tear off the veil

      Человек-солнце, человек-позитив, ходячая радость, искрящаяся солнечными зайчиками и звонким детским смехом под Новый год. Кто же может прийти на ум, кроме одного любопытного архитектора с пушистыми, в полном беспорядке светлыми волосами, светящимися радостью яркими глазами и ошеломительной улыбкой. Безупречный идеал, сошедший с обложки модного журнала в реальность, чудесный бескрылый – крылья ему и не нужны, близких он легко может обнять руками, и они будут настолько же нежными и ласковыми, как и возможные пушистые крылья, никогда не выраставшие за его спиной - ангел с озорным характером, привносящий чудо и радость в жизнь тех, кто хоть немного знает его. Как только люди не называли блондина: от простого «солнышко» до чего-то более изысканного – чтобы перечесть все до искусного изящные эпитеты, пришлось бы составить отдельный словарь, посвящённый лишь ему одному. Большая честь, но он действительно достоин этого, если не большего. Но нужно ли это ему…?       Да, ему приятно было слышать похвалу и комплименты, и он всегда тепло их приветствовал, принимая их с такой теплотой и заботой, будто это были не просто слова, в которые, скорее всего, даже смысл не был вложен, - просто шаблонная заготовка, что выработалась у людей годами, чтобы согревать чьё-то сердце или же просто дежурно благодарить, иногда рабочая, иногда нет, но это никого не заботило, людям иногда важнее завершить взаимодействие и отправиться по своим делам, нежели на секунду открыть настоящего себя, - а детская игрушка, самое сокровенное и уютное, что есть у ребёнка, и что он ценит больше всего. Кавех был тем самым ребёнком: он одинаково любил каждую игрушку, что ему дарили, и со всеми обращался искренне, бережно и добродушно. У Кавеха настолько большое сердце, что его сложно назвать просто сердцем, ведь это будет грехом – назвать что-то столь чувственное и неземное самым обыкновенным, сухим словом, это самый настоящий уютный дом, готовый принять, выслушать и понять любого, каким бы человек ни был.       Но был у него один недостаток, небольшой, но мешавший спокойно жить и порой взаимодействовать в обществе: сколькими комплиментами его не осыпали бы, как бы не благодарили, чаще всего парень шутливо отнекивался, переводя комплимент в сторону собеседника или же просто говорил что-то вроде: «Да ну, что ты, не достоин я столь высокой похвалы!», с тихим смешком и сияющими глазами цвета сердолика, неловко почёсывая затылок. В глубине души он был уверен – он не заслуживает ни капли их внимания и ни одного доброго слова в его сторону, ведь он не делает ничего особенного. Он ведь просто искренний и открытый, с сердцем ребёнка и чистой как родник душой, он просто делает то, что бы сделал на его месте любой человек, так ведь? Порой слишком тяжело было осознать столь мягкой, чувствительной душе, насколько изменился этот мир, какой он чёрствый и пустой, где каждое слово искусно скрывает ложь, недоговаривание или просто попытку втереться в доверие. Он будто родился не в то столетие, среди не тех людей, ведь вокруг лишь те, кто искренне верит в силу связей, мастерство бесчувственного, отточенного слова и очарование обманчивой оболочки, под которой спрятан настоящий ящик Пандоры. И такие люди как он – настоящее сокровище, иголка в стоге сена, если говорить простым языком. Кавех действительно выделялся на фоне остальных: всегда такой искренний, самоотверженный и до одури, до колкости в лёгких и тумана перед глазами живой-живой. Он никогда не боится показать себя, да и намерений иметь второе дно никогда не имел. Но благодарности принимает… Нелегко. Ставя невидимую стену между собой и услышанным в его сторону «спасибо», ведь в голове вертелась