственное отражение в зеркале, чтобы противостоять тысячам извне мелким и одной паре огромных, даже, кажется, без ресниц и привычной для всех радужки. Лишь один зрачок, черный, как ночное небо, без единой звезды, и тем более лунного диска, показывающий, что нет и никогда не было в этих огромных глазах ничего людского. Не в этом мире, не с этой властью, придумавшей ряд правил, которые сама же и нарушает. Чонгук уверен, что так оно и есть.  Вымазывают свои кривые рты в разнообразной еде, поглощают стеклянными глазами информацию, поступающую со всего мира без фильтров и примочек «цензуры», приглаживают свои сальные волосы потными руками и смеются, икают, чешутся, воняют в своих кабинетах на верхних этажах. Их беспредел всегда скрыт за облаками. Иногда Чонгук хочет выдрать подобные мысли со своей головы. Во-первых, за подобное наказывают почти в самой жесткой форме, а во-вторых, от этого становится еще противнее просыпаться утром и знать, что приходится на этих сальных мужиков работать. Потому что выбора никто заочно не дал.  Чонгук идет в свою комнату, оставляя ключ-карту ко второй комнате в квартире на кухонном столе. Так, чтобы Ким Тэхён увидел, где лежит вход в место, с сегодняшнего дня названное его домом. На столе стоит миска с раменом, а из нее не валит пар, щекоча нервные окончания в носу, заставляющие слюну выделяться, а желудок немного урчать. Есть уже не хочется. Чонгук идет в комнату голодным, не чувствуя при этом голода, а в голове лишь глаза совершенно незнакомого человека и чувство, что они станут не только соседями по квартире.

➰

Несколько дней они даже не видятся, а потом начинают все чаще сталкиваться, когда выходят из квартиры. Чонгук старается не пересекаться взглядом с Тэхёном, у которого на плечах практически всегда висит зеленая кофта, а тело скрывает черная футболка и светлые джинсы. На голове у Тэхёна вечный хаос, а еще на нем ни единого украшения. Так думает Чонгук до тех пор, пока в четверг на прошлой неделе не замечает на большом пальце серебряное кольцо с какой-то гравировкой, но Тэхён не дает рассмотреть, что выпаяно на небольшом куске наверняка не драгоценного металла, натягивая рукава зеленой кофты на пальцы. Она в тот день висела не на плечах, а была надета поверх футболки, края которой виднелись из-под ворота.  Момент, по длительности не превышающий нескольких секунд, засел в голове настолько плотно, что отодвигал на задний план все привычные мысли. Чонгук реже думал о заоблачной трубе, видно которую было из каждой части города, густо усеянного высотками, скребущими облака и беззвездное небо. Практически не придавал значение бумагам, которые складывал в ровные стопки и складывал в машину, обтягивающую их пленкой. Он чаще оставался ужинать в офисе, чтобы реже пересекаться с Тэхёном в доме, сократив их пересечения до одного раза за сутки — когда оба выходят на работу.  Где Ким Тэхён зарабатывал деньги на жизнь, Чонгуку было неизвестно. Так было даже лучше. Меньше знаешь — меньше думаешь о человеке. Кажется, что-то в этом правиле, установленном для самого себя, сдвинулось, уступив место непонятным исключениям. Чонгук думал о Тэхёне слишком часто, как о человеке, не играющем абсолютно никакой роли в его жизни. Это было странно. И опасно.  Лишние мысли — лишний повод отправить туда, откуда никто не возвращался. В место, лишь от воспоминания о котором у большинства волосы становятся дыбом на затылке.  Плотная бумага, геометрическая фигура с восемью гранями и шестнадцатью ребрами.  