Коллекция бабочек

— Променять карьеру шиноби на больницу? — Анко все никак не могла успокоиться, репликой за репликой самоутверждаясь за мой счет. Мне даже никак комментировать не хотелось, просто шла себе молча, думала о высшем (о том, как вернусь домой, лягу на кровать и начну морально разлагаться, ожидая следующей изнурительной смены в госпитале). — Анко, — девочку одернул капитан команды, то ли решивший встать на защиту ирьенина в моем лице, то ли уставший от длинного монолога Митараши. В любом из двух вариантов я была ему безумно признательна. К слову, настроение у меня сегодня было ниже плинтуса. На это был ряд своих причин: очень, нет, даже слишком ранний подъем, намного раньше моих привычных семи утра, с учётом, что я ворочалась до полвторого, прежде чем смогла заснуть. Второй причиной был тяжеленный походный рюкзак, набитый свитками с медицинскими приспособами, пилюлями на любой вкус и цвет и тому подобным. Я брала с собой все, что попадалось на глаза, сметала все полки в процедурной, так как ещё не знала, с чем мне придётся иметь дело. По симптоматике вирус, подкосивший деревню, в которую мы сейчас держим путь, был похож на грипп, но перестраховаться было не лишним. Внезапно команда номер три замерла, завидев немой знак сенсея, сигнализирующий о слежке. Я напряглась, с опаской оглянулась себе за спину, обвела взглядом бывшего одноклассника, имя которого совсем позабыла, но упорно делала вид, что это не так. Он ободряюще улыбнулся, подмигнул, как бы говоря «расслабься, со мной тебе ничего не грозит». В это очень хотелось верить, учитывая мою паническую боязнь нукенинов, рассказов о которых я успела наслушаться от раненых шиноби, попадающих на койки в госпиталь. Я выдохнула, крепче схватилась руками за лямки рюкзