Без поцелуев.

В селе, в котором родился Фёдор Достоевский было... тихо. До того тихо, что казалось, что это не посёлок, а кладбище. При чём очень старый, заброшенный могильник с не менее трясушимся от времени камнем могил. Было именно не спокойно, не комфортно, неумиротворённо, а просто тихо. До ужаса тихо. Наверное, если встать в центр импровизированной площади, что состоит из какой-то спаленой травы во круг протоптаной тропинки с двумя лавочками из дерева, криво покрашенным янтарной и густой строительной краской какими-то двумя мужиками, как горится Толик и Жорик, которых за бутылку самогона попросила какая-то бабулька, и те так уж и быть согласились поводить сухими кисточками по старой, сырой двересине скамейки, то этот истошный крик, полный одиночества и жгущего душу отчаяния разразится по всему посёлку, отразится, отталкнётся от каждой стены старых домиков, дойдёт др абсолютно каждого оглушительным, жгучим душу и плоть эхом. Но Фёдор привык. Вообще ко всему. Говорят, что психика человека устроена так, что он приспособиться к любой среде. А если ты ещё в этой среде и родился, и другой жизни и вовсе не знаешь, то всё гараздо более проще. Достоевский привык к грязи, запаху разного скота и пота на улицах, к необразованным людям, алкоголикам и рушашемуся домику, в котором родился и возможно умрёт. Привык к немного варчливой, но всё таки заботливой бабуле. Безумно религиозной, что разместила в каждой комнате кресты и иконы, принуждая своего внука тоже верить в существование Господа Бога, принуждая со всей искренностью в сердце и душе молиться, взывать к Всемогущему со слезами на глазах. Дом был среднестатистический, обычный и очень старый. В некоторых углах, до которых взор строгой бабушки с проблемой со зрением не доходил уже обоснавалась плесень, а в некоторых местах за шкафами уже плели свои паутины пауки, что отказывались платить за оренду и вообще за столь долгое проживание на теретории не большой семьи Достоевских. В доме было две спальни. В конце коридора, на против ванной была комната самого Фёдора. Особо роскошных покоев она вовсе не представляла: кровать раскладушка, с впивающимися в спину и бёдра пружинами, книжный шкаф, икона над кроватью и стол, что скрипел от любого лишнего или не очень движения. Плохо, очень плохо, но Фёдора вполне устраивало. Остальной дом был в не лучшем состоянии. Гостинна была связана с прихожей, тут же перетекая в кухню и основной коридор, застеленый красными коврами. Огромное количество пыльных сервантов выдавало старость и ноток Великого Советского Союза, в распад которого некоторые жильцы этого дома, а в частности старшая из них категорически не хочет верить. Достоевский мог прожить всю свою жизнь тут. Закончить школу, или, нет, уйти после девятого на завод, переспать с соседской девкой, жениться на ней. А дальше дети с такой же гнилой судьбой. Алкоголь, ссоры с женой, а потом и смерть лет в пятьдесят, ведь работа на заводе особо полезной для здоровья не является. Он мог так сделать, но, отказался. Фёдор выбрал другую судьбу. Он учился, не забивал на даже устное домашнее задание. Сильно переживал за оценки, читал книги и учавстовал во все возможных олимпиадах. У него не было друзей, девушки уж тем более. Все люди казались ему глупыми и недалёкими, особенно те, кто учился в его сельской школе на один этаж. Он точно прорвётся. Пусть сейчас он всю жизнь тратит на учёбу, книги и конспекты, но он точно поступит. Он поступит и уедет от сюда к чёртовой матери, дождётся смерти бабки и продаст дом. Всё, только бы сжечь все мосты с прошлым, всё, лишь бы забыть это место. Да, Фёдор не любил свою бабушку. Вообще. Со стороны могло показаться, что он вообще никого не любил. Но вообще то нет. Достоевский был безумно влюблён в книги на пыльных полках, запах чая в доме, в свои планы на будущее и в кучерявую макушку с