Страх заползал в их квартиру медленно, просачиваясь сквозь стены и доползал к кровати Чонгука все ближе день за днем. Страх умел контролировать голову, все тело, отбирая бразды правления. У страха был облик, поселившийся слишком плотно в голове — Ким Тэхён. Чонгук боялся мыслей о нем, но ничего не мог поделать. Наверное, его сводил с ума тот факт, что он впервые за семь лет делит с кем-то место, в котором привык считать себя хозяином.  Среда. Почти неделя с того момента, как Чонгук увидел кольцо. Почти неделя с момента, когда Ким Тэхён не дает покоя мозгу Чон Чонгука.  Правительство все еще наверху, до сих пор дышит, смеется, пачкает рты и приглаживает потными руками волосы, держащиеся прядь к пряди из-за литров лака и огромного количества геля.  Среда — день, который Чонгук предпочел бы забыть, потому что он стал последним свободным днем.  — Может хватит? — это второй раз, когда Тэхён разговаривает, и у него низкий голос. Это первое, о чем думает Чонгук, не оборачиваясь к нему.  Разговаривать незачем. Это его условие жизни вместе. Это его установка по жизни. — Мы живем вместе уже больше двух недель, — это факт. Зачем Тэхён озвучивает очевидное, Чонгук не знает и не горит желанием знать. Он дальше сидит на их общем диване на своей стороне. Они его поделили еще на второй день, безмолвно проведя клейкой белой лентой по обивке. Тэхён тогда смотрел странно, а Чонгук ушел в свою комнату, не уточняя, согласен ли на это его теперь «сосед». Он и не был, но кого это теперь волнует. — И ты ни разу ничего не спросил. А вдруг я серийный убийца?  — Тогда ты был бы в картонной коробке. Молчание. — А если я политик? — Тогда ты был бы на высоте не ниже шестидесятого этажа, а ты сейчас на двенадцатом. Куда ниже, не находишь? Тэхён теряет запал, и это видно по его плечам. Они опадают. Прямо как ветки дерева, теряющего жажду к жизни. Чонгук о таком тоже слышал от той же престарой женщины когда-то в детстве.  — А если… — Кем бы ты ни был, ты не опасен, — у Чонгука есть не выпотрошенный мозг. Чонгук надеется, что у Тэхёна есть хотя бы его остатки. В противном случае будет совсем туго. — Если бы был опасен, то за ухом был бы уже кодовый номер. Молчание. Слишком долгие секунды гробовой тишины. Кажется, Чонгуку слышно, как кровь шумит у Тэхёна в сонной артерии, разгоняя горячую жидкость.  Фатальная ошибка. Не сумел держать язык за зубами.  Теперь они не соседи по квартире. Они теперь люди, связанные одним общим знанием. — Откуда?.. — Приснилось, — Чонгук отрезает слово, как отрезал бы себе язык, но уже поздно. Он проговорился о том, о чем должен был молчать в первую очередь.  Остается надеяться, что Ким Тэхён не вызовет людей, появляющихся только в непроглядной темноте ночи. Не вызовет их, чтобы Чонгука увезли в место,даже одни мысли о котором заставляют желудок спазмироваться, а мышцы зудеть от неприятной щекотки. Это страх. Обычный животный страх, присущий всем живым существам.  — А я просто знаю. Все, кто работал на заоблачной трубе знают.  Молчание. Слишком долгие секунды гробовой тишины. Кажется, Тэхён слышит, как кровь шумит у Чонгука в сонной артерии, разгоняя горячую жидкость.  — Ты сто первый, — ответа не нужно, все и так понятно. Это он. Человек, которому удалось выйти из зоны, до этого ни разу не выпускавшей из своих квадратных метров ни единого существа, способного на разговор, имеющего наиболее развитую высшую нервную систему.  Пора начать разговор. У соседа слишком много тайн, а у Чонгука слишком много нейронных связей, не разрушенных верхушкой. С этой самой секунды они в одной лодке. Остается надеяться, что они разберутся во всем до того, как их спихнут на дно картонной коробки, а сверху закроют доступ к дневному свету. Теперь у них есть оружие — надежда и крошки информации, которыми стоит поделиться. 