заевшая, пыльная и стёртая до ужаса пластинка, где из слов можно было разобрать лишь одно – «ты этого не достоин». Кавех отгораживался от столь милых и сочащихся сладостью слов, ведь порой они ощущались слишком прилипчиво, тяжело и по-своему остро, если можно так сказать. Нет, парень не злился, ни в коем случае! Просто когда твой мозг усиленно, каждую свободную минутку напоминает о том, какое ты тряпьё, нашёптывая это язвительным, шипящим голоском и тихо, злобно хихикая, сочась ледяной бессовестностью, наглостью и самоуверенностью, понемногу начинаешь в это верить. Кавех не мог простить себе этот промах, но он уже давно клюнул на это.       Каждый раз, когда кто-то осыпал его благодарностями, Кавех задавал себе один и тот же вопрос, моментально ответвлявшийся во множество других, лианами опутывающих мозг и до сжатых со скрипом зубов впивающихся в голову: «Действительно ли я так полезен? Вдруг это всё – просто очередная выверенная до миллиметра улыбка и сладостное баловство вокруг да около? Вдруг всё вокруг – ложь? Может они делают это попросту из жалости? Или чтобы завоевать моё доверие? Но я ведь и так им доверяю…» Бесконечный и почти ежедневный цикл мыслей в воспалённом мозге выматывает до бессонницы, порождает семена сомнения и раздражает, и Кавех порой думал, что может так просто это оставить, взять и прервать, будто это так легко, как вынести мусор. Не выходило. Самооценка явно раскачалась на детских качелях слишком сильно, и как бы парень ни старался, сколько усилий ни прикладывал, работая не покладая рук, для себя он оставался слишком далёк от совершенства, так же, как подножие горы Девантаки от её вершины, пускай остальные и утверждали обратное. Противоположная сторона зеркала, можно полагать, слишком разбитая, чтобы туда смотреться. Нет-нет и порежешься.       Ладно, благодарности в быту он ещё мог выдержать, сохранив лицо уверенного в себе человека: уж в чём в чём, а в своих навыках блондин ни секунды не сомневался! Но когда дело доходило до внешности… Если сказать, что порой ему хотелось спрятаться от этих липких, назойливых взглядов, от этих приторно сладких слов с привкусом дешёвой газировки, горчащей на языке и оставляющей просто тошнотворное послевкусие, то это, можно считать, ты не скажешь ничего. Кавех обессиленно вздыхал, каждый раз приходя к выводу-тупику лабиринта клубков-мыслей, что люди слишком часто видят его лишь как глянцевую обложку, что можно разглядывать часами, или красивую куклу, что пуста внутри, ничего не чувствует и которую можно вертеть как угодно, чтобы она тебе угодила. Его раздражала собственная внешность, как бы ангельски и замечательно она не выставляла его в обществе. Ему до боли, до сорванного в крике сухого голоса и до сжатых в белизну костяшек хотелось, чтобы его в нём хоть раз увидели, а не разглядывали. Ведь внешность не должна быть главным определяющим фактором. Да, возможно он милый и даже смазливый для кого-то, но он как-никак человек, такая же полноценная личность, которой хочется, чтобы еë поняли и приняли безусловно, беспрекословно и нежно, с любовью прижав к груди как маленького мурчащего котëнка с улицы и не выпуская из заботливых объятий. Порой Кавех ощущал себя именно уличным котëнком в коробке - все смотрят, сверлят глазами и жалобно, со слишком ярким интересом момента разглядывают, но домой не забирают.       Он не сомневался в своей красоте ни секунды, но чем больше комплиментов он получал, тем сильнее хотелось спрятаться, скрыться, потому что его не видели - его буквально облизывали долгими, восхищёнными взглядами, как зверушку в зоопарке, не всегда воспринимая, что он им рассказывает.       