запахом карамели и кофе, глаза света виски смешанного с приторной колой, тонкие пальцы с округлыми костяшками и бледные щёки, с лёгкими веснушками. Он был безумно влюблён в Осаму Дазая. Не понятно, что такой как он забыл в такой глуши, где живёт три тысячи человек всего, а то и меньше. Из такой далёкой Японии, из страны восходящего солнца приехать в деревню в Сибири. Такое гениальное решение, а именно заканчивать последний, выпускной класс в сельской школе в России мог себе позволить только такой гениальный человек как Осаму. Хотя, его приезд и правда навёл большую суматоху. Сельские девки только и делали, что вешались на симпатичного шатена со всех сторон. Конечно, такой красивый, с интересным акцентом, и в отличии от сельских мужиков у него из достоинств не только трактор и старая хата в наследство от предков. Кто же знал, что такого известного и красивого парня, желанного всеми заинтересует странный тихоня, чей голос кажется вообще никто никогда не слышал. И как бы Достоевский не отнекивался, его семнадцати-летний ровестник покорил его. Ну как покорил... Сначало они просто поговорили. Фёдор отмахнулся. Потом Осаму написал его записку, стих, рассказ, который Достоевский выкинул. А когда Дазай припёрся с гитарой, или скорее с балалайкой к его окнам... терпение брюнета лопнуло, и в шатена полетело ведро холодной воды. А сверху небольшое полотенце в цветочек. На следующий день Осаму пришёл пернуть полотно, и... Началось что-то, что наверное и называется сначало дружба, а потом и отношения. Самые странные отношения, которые можно придумать. Было лето. В деревне была суета, дети приезжали к бабушкам-прабабушкам, молодёж играла и веселилась между собой, кто-то ходил на речку. -Хм..,—Фёдор ненадолго задумался, прикладывая пальцы к подбородку. Он сидел под козырьком дома на заднем дворе. На его коленях лежала книга, по которой тонко бегали фиолетовые глаза,—конь с g1 на f3. Он говорит это тихо, но Дазай слышит. -А.. королева с с7 на..,—он остановился, то-ли чтобы задуматься то-ли чтобы отдышаться. Работать под палящим солнцем даже в одной майке да бинтах очень жарко, так ещё и с лопатой. Он поставил инструмент в землю, облакотился на него всем весом,—чёрт, я не могу так думать! Когда ты сказал, что ты зовёшь меня к себе в гости, я не думал, что ты заставишь копать грёбаные грядки твоей бабки! Да и вообще, это твоя работа, сам копай!! Возмущённо восклицает шатен, сердито делая ещё один подкоп, откидывая землю лопатой. -Я не могу. Солнце видел, оно мне тон кожи испортит.—Достоевский даже глаза на него не поднял, по-царски переоистывая страницу,—ты там участок пропустил, вернись-ка. -Вот же...—Осаму очень устало вздыхает. Так и солнечный удар получить можно, что уж там говорить про обычную истощённость,—ладно, давай в другую игру. Можно в шашки или в дурака... без разницы. Фёдор перелистывает ещё одну страницу, наблюдая из под чёлки, как Осаму пытается адекватно выполнить свою работу, которая на самом деле вовсе не его, а её на бедного Дазая перекинули. Жестоко, но что уж поделать. Зная образ жизни Достоевского вытянуть его на гулянки с друзьями Дазая и вовсе никогда не выходило. Кончено, наша дорогая царская особа с простыми смертными не возиться. Королева огородов, блин. Так что всё, что оставалось Осаму это цепляться за вот такое время вдвоём, даже если приходиться так напрягаться. -Давай тогда... ауч..чёрт,—Фёдор тихо шипит. Перелистывая очередную страницу он и не заметил, как проворная, тонкая бумага проникла под обгрызанный ноготь. Резко потянув вверх, бумага рессекла кожу, оставляя кровавый след. Красная кровушка текла по пальцу тонкой струйкой. -Что такое? Комар укусил?—с издёвкой, но немного волнительно спрашивает шатен, думая, что даже если Фёдору ногу оторвало он себя чувствует лучше, чем шатен под солнцем на грядке. -Да так, бумагой поранился. Пойду обработаю.