➰

— Кто вы? Чонгук резко дергается вперед, хватает воздух ртом и закашливается от пыли, забравшейся за считанные секунды в горло. Она всегда оседает на корне языка, хрустит в глотке и собирается горстью в желудке, отравляя нутро. Так жадно вдыхать опасно, но еще опаснее место, в котором Чонгук находится прямо сейчас. Со связанными за спиной руками, повязкой на глазах и явно низкой температурой. Иначе трудно объяснить колючие мурашки, жалящие кожу. Чонгук давит в себе желание передернуться и сбросить этих жалких маленьких врагов, вскрывающих то, чего люди, удерживающие его в этом месте, не должны заметить —страх. Липкий, вязкий и смолянисто-черный, способный пачкать кожу, впитываться внутрь, чтобы проползти по внутренностям, вынуждая их сжаться в неконтролируемом приступе ужаса.  — Даже если я представляюсь, тебе это ничего не даст, Чон Чонгук, — свое имя от человека напротив Чонгуку слышать мерзко. Хочется попросить никогда больше не произносить его вслух, не марать. У этих людей куча привилегий, Чонгук уверен, что они из тех, кто живет выше шестьдесят шестых этажей. Верхушке место сверху, за облаками. — Лучше скажи мне, как ты до этого докатился?  Чужая рука отодвигает прядь волос, до этого спадающую на скулы и закрывающую уши. Один палец царапает ногтем место за ухом, из-за чего Чонгук замирает, ни единого вдоха или выдоха. Полное оцепенение. Прогрузка ситуации. Осознание положения. Паника. Злость. Принятие. Все слишком быстро. У Чонгука начинает кружиться голова.  Его пометили.  Тэхён… — Где второй? — он сомневается, что можно задавать вопросы, тем более отвечать вопросом на ранее поставленный вопрос. Ему плевать. Чонгуку нужно узнать, где парень, выложивший всю правду как на духу некоторое время назад. Сколько сейчас часов? Какой день? Дата на календаре? Где Ким Тэхён? Где его кольцо… — Под вторым, я полагаю, вы имеете в виду парня, которого к вам подселили семнадцать дней назад? — допрашивающий, издевающийся, заставляющий пальцы неметь из-за наручников, а глаза неприятно саднить от жгучей темноты под повязкой, встает со стула. Металлические ножки дерут пол, вынуждая стены отбивать эхо жалостливого крика металла.  Больно. В ушах звенит от пустого помещения, где каждый звук усиливается в разы. Голова начинает набиваться излишними шорохами одежды, звуком, как допрашивающий чешет участок открытой кожи, собственным дыханием. Последнее звучит увесистей всего. Оно неровное, рваное и слишком тяжелое. Слишком выдающее. Опасно открытое. Пора завязывать с этим цирком, но нетронутый мозг цепляется за цифру. Семнадцать дней. Если подумать, то они с Тэхёном жили под одной крышей ровно четырнадцать, разговаривали, обличая знания, сны и воспоминания, вечером того же дня. Значит Чонгука держат в этом помещении двое суток.  — Где он? — В безопасности. — В этом мире везде опасно, если он не рядом со мной. Кто-то бы сказал, что слишком громкие слова, но Чонгук понимает, о чем говорит. Он знает, что это единственная правда. — Не теперь.  — Что значит не теперь? — дребезжание стекла на голосовых связках придает голосу хрипоты и надломленной грубости. Он злится, но старается говорить ровнее и покладистее, чем настроен на самом деле.  — Это значит, что единицы были нарушены. Вы многое себе позволяли и до этого, но когда допустимая норма была превышена, вас забрали. И разделили, — допрашивающий стоит на месте. Ни единого шага, ни единого поворота головы, ни единого лишнего вдоха. Машина. Это значит лишь одно — нужно найти и сбежать. Как можно дальше и как можно быстрее. Им не место на территории этого города. Все было ясно еще вечером четырнадцатого дня, который они делили на двоих. Все, видимо, случилось слишком быстро. Они уснули, а их забрали, как и всех — под мертвой тишиной темного времени суток. Чтобы многие увидели, но никто не посмел и слова сказать. Предположений Чонгук строить не стал, потому что смысла не имело. Первое, что нужно узнать — где все-таки Тэхён, а второе — есть ли доступ к передвижению, хотя бы не свободному.  — Как далеко он находится от меня? — Чонгук принимает правила игры — не просит, просто спрашивает. Аккуратно подходит с менее опасной стороны к противнику, глаз которого он не видел.  Гадать не приходится, он и так знает, что там. Ничего нового в них не увидит. Все те же стеклянные прорези, мутная радужка и отсутствие ресниц. Верхушка — это болезнь. Она выстроила прозрачные небоскребы, хрупкие и нет деревья, позаботилась о количестве одинаковых продуктов на полках магазинов. Забыла лишь об одном — глаза и уши, встроенные абсолютно везде, не способны проникнуть туда, где остается оазис в его первозданном виде.  Чистые человеческие эмоции. Правда. Искреннее признание. — Достаточно, чтобы ты никогда больше не услышал того, что он тебе говорил парой дней ранее. После этого разговор, очевидно, продолжаться не будет. По крайней мере, точно не в этом направлении. У Чонгука начинает сводить плечи, а губы сами собой поджимаются, становясь практически белой полосой между носом и подбородком. Он раздражается. Но показывать истинные эмоции нельзя. Не в этом мире. Точнее в нем, но лишь при одном человеке, который доказал всего за один разговор, что этого достоин. Осталось его найти, а потом обойти охрану, наверняка, натыканую здесь на каждом шагу.  — Если ты пообещаешь не делать глупостей, то я развяжу тебе глаза и сниму наручники, — Чонгук кивает. Ему это необходимо. Увидеть лицо. — Я тебе доверяю. Ложь. Самая чистая, прозрачная и такая тошнотворная, что хочется скорчить лицо, но приходится держаться.  Чонгуку есть ради кого. Теперь есть. Тэхёну нужна помощь, и он ею станет. Потому что Тэхён стал для Чонгука всем, о чем можно было лишь мечтать. А за мечту нужно бороться. Чонгук готов свернуть головы всему миру, только бы одна кудрявая макушка осталась в безопасности, то есть рядом с ним.  Когда допрашивающий снимает повязку с глаз, Чонгук сначала видит стул, тот, который царапал, как оказалось, белоснежный пол своими металлическими отростками. Стены выкрашены тоже в белый, потолок имеет настолько черный оттенок, что кажется, будто его совсем нет, а над головой — пропасть, непременно всасывающая все на своем пути. Чонгук сидит неподвижно и ждет, когда защелка на наручниках поддастся, чтобы освободить руки. Всего мгновение требуется, чтобы поменять их местами, и приковать наручниками к перекладине на стуле руки, перехваченные и скрученные между собой.  — Никому не стоит верить в этом мире, — улыбка сама напрашивается на губы, и Чонгук не сдерживается, ухмыляясь мужчине с китайской внешностью. У него до противного спокойное лицо, но он не знает той информации, которой владеет Чонгук.  Той, доступной лишь сотне, а до недавних пор еще и сто первому человеку, работавшему на заоблачной вышке, и так удачно оттуда вырвавшемуся. Тэхёну просто повезло уйти с наличием головного мозга и бесценным багажом информации. Тогда на кухне он все рассказал, а Чонгук постарался запомнить каждое слово, чтобы в такие моменты, как сейчас, уйти живым и невредимым. Чтобы помочь выбраться Тэхёну. — Код. — Ты, идиот, думаешь, я тебе его скажу? — Код. Тактика. Нужно придерживаться лишь одного — фактов, в которые Чонгук поверил. Он поверил Тэхёну. Это единственный человек, заслуживший этого.  За ухом неприятно ноет из-за того, что присвоенные ему цифры, вбитые глубоко под кожу, царапали ногти, что сейчас впиваются в перекладину. Холодный металл наверняка неприятно режет кожу, но Чонгуку абсолютно нет никакой разницы до участи этой марионетки в руках кого-то повыше статусом, с более обширным списком полномочий, которыми они вдоволь пользуются. Марать руки не страшно, когда ты уже весь покрыт грязью, созданной собственными руками. Современный мир — паршивое место. Но хочешь жить — умей барахтаться. Рано или поздно точно выберешься.  Чонгук намерен в течение следующего часа с этим покончить. Раз и навсегда. Как оторвать пластырь от незатянувшейся раны.  — Код. — Ты не… — Код, ампулянт. Тактика.  Допрашиваемый — практически механизированный робот. От живого — лишь оболочка и мозг, доверху напичканный единицами и нулями, а еще грязью. Она повсюду, как и стеклянная крошка. Даже в воздухе витает.  — Шесть, — голова начинает мелко подрагивать, а зубы плотно смыкаться. Первая стадия.  — Повтор, — тактика, тактика, тактика. — Ноль, — шипящие звуки, явно испаряющегося воздуха из оболочек глаз. Вторая стадия. — Повтор. Чонгук намерен дойти до конца. В коде пять цифр. Все идет ровно так, как и говорил Тэхён. Он будто знал, что через это придется пройти. Будто знал, что ему понадобится помощь. В голове часто начинает всплывать сейчас не к месту мысль о его глазах. Таких живых, нетронутых и ярких, обрамленных ресницами. Густыми кисточками, в которых, Чонгук уверен, путается ветер и лучи Солнца.  — Повтор! — рявкает Чонгук, прогоняя неуместные мысли из головы. Не сейчас, немного позже. Он должен узнать, какие они на ощупь. Ему этого хочется ровно также, как и выбраться сейчас из пяти белоснежных плоскостей и одной бесконечно черной — бездонной пропасти. — Ноль, — кожа на лице и шее начинает морщиться так, будто годы набегают, как секунды. За этим становится жутко наблюдать, но Чонгук не отводит взгляд, не издает лишних звуков, он практически не двигается. Стоит напротив и запоминает цифры, которые нужно ввести на панели, что находится за спиной. Еще немного.  — Повтор.  — Ноль. — Повтор. — Ноль. Оболочка, сидевшая перед Чонгуком на протяжении этой минуты, сдулась, как воздушный шар. Опала тряпичной куклой, будто лишилась всех мышц, костей и наполнилась пластичной массой. Это точно не смерть. Чонгуку об этом тоже рассказал Тэхён, когда они заваривали новую чашку рамена. Кажется, он говорил, что так из них выходит правдивая информация. Людьми называть не стал, а потому Чонгук тоже не берется. Кто знает, что на самом деле он из себя представляет. Узнавать Чонгук и не намерен.  Он повторяет про себя ценные цифры и разворачивается к панели, вводя безошибочно каждую. Дверь открывается со звуком, который похож на воздушные тормоза. Для полной картины не хватает дыма, ползущего по полу, но перед Чонгуком лишь коридор в серых тонах. Он опускает температуру воздуха в помещении на несколько градусов, но долго Чонгук здесь задерживаться не намерен. Тэхён позаботился и об этом. Таких, как он, списанных, держат в специальных комнатах в отличие от других, кого забрали сюда. В место, не имеющее названия. Чонгук думает, что это точно не картонная коробка, иначе выхода бы не было. Не оттуда.  Прежде чем он достигает насыщенно-зеленого цвета двери, коридор два раза успевает погрузиться в кромешную тьму, а аварийная лампочка, сигнализирующая о каком-либо сбое, начает мигать красным. Сирена не включились, потому что все свои итак знают, что это означает и что действовать нужно максимально оперативно.  Но Чонгук на два шага впереди. Он не оставляет за собой следов. Он успеет. Они выберутся наружу. Тэхёну больше никогда не будет угрожать опасность. Только не рядом с Чонгуком.  — Так… Свернутая половина кода, — он повторяет одними губами формулировки, которые слышал один раз в жизни, и не имел права не запомнить.  Замок щелкает, когда Чонгук вводит «30000», а потом облегченный выдох двоих. Нашел.  — Чонгук. — Я рядом, теперь ты в безопасности, Тэхён, — кудрявая макушка оказывается плотно прижата к груди, а сердце Тэхёна бьется так быстро, будто это не Чонгук только, что обежал несколько коридоров в поиске нужного знака, а он.  — Я думал, ты не придешь, — тихо говорит, обнимая.  Чонгуку тоже хочется. Почему-то до зуда в мышцах и странного ощущения под ребрами. Но нельзя. Им нужно убираться отсюда как можно быстрее, пока их не увидели люди-оболочки. Будет слишком глупо, если они провалятся именно на этом этапе. — Кольцо? — Тэхён дышит и даже улыбается. Второе, что нужно было уберечь — маленькая деталь, имеющая огромное значение для дальнейшей судьбы, наверное, человечества. — Здесь, — Тэхён показывает на нагрудный потайной карман и снова хочет упасть в объятия Чонгука, но тот ему не дает. — Обещаю, я не выпущу тебя из своих рук больше никогда, как только мы окажемся подальше отсюда.  — Надеюсь, ты из тех, кто сдерживает свои обещания. А Чонгук из таких. Он ему докажет. Потому что мечта срывается на бег, хватая его за руку и тащит на выход из белоснежных стен. Потому что у мечты все такие же живые, переполненные эмоциями глаза, а еще громкое сердце. Чонгук почувствовал. Или это его? В этих стенах все звуки становились на порядок громче. На чувства стены не влияли, а они в Чонгуке плодились, как сорта лучших цветов, создавая оранжерею внутри. Вся она принадлежит лишь одному человеку, ищущему выход для них двоих.  И успешно его находит, оставляя тяжелую металлическую дверь в конце их испытания, как точку. Впереди лишь дорога, ведущая за пределы города, домой к Тэхёну. Там они смогут обезопасить себя на допустимый максимум. Это небольшой город, куда еще не так всеобъемлюще дошел стеклянный прогресс. Там хоть и придерживались единиц, но власть мало контролировала людей, думая, что если город маленький, то и развитие в нем медленное, а значит можно повременить со своей вездесущей промывкой.  День в машине сменился ночью. За окном пейзаж скользит на огромной скорости, а Чонгук, не жалея двигатель, жмет педаль газа, чтобы поскорее прибыть в родной город Тэхёна. Сам парень спит на заднем сидении, и тревожить его сон у Чонгука нет никакого желания. Мысли сами забираются в голову, как и прохладный ночной воздух под неизменно черную футболку. Чонгук думает о многом: будут ли их искать, как дальше строить свою жизнь, где он будет зарабатывать и как скоро они смогут покинуть страну. С Тэхёном хочется сбежать, чтобы принадлежать лишь самим себе. Не быть болтом в огромном механизме, а стать полностью отдельной его частью. Стать независимым от власти, от ее глаз, ушей и липкой грязи информации, выливающейся на людей, чьи жизни давным-давно захвачены в плен, но до сих пор не все это осознали.  Навигатор сообщает, что пункт прибытия находится по левую сторону от машины, в которой сидит Чонгук, обхватив пальцами руль и наконец положивший голову на руки. Слишком много всего за один день. — Еще немного, и ты сможешь отдохнуть, — сонный голос Тэхёна обволакивает действительно вымотанное сознание Чонгука, и он улыбается сам себе, прямо в костяшки собственных рук.  — Тогда веди и показывай, где можно проспать трое суток подряд, — голос тихий и немного хриплый.  У Тэхёна мурашки по коже бегут от такого… домашнего Чонгука.  — Пойдем.  Они вылезают из машины, поднимаются на девятый этаж, и Тэхён под торжественную музыку, которую напевает сам себе под нос, открывает входную дверь в свою квартиру. Чонгук улыбается. Снова. Потому что невозможно сдерживать эмоции, когда человек перед ним такой беззаботный, хоть и находящийся под прицелом у целого правительства. Тэхён доверяет. Ему теперь некого бояться. У него есть Чонгук.  — Только здесь, — он начинает вкрадчиво и отводит взгляд, Чонгуку становится весело, потому что он понимает, что Тэхён хочет ему сообщить, — одна кровать. Но я могу спать на полу или на диване на кухне.  — Не говори глупостей. Ляжем вместе. Все в порядке. Ты устал не меньше меня. Иди в душ первым, ладно? Тэхён заметно успокаивается и соглашается. Не очень хочется спать на небольшом кухонном диване, а на полу тем более. В кровати с Чонгуком волнительнее, потому что этот человек волновал его с самого начала, чего не скажешь о Чонгуке, но сейчас, наверное, все немного по-другому. Это ощущается.  Двадцать минут не проходят бесцельно — Чонгук расстилает кровать и успевает рассмотреть несколько фотографий, висящих в рамках на стенах в спальне. Когда слышит неторопливые шаги, вскидывает взгляд и замечает Тэхёна на пороге с мокрыми, а оттого еще больше закрученным волосами, в большой белой футболке и спальных шортах. Становится как-то тепло от мысли, что опасность позади, а такой немного смущенный Тэхён впереди. Чонгука это слегка забавляет, но чтобы не создавать напряженного молчания, он берет свои немногочисленные вещи, взятые из дома в Сеуле, и направляется в душ.  — Не нюхай меня, — говорит Тэхён, когда Чонгук проходит мимо и втягивает насыщенный аромат геля для душа.  — Ты сам позволяешь.  И крыть нечем, потому что правда.  Выйдя из душа, он вытирает волосы и направляется в спальню, где, как он думает, Тэхён вырубился уже давным-давно. Но тот сидит на кровати в напряженной позе и рассматривает кольцо. То самое, которое они спасали наравне со своими жизнями. Крутит между длинными пальцами, проводит подушечками по гравировке и немного дергается, когда чувствует, как кровать возле него проминается под весом Чонгука.  — Это я, — Чонгук касается своим плечом его в подбадривающем жесте. Он думает, что получилось неплохо, только вот Тэхён веселее не становится.  — В кольце спрятан мутаген, — почему-то хочется рассказать. Тэхён знает, что Чонгук сохранит эту тайну. Он единственный человек в мире, которому Тэхён готов довериться. — Он способен разрушить связи молекул ДНК и изменить структуру некоторых хромосом, чтобы навсегда стереть с лица человечества одно-единственное чувство, по мнению верхушки способное уничтожить все, что они строили так долго, — с каждым произнесенным словом Тэхён будто становится меньше. Кажется, что его ключицы тянутся друг к другу, чтобы обнять, сцепиться и согреть продрогшее тело.  — Они хотят уничтожить любовь, Чонгук.  В маленьких масштабах может показаться, что это несущественно, но если посмотреть глобально — это крах. Жирная точка во всех взаимоотношениях когда-либо существовавших на планете Земля. Человечество уже на данном этапе забывает о том, что можно хотеть заботиться не только о себе, можно делить квартиру не с соседями, покупать выпечку не только себе, а еще и другому человеку, давшему доступ к тому, что глубоко спрятано.  У Чонгука ощутимо сжимается что-то внутри. Его тянет обнять Тэхёна, но какой-то внутренний барьер не пропускает. Он чувствует, что сейчас подходящий момент, но факт того, что он ни разу в своей жизни не обнимался по своей инициативе, стопорит его.  