Очередное "твоя талия идеальна! Тебе хоть в модели идти!" - очередная рубашка на размер-другой больше, лишь бы не подчёркивать эту чёртову узкую линию и чересчур худые бока. Кавех действительно искал укрытия под просторными тканями, это был его маленький шалаш, безопасное место, где не видно ничего, что может зацепить слишком назойливый и до неприличного любопытный взгляд, и дающий гарантию, что теперь его будут внимательно слушать, а не съедать глазами, размеренно смакуя каждый кусочек.       Очередное "твои локоны – просто чудо! Как тебе удаётся держать их такими пушистыми?" – очередной тугой, высокий пучок, калейдоскоп  заколок и резинок, стягивающий нежные локоны, с приятным бонусом-болью, скачущей под черепом и покалывающей кожу акупунктурно, зная, где давить, - всё, что угодно, лишь бы только не лезли до вздрагивания неожиданно к блестящим золотистым прядям своими длинными непрошенными ветвями пальцев, путаясь и цепляясь. Запятнанный ангел.       Очередное "у тебя такой здоровый аппетит! Ешь и вес не набираешь, завидую!" - очередная тарелка любимого супа, "забытого" на столе. Не то чтобы его это слишком задело, просто… Работа, чертежи, заказы, я слишком занят и забывчив для столь мирских мелочей, вы ведь знаете меня! Одна за другой тарелки с едой оказывались нетронуты, будто так и должно быть и это стояло не для него, приманивая к себе приятным запахом и желанием поесть, засевшим скребущей кошкой на дне желудка, а холодильник оставался удивительно набит едой, пока Кавех тонул: в словах, чертежах и своих мыслях, совершенно забывая про реальный мир. Одна за другой отговорки-полуправды, бережно завёрнутые в красивый фантик натянутой улыбки, сыпались крапинами дождя, обильно омывая реальную картину происходящего и с точностью снайпера смазывая действительность.       Именно с еды начались проблемы.       Поначалу ничего серьёзного: небольшая слабость, постоянная лёгкость тела, окутывающая своей дымкой и убаюкивающая и постоянное засыпание прямиком за работой, неважно, светило ли в окно жаркое солнце или почти застенчиво щекотала луна, укачивающая звёзды. Кавех продолжал прятаться под просторной, но не слишком большой одеждой, чтобы не вызвать подозрений, что у него не всё в порядке. Он ненавидел это признавать, не хотел, чтобы кто-то ринулся жалеть его напополам с горько-сладкой улыбкой и такими ненужными, лишними, колющими касаниями, будто раненого зверька, которого ребёнок принял за игрушку. Проще скрываться, пока можно.       Потом он начал забывать вовремя есть или вообще оказывалось так, что он за день только воду и пил - "чтобы оставаться при трезвом рассудке, творцу нужно освежать мысли!" Его чрезмерная забывчивость, загруженность – наигранная, надо хоть чем-то заткнуть обрывки рассуждений, хоть немного вытеснить их и заставить этот глупый голос на подкорках сознания замолчать, занять его чем-то более полезным - и загнанность в угол приводили лишь к очередному дню бессилия, когда всё, что блондин мог сделать, это лишь расстроенно бить кулаком диван время от времени и смотреть в сжирающее изнутри никуда своими карминно-красными глазами, пока тело совершенно не слушалось, предпочитая безвольно лежать мешком кирпичей, болезненно притягивая вниз и позволяя своими изгибами прильнуть к мягкости мебели.       Такие дни бывали нечасто, - по крайней мере, пока Кавех не передавал бразды правления той тёмной части в его голове, что каждый день твердила, что он не станет лучше, что он не заслуживает хорошей жизни и всю жизнь будет вынужден скрывать себя в тени, чтобы не получить лишнего внимания, - и проходили достаточно быстро, хоть и оставляли тяжёлый отпечаток каждый чёртов раз, когда блондин вновь валился без сил и совсем не был на себя похож. Тряпичная безвольная кукла на верёвочках.       Дальше становилось только хуже – встреча с друзьями в таверне? Я просто перекушу чем-нибудь, я ел дома! Халькоген с бинарным неорганическим соединением, молекула которого состоит из двух атомов водорода и одного — кислорода, ага. Нормальный обед дома? Что это вообще за зверь такой и как он выглядит? Больнее, горше, неприятнее, и единственным плюсом можно было вынести лишь то, что Кавех умело скрывал то, что происходит внутри, в его уставшей и исцарапанной изнутри когтями тюрьме для мыслей и его самого, запертого вместе с ними и ведущего ежедневную и еженощную изматывающую борьбу, явно неравную. Выпускать на свет он их и не думал – он обуза, что лишь повиснет грузом на чужих плечах, как только он честно откроет рот, опутает увесистыми цепями своих надумок непричастного слушателя, что после будет отходить в долгом аффекте.       Вскоре Кавех совершенно запустил себя, намеренно лишая себя нормального перекуса – «вдруг из-под одежды вновь будет видно фигуру? Я не хочу лишнего внимания… Меньше - лучше», видя в себе лишь те навыки, что так превозносила и хвалила публика. В конце концов, надо встраиваться в пазл общества, даже если придётся обрезать края детали.       Бессонные ночи, постоянно выматывающие до тянущего, с острыми краями камня вместо мозга в тесной черепушке, где новый поворот головы – новая фантомная царапина, заставляющая жмуриться и болезненно шипеть; головокружение, от которого сводило ноги, пока комната катилась к чертям, картинку мира размывали тщательно, с мылом и щёткой, а тело, лёгкое, неустойчивое, непослушно хрупкое и становящееся только легче и слабее, будто у совсем маленького ребёнка, грозило с шумом обрушиться Дженгой на пол; берущаяся из ниоткуда раздражительность, что он умело заворачивал в неудачные чертежи и выбрасывал подальше с людских глаз - только бы с ними поладить, только бы приняли как равного – стали его постоянными спутниками, прячущимися под слоями одежды и больно кусающими в подреберье. Но Кавех терпел, - он взрослый мальчик, он сильный, он справится. В конце концов, он ведь не просто так старается… Да?       И действительно - люди стали меньше комплиментов делать его внешности, оставили в покое ранимую натуру творца, воспринимая его больше как инструмент, навык. Ну, хотя бы так, играть в прятки с самим собой, чем постоянно пытаться сконцентрироваться на теме, пока тебя съедают взглядами настоящие и мнимые.       Парень стал реже выходить на улицу, всё так же оставляя ритуал трапезничества в стороне, добровольно уничтожая себя, погребая себя заживо под чертежами, наработками и будничными делами, которые он делал, через пень-колоду, но делал, под предлогом "надо ведь хоть какие-то признаки жизни проявлять!" Даже если было сложно, даже если кружилась голова от лишнего движения, всë тело то и дело трясло, хотелось упасть и не вставать, во рту появлялся неприятный горький, разъедающий привкус напополам с противно вязкой слюной, будто тебя вот-вот вывернет наизнанку - душу и желудок, - и даже если перед глазами плясали мушки, режущие своей остротой и без того израненно-алую радужку до вкраплений слëз в уголках глаз.       Скрывать становилось сложнее, - такое давление, будто механический пресс, уничтожало Кавеха изнутри и снаружи, кроша его на мелкие кусочки и выдавливая последние жизненные силы как из тюбика с зубной пастой, что ранее разрядами тока подпитывали его тело.       Хуже, хуже, хуже… Проще удавиться. Но Кавех слишком креативен, он не ищет лёгких путей, и уверенно продирается через тернии к звёздам. Ну или же к безднам, чем чёрт не шутит. Потому не удавиться, а выдавиться, отдать всего себя людям, не оставив от себя и крошки.

***

       Больно, холодно и тошно.       Ледяная плитка в ванной приятно приводит в чувства, держа бессильное тело на грани между сознанием и бессознательным и холодом обгладывая слегка выступающие кости.       Голова кружится. Или это картинка плывёт…?       Снова выворачивает. Как вчера. И позавчера. И неделю назад…       Болезненный спазм в желудке сводит до слёз, до всхлипа, будто пытаясь вытолкнуть из организма не пищу, которой и так полноценно не бывало здесь, а внутренности, вытрясти их до последней, как синтепон из плюшевой игрушки, с которой люди явно переиграли.       Кавеха натурально ведёт, ватные руки и ноги не слушаются, в глазах стоят слёзы, но он пересиливает себя, тихо кашляя, и вновь светлая, до соломы взлохмаченная голова склоняется над бортиком унитаза в слабой попытке извергнуть из себя целое ничего – внутри ничего не осталось -  пока тело жмётся в комочек, из последних сил прижимаясь к отрезвляюще ледяной белой чаше из керамики, а дрожащие худые руки в попытке сохранить опору согнуты в локтях и хватаются за бортик как за последнее спасение.       Как и ожидалось, ничего не вышло.       С громким всхлипом и рваным, отчаянным выдохом Кавех отталкивается от унитаза и опирается спиной на окатывающую прохладой стену ванной, обездвиженной куклой сидя на полу и пытаясь поймать хоть один вздох, чтобы продолжить функционировать. Смазанно вытерев рот и лицо первым сорванным с крючка полотенцем, блондин охладевшим, измученным донельзя взглядом сверлит потолок, пока дрожь и боли сверлят его. Лёгкие, желудок и душа пусты, и он слишком измотан. Людьми, догадками, самим собой. Хочется просто заснуть, проснуться и чтобы больше не трогали, не засматривались своими большими, уж слишком любознательными глазами, чтобы мозг не талдычил изо дня в день, что ты лишь жалкое ничтожество, хотя ты изо всех сил пытаешься доказать обратное, даже будучи в максимально отвратительном состоянии, чтобы всё было хорошо…       Кавеха трясло изнутри. Он пытался успокоиться, но становилось только хуже: руки не слушались и дрожали, ноги и вовсе обмякли. Обхватив самого себя, парень стал покачиваться — он не мог сидеть на одном месте. Крепко зажмурившись и скривившись от головной боли, Кавех сорвался и заплакал, прижав голову к груди. Солёные капли текли под ворот рубашки, капали на колени, сопровождаясь всхлипами и шумными вдохами в попытке вбить хоть немного воздуха в альвеолярные грозди, проводящие воздух через бронхи, трахею и гортань, выводя углекислый газ, столь отравляющий организм. Но боль никак не утихала. Жалкий. Не выдержав, он закричал и слабо ударил кулаком о пол. Ещё раз — громче и отчаяннее. Боль, изнеможение, отчаяние и потерянность накатывали с новой силой, топя его. Он подавился своими же слезами и зашёлся в кашле, сотрясающем всё тело. Легче не становилось. Хотелось перестать, найти рычаг и остановить этот поток. Кавех не хотел плакать. Но слёзы неумолимо текли, старательно изрисовывая лицо мокрыми дорогами ничьей магистрали, а тело трясло — не то от жара, не то от холода — и так больно и тяжело было в груди, будто сердце сжала чья-то тяжёлая, холодная рука.       Щелчок дверного замка остался незамеченным в холодной тюрьме слёз, страхов и тёмных мыслей, возведённой множеством рук и завершённой собственными.       -Кавех?       В горле противный клейкий ком, хочется задохнуться, утонуть в изобилии отсутствия. Но Кавех делает над собой усилие, резким движением – больно, словно кирпич на голову уронили - поднимая голову и смотря заплаканными, уставшими глазами на источник мягкого, как лебединое перо, голоса, в котором нотками пляшет беспокойство.       Говорить не хочется. Только смотреть.       Парень сглатывает – дёргается кадык, - и слабо выдавливает из себя улыбку, смотря глазами цвета фарфоровой розы на стоящего на расстоянии шага друга, неожиданно вернувшегося из командировки раньше сказанного.       -Здравствуй, Аль-Хайтам…Ты вернулся раньше, всё хорошо?       Голос подводит, его ведёт-ведёт-ведёт, он тихий, слабый и посаженный криками и плачем, но он всё ещё искренний.       -Я бы спросил то же самое у тебя. Ты бледный настолько, что со стеной почти сливаешься. Что случилось, Кавех? И даже не пытайся сказать, что всё нормально.       Аль-Хайтам смотрит радужками цвета горного луга не как обычно, - пронзительно, холодно, - а с беспокойством, желая проанализировать каждую крошечную деталь, выцепить её и с заботой рассмотреть.       Кавех молчит. Сказали же не говорить.       -Проекты, работа, ты ведь сам знаешь, на нервы давит-       -Ты буквально плакал навзрыд и весь трясся, когда я зашёл. Прошу, скажи мне правду.       Парень опускается на колено подле Кавеха, чтобы быть ближе и смотреть не с высоты, а с попытки понять его. Голос Аль-Хайтама… Странно успокаивает. Почти усыпляет, но не как нудная лекция или бессмысленный диалог, а как чудесная сказка с хорошим концом, как уютная колыбельная или пожелание доброй ночи от близкого человека. Он говорит правильно, он заметил. Порой он слишком внимателен, не так ли?       -Ну, нервы у меня сдали, ты ведь сам говорил, что я слишком чувствительный бываю. Так что мы с тобой в очередной раз убедились, что это правда.       Приглушённый смешок и лёгкое пожимание плечами – вся защита Кавеха, который искренне хочет отмахнуться от этой темы. Он взрослый, он справится.       Аль-Хайтам чувствует, что это неправда. Но давить не хочет. Лишь долго, устало вздыхает и качает головой, отчего отливающие серебром пряди слегка выпадают, делая причёску более пушистой и… Домашней, да.       -Ты сегодня хотя бы ел?       Врасплох. В яблочко, исподтишка и чётко. Кавеха пробирает предательская дрожь – Аль-Хайтам не был бы самим собой, если бы не увидел этого - и он решает выкинуть козырь, маленькую полуправду, детскую отмазку в надежде, что она сработает.       -Когда есть хочется, три глотка сделал – перехотел. Всё нормально, я ведь живой ещё.       Аль-Хайтам волнуется. Кавех отворачивается. В немой просьбе, «не смотри».       А выглядел блондин далеко от хорошего.       Необузданные сухие волосы, торчащие в разные стороны, бледная кожа, напоминающая фарфор, ослабевшее тело и эти глубокие, усталые глаза, что повидали словно вечность событий и страданий всей жизни… Ужасно.       - То есть… Ты весь день только воду пил?       От шока голос секретаря звучит тише, глаза распахиваются сильнее, показывая, что зрачки сузились и дрожат, и он вот-вот тянется к Кавеху, притянуть его к себе, обнять, спросить, что довело его до этого, - но вместо этого он просто сидит здесь. Он рядом для Кавеха, а Кавеху большего и не надо. Аль-Хайтаму до безумия сложно представить сценарий, где Кавех отнёсся бы к себе настолько до безбожности жестоко. Но вот они здесь, в светлой, холодной ванной, с измотавшимся и сидящим у стенки Кавехом и шокированным открытием Аль-Хайтамом.       -Слушай, почему ты за меня так волнуешься? У тебя есть своя работа, свои дела и заботы, неужели ты думаешь, что я не справляюсь?       В голосе Кавеха слышно… Раздражение? Он отбивается от заботы, от попытки помочь со стороны, пытаясь доказать, что он сильный и со всем справляется, и даже пытается встать, всё ещё не глядя на друга, но идея с треском проваливается, и его дрожащее тело, почти потеряв баланс, вновь приземляется на пол. Кавех вздыхает, отстранённым, ничего не выражающим взглядом рассматривая потолок так, словно там есть что-то действительно интересное.       -Я не думаю, что ты не справляешься. Никто не всемогущ, у всех есть свой лимит, который рано или поздно исчерпается. Тогда можно смело просить-       -Мой ещё не исчерпался.       Даже в состоянии нестояния Кавех находит силы протестовать и злиться, смотря яркими огоньками сердолика разгневанно на Аль-Хайтама. Мол, ты что, ребёнка во мне маленького видишь? Я, по-твоему, совсем квашня? Нет, смотри, я всё ещё живой, значит справляюсь!       