—Брюнет, стараясь не заляпать ни свою лёгкую одежду, ни страницы книги каплями красной жижи кладёт чтиво на лавочку, на которой сидел. -Стоять!—восклицает Дазай, и под раздражённый вздох возлюбленного, который уже понял, к чему клонит Осаму, он кинул лопату на взъерощенную землю, подбегая к брюнету,—тебе нужна помощь. А если до спирта не дотянешься? А кто тебе будет на порез дуть, пока обрабатывать будешь? А забинтует тебе кто? Тебе срочно нужна помощь, Федя, ты не понимаешь, это очень страшно и.. -Завались, ради Господа Бога. Я уже понял, что тебе лишь бы от работы отлынуть.—Достоевский уже в какой раз вздыхает.—Идиот. Ладно, неважно, на сегодня всё. Пошли мою страшную рану обрабатывать. Осаму улыбается, хватает его под руку. От мира их обоих огрождает огромный забор, так что они могут себе позволить не скрывать от мерзкого общества свои чувства. -Что, правда-правда?—специально по детски спрашивает шатен. -Нет. Я тебя обманул. Я очень злой.—опять с сарказмом говорит Достоевский, открывая дверь в дом. Тут было чуть попрохладнее, чем снаружи. Они оба идут в гостиную, преодолевая одну единственную дверь. Тут, в одном из шкафов, бабушка Феди, что сейчас была далеко в соседнем посёлке и хранила огромную банку спирта и йод. -Врёшь. На самом деле ты очень нежный и добренький, беленький такой. Серьёзно, только бантика розового не хватает и будешь точно как та собачка из мультика про домашних питомцев... как там её.—Осаму подходит к знакомому шкафу-купе на всю стену, пока Фёдор возмущённо устраивается на диване, не менее возмущённо наблюдая за тем, как чёртов Дазай достаёт из полки спирт и вату. -Хаха, очень смешно. Падаю от смеха. Смотри спирт на себя не выверни. Дазай закатывает глаза и улыбается. И все таки, увидев его улыбку Достоевский перестал злиться. Шатен открывает банку едкого раствора. Комната тут же наполняется убийственным запахом. Фёдор морщится, отворачивает голову, а Дазай, наверное возомнив себя великим спасителем встаёт на одно колено. Окунает комок из ватки спирт, берет в свою руку чужую и подтирает линию крови. Он аккуратно движется к самому ранению, нежно касаясь его. Достоевский же на это тихо шипит. Не очень приятно, но терпимо. -Федь, ты выйдешь за меня?—абсолютно спокойно, протирая царапину со всей нежностью, что была у него, аккуратно дуя в такт движения. -Нет.—также спокойно отвечает Фёдор, смотря куда-то в потолок. Так менее неприятно даже от таких нежных касаний. -Почему? Кольцо бы неплохо на тебе смотрелось.—продолжает шатен со всей серьёзностью, что у него есть или когда-либо будет. Дазай убирает ватку на стол, отрывает еще кусочек и клеет вместе с пластырем на место ранения. Кстати, порез был именно на безымянном пальце. -Твоя фамилия мне не идёт. Фёдор Дазай... не звучит совсем.—хмыкает тот, наконец смотря на проделанную Дазаем работу, а потом и на него самого сверху-вниз.—Спасибо. -А если я твою возьму? Осаму Достоевский. Уже получше. -Всё равно ужасно. Дазай хмыкает. Он всё ещё держит чужую руку, только уже не за палец а за саму кисть. Поглаживает её большим пальцем. Кожа у Феди всегда была нежна, бела и тонка. Настолько, что сейчас подушечкой пальца оставлял невисомый красный след, хотя вовсе не давил. -Вам не угодишь, Ваше выслчество.—Осаму обречённо вздыхает. Конечно, они оба понимали всю несерьёзность происходящего, но всё таки, через лет так пять Дазай надеется на "да". Сейчас же он всё ещё держит чужую руку в своей. А позже и вовсе ведёт выше, к локтю, под недоверчивый взгляд сидящего сверху Феди. Дазай чуть приподнимается, чтобы поймать чужие губы в поцелуй. Конечно, до этого они уже целовались, много раз. Если первый был неумелый, в силу неопотности, скорее Достоевского, то второй был гараздо более получше. Всё таки брюнет очень быстро учился, буквально на лету схватйвал, даже такие сложные вещи как чувственные, глубокие поцелуи. Но этот всё таки был каким-то... другим. Ни Дазай, ни Достоевский не могли его должным образом охарактеризовать. Он был и трепетным, и требовательным одновременно. И даже не понятно, кто, что, когда от кого требовал. Они просто посасывали и тонко кусали губки друг друга. Они всегда целовались очень осторожно. На удивление, хоть они и оба были довольно взрослыми, все ещё вели себя как тринадцати летние школьники. Дазай отстраняется от него на пару миллиметров, сладостно выдыхает в чужие, приоькрытые уста. Фёдор облизывает искусанные губки, как будто пытается сливать остатки Осаму с них. Секунда, а может и меньше—и шатен уже успел подхватить его под бёдра. Казалось бы, живёт с бабушкой, уж точно должен быть упитанный как поросёнок или хрюша, но вот с Фёдором все было по другому. Да по нему можно скелет человеческий изучать, честно. Как такого экземпляра ещё в кабинет биологии не поставили? Тощий как смерть. Достоевский тихонько ахает от лёгкой неожиданности, обхватывает чужую талию ногами, в то время как руки все кзе покоятся на чуть, более широких чем у него самого плечах. Они всё ещё горячо дышат друг другу в губы. Дазай, словно изображая Чиширского кота улыбается во все зубы, стараясь опять поймать чужие губы. Но натыкается лишь на поверхность руки, целуя её. Фёдор плотно закрывал Осаму рот своей, тонкой и бледной, но такой плинительно нежной рукой. Дазай хлопает глазами, пытаясь понять, что за странные, и не оговорённые заранее фетеши. -Федь.—приглушённо говорит он, даже не отрываясь.—для чего эта рука? -Без поцелуев. -Что? -Я сказал,—убрав руку видно, что теперь улыбается только он, только Фёдор мать твою Достоевский,—без поцелуев. В любую часть тела. Дазай смотрит на него как-то опечаленно. -Тоесть, "нет"? -Нет. -Э.. "да"? -..тоже нет. Согласись, просто потрахаться на диване глупо и скучно, особенно для нас с тобой. Это что-то вроде... игры. Никаких поцелуев в любую часть тела. Дазай вздыхает. -Ты конченный. Но мне нравится. -Ты тоже. Я даже не знаю, нравится ли мне это. Они оба смеются. На самом деле, Федя даже не нервничает. Вроде, первый раз, ещё и в такой позиции... но с другой стороны, он прыгает в койку не к левому недоучке, а к Осаму. К его Осаму. На самом деле, Дазай даже пару секунд стоит, не зная, как же продолжить. Чужие губы так и манили, но накрыть их своими было категорически нельзя. Вот вообще нет. Пусть на их голову ядерная бомба упадёт, но он не проиграет. Не в этот раз. По итогу, он лишь впивается в чужую шею с укусом, заставляя выгнуться. Вот тебе и шах. Говорили же только за поцелуи, а за укусы и засосы, что уже алели и даже синели на шее и ключицах никто ничего не говорил. Фёдор и не возражает. Довольно ухмыляется, принимая все укусы, сжимает в кулаке чужую футболку. Шагая в комнату, со столь не тяжёлой, но важной ношой на руках он один раз даже ошибся, и под редкий смех Достоевского закрывал дверь в бабкину комнату. Благо, её самой там не было. Кто же знал, что их комнаты рядом! А вот найдя нужную, он наконец-то пускает столь лёгкого Федю на кровать. Та скрипит, прогибается под весом двух тел, ведь шатен уже нависает сверху. Так и хочется впиться в его губы, прокусить нижнюю до боли со всей страстью, что у него есть. А Достоевский будто мысли его читает, специально обоизывает блядски тонкие, искусанные уста. Дабы не видеть этого, шатен поднимается. Он снимает с себя футболку, открывая вид на симпатичное, поддянутое тело. Фёдор с интересом разглядывает ого, а позже и вовсе охлождает разгарячённую плоть своей холодной рукой. -Это ты так огороды копал? Хороший фитнес.—он опять ухмыляется. Вот так вот и выходит, вечно хмурый, а в такой процесс в шутники подаётся. Вскоре Федя и сам хватается за края уже своей футболки, но его нагло прерывают, самостоятельно снимая ткань с худого тельца, откидывая её в сторону. -Это ты так голодаешь? Хороший способ помереть. -Ладно-ладно, мы квиты. Фёдор откидывает голову назад, отвечая на ласки, которые сейчас проводит Дазай с его, такими же бледными как и кожа, чуть розовыми сосками. Дазай все ещё не целует, лишь кусает, крутит между пальцами. Когда же проворные ручёнки доходят до резинки шорт, Достоевский его останавливает. -Стоять. Руки иди помой.—Он грозно смотрит прямо в карие глаза. -Ты издеваешься?–Осаму закатывает глаза. -Ты вообще-то сейчас пальцы собираешься в меня пхать. Ванная на против, и чтобы с мылом! В такие моменты Дазай ощущает себя в порно. Как будто Фёдор его грозная, но развратная мамочка, а японец ей во всем потакает, лишь бы наконец-то трахнуть. Но всё таки он послушно уходит, включает кран, мыля руки хозяйственным мылом. -Быстрее давай!—из спальни кричит ему Достоевский. -Пф, ещё чего! Сам попробуй руки мыть, когда у тебя стояк!! Русский опять хмыкает. В целом, очень романтичный такой, первый раз. Главное что с Дазаем, а остальное не важно. Вскоре, он возвращается. С влажными руками, каплями пота, голым торсом и некой агрессией во взгляде уже Фёдору хочется его взять. Кажется, когда нибудь, они поменяются. Но всё таки, не смотря на всё это, они стараются сделать всё "по нормальному". Ну знаете, есть же нормальные люди. Кто-то таковыми и является, а кто-то старается быть на них похожими. И Дазай, и Фёдор не относились ни к первой, ни к второй категории. Они были скорее... своими. Своими у себя двоих. Только они оба могли понять другого без всех этих слов. Слова... сколько же в них смысла, но все они очень глупые. Слишком глупые. Именно поэтому Дазай сейчас опять вгрызается в его шею, столь пунцевую и уже столько им помеченную. Насколько же он нежен... даже внутри, чувствуя структуру пальцами он был больше похож на изысканный музыкальный инструмент. С таким нужно аккуратно, чтобы не фальшивил, исправно издавал столько сладкие, медовые стоны. Это был первый раз Фёдора. И как же Дазай был рад забрать девственность у такого тихого задрота-фрика-тихони, который сейчас был получше этих ваших жриц любви. А Достоевский, наверное и сам не знает, что чувствовать вообще. Странное чувство, знаете ли, когда тебе в задницу инородный предмет пхают, а особенно когда так глубоко, касаясь каждого миллиметра, пока не находят нужный. На комок нервов нажимают сразу же два пальца. Они давят, растягивают, и, о Боже, Фёдор выгибается и дрожит. Первый, внятный стон. Оба слышат сильный грохот. Из-за таких махинаций, кажется, от кровати пошла дрожь, и лик Иисуса, именуемый иконой с грохотом упал на пол, "лицом" упираясь в паркет. -Ну.. зато теперь без зрителей.—пожимает плечами шатен, за что тут же получает пяткой по заднице. Осаму цыкает. Как-то всё это вовсе не романтично, но зато... приятно. А ещё более приятно, когда он растирает свою собственную слюну уже по своему члену, стянув штаны. Дазай, наверное, уверовал, когда вошёл. А Фёдор наоборот стал атеистом, ведь думать о Боге в такой момент наверное самый сладкий и страшный грех. Они оба сгорят в самом жарком аду. Фёдор убеждается в этом, когда уже более громко стонет под чужими точками. Кровать начала ходить ходуном, но Дазай на подсознательном уровне знал: целовать нельзя. Как бы греховно сладко не выглядели эти губы, как бы не блестели слюной, и как бы не манили, не завлекали-нельзя. Они кончает практически одновременно. Достоевский прямо себе, на выпалый живот, а Дазай прямо внутрь. Кажется, Федя настолько сильно утонул в удовольствии, что даже не заметил. А вскоре его и вовсе придавили к кровать своим весом, что казалось, что сейчас он и вовсе превратиться в мокрое пятнышко на пледике. -Теперь мне можно тебя поцеловать?—с надеждой спрашивает Дазай. -Нет,—пытается отдышаться Фёдор.—Дай в себя прийти. Они не целовались следующую неделю.