Проблема решается сама собой. Тэхён врывается в личное пространство и обвивает руками талию Чонгука. Сидит полубоком, наверняка испытывая дискомфорт, но при этом говорит совсем другое. То, отчего у Чонгука за ребрами снова копошится то самое, что он ощущал, когда нашел Тэхёна за зеленой дверью. — Мне рядом с тобой не хочется скрывать свои чувства. Можно я их буду показывать? — он нерешительно поднимает голову вверх, чтобы посмотреть Чонгуку в глаза.  Лучше сейчас он узнает о том, что нельзя, что Чонгук не… — Я сохраню ее в тебе. В ее единственной форме, на которую способен.  — Это… — Это признание в том, что у нас хотят отнять, но у них не получится. Я не отдам. Моя любовь принадлежит всецело лишь тебе, Тэхён. … чувствует.  Прижаться ближе получается само собой, найти губы интуитивно тоже. Они ни разу не делали этого до этого самого момента. Ни разу не ощущали другого человека настолько близко, не отдавали себя так отважно в руки другого человека. Но сейчас хочется, чувствуется, что они делают все правильно. Никакие глаза и уши современного мира не способны отнять у них желание касаться друг друга губами: Чонгука обхватывать нижнюю и втягивать аккуратно, облизывая кончиком языка, потому что Тэхёна хочется буквально попробовать. Ощутить всего и полностью, насколько это вообще возможно.  Становится жарко. Руки Тэхёна змейками ползут вверх, находят крепкую шею и обхватывают ее. Чонгук поддается любым манипуляциям. И когда Тэхён его валит на кровать, и когда залезает сверху, и когда пробует толкнуться языком в его, смелея. Поцелуй с нежного и неловкого переходит в мокрый и развязный. Тэхёну так хочется, он пытается вести, но раз за разом поддается напору Чонгука и отдает все в его руки. Позволяет исследовать спину, плечи, предплечья руками, а шею, линию челюсти и ключицы — губами. Он выгибается навстречу ласковым прикосновениям, ощущая себя в самом надежном месте на Земле.  — Спасибо, что доверился мне тогда на кухне.  — Ты был слишком убедителен, — Чонгук отвечает между короткими нежными поцелуями в губы.  — А сейчас я слишком убедителен, чтобы ответить взаимностью?  Поцелуи прекращаются, а Тэхён настораживается. Слишком долго жил один и мало общался с людьми извне. Чонгук готов слушать, это видно по глазам, что сверкают в лучах рассветного Солнца.  — Никогда не ощущал ничего подобного. Это словно, — он немного задумывается, — обретение знания в области, в которую думал, что никогда не сунешь нос. Страшно, волнительно, но настолько восхищает, что захватывает дух. Чонгук, я не могу описать мои чувства к тебе, но точно знаю, что это что-то, что у нас хотят отобрать, если не гораздо больше. Я так чувствую, — его глаза сияют, а на губах расцветает красивая квадратная улыбка.  Чонгук уже знает, что такой Тэхён, как этим ранним утром, будет его любимым. — Убедил.  Он сияет. Глазами, улыбкой, даже его медовая кожа излучает свет, а в ресницах все-таки действительно путаются солнечные лучи, потому что иначе Чонгук не может объяснить, почему начинает светиться тоже.  Они не герои, возложившие на себя ответственность спасти мир от глобальных катаклизмов или смертельного вируса, быстро распространяющегося по земле. В их современном мире прекрасно развита медицина, оружие с четкими прицелами и практически не заканчивающимися обоймами. В их мире нормально не заводить друзей, не знать имен коллег на работе, где ты проводишь большую часть времени, и редко смотреть в зеркало. В их мире все до подступающей к горлу тошноты вылизано, стеклянно и вымазано сальными руками верхушки. Их мир всегда был для них чужим. И только в объятиях друг друга, с губами на губах Чонгук с Тэхёном поняли, что готовы создать свой собственный мир, где станут властью, гражданами и просто двумя любящими Людьми.