А Аль-Хайтам видел ребёнка. Чувствительного, хрупкого как хрусталь, нуждающегося в заботе и помощи, которую он так яро отторгает, пытаясь вывезти всё в одиночку, играя во взрослого.       -Я вижу, что тебе плохо, так почему-       -Не начинай!       Кавех резко, отрывисто восклицает, впившись пальцами в голову и схватывая светлые локоны так, будто готов их вырвать, пока глаза жмурятся от неожиданности, от громкого крика, изданного самим собой.       -Почему ты постоянно за меня переживаешь?! Я могу с этим справиться! Да, иногда от стресса сносит крышу и я продолжаю глушить это работой, но с чего ты взял, что это твоё дело?!       Лучшая защита – это нападение, но сейчас это сказывалась усталость, разбитость. А ещё Кавех не любил, когда его видели таким – разбитым, слабым и жалким. Он никому не давал о себе позаботиться.       -Да и вообще-       Его восклицания нагло прерываются заботливым, бережным объятием, пока Кавех резко замолкает, смотря шокированно своими большими глазами цвета огня в камине. Сильные руки аккуратно обнимают его плечи, большая, мягкая ладонь спускается на спину, придерживая для баланса, и ласковое тепло окутывает Кавеха, пока Аль-Хайтам притягивает его к себе поближе, мимолётным движением убирая растрепавшиеся светлые волосы ему за ухо.       -Потому что ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь понимания, ты заслуживаешь быть выслушанным, ты заслуживаешь каждого ласкового слова, которое только придёт тебе на ум. Ты заслуживаешь заботы, любви и внимания, просто потому, что ты есть. Поэтому, сколько угодно, обнимай меня и оставайся здесь. Ты чудо, даже если не веришь мне. Даже если сердце молчит – всё равно нужно относиться к тебе ласково, трепетно, бережно, без выдуманных причин. Тебя нужно беречь, лелеять, хранить, в твои дела не лезть. Ты бесценный и чудесный человек сам по себе, Кавех, каким бы ты ни был, ты замечательный, каждое твоё качество, каждый твой маленький недостаток делает тебя особенным по-своему, а те, кто заставляет тебя стыдиться каких-то качеств, лишь завидуют тому, насколько ты хорош. Не позволяй никому так поступать с собой, хорошо? Ты у себя один, себя нужно беречь… А я буду рядом, всегда, как обычно, и никогда не покину тебя.       Изящные пальцы бережно перебирают спутанные пряди, тёплая ладонь прижимается к тонкой, почти лебединой, шее, пока вторая придерживает за спину, разливаясь теплом по коже.       Аль-Хайтам шепчет-шепчет, негромко, твёрдо-мягко, размеренно и уверенно, со всей заботой, что только может человек вложить в эти слова. Его речь – река, спокойная, мирно шуршащая волнами и уносящая все печали и невзгоды вдаль, в далёкую, неизведанную пустоту, где они и пропадают.       Кавех плачет маленьким ребёнком, отрывисто вздыхая, дрожа всем телом, тихо, отчаянно цепляясь за Аль-Хайтама и пряча лицо в родном плече. Он не глушит всхлипы, что были так долго заперты в груди и душили его, не пытается успокоиться тут же и снова вынести из себя презентабельную картинку на свет – Кавех знает, что Аль-Хайтаму он может доверять, открыться, каким бы эмоциональным для окружающих он ни был, показаться любым и его не осудят, - его поймут.       -Не отпускай меня…       Неуверенный, приглушённый шёпот разбавляет воздух. Кавех перестаёт защищаться, кусаться маленьким лисёнком, - капитулируется безусловно и беспрекословно, сдаваясь рукам друга, что точно его не отпустит.       Аль-Хайтам осторожно, будто боясь, что Кавех вот-вот и рассыпется мраморной скульптурой у его ног, найди лишь слабое место, поднимает блондина на руки, - слишком лёгкий – держа бережно, как маленького ребёнка, позволяет прижаться ближе, спрятаться в таких необходимых объятьях, от которых так и веет заботой, лаской и теплом, и выходит с ним из ванной, осторожным движением гладя его дрожащую от плача спину и направляясь вглубь дома, подальше от этой леденящей тюрьмы.       -Никогда. А теперь пойдём, тебе нужно хорошенько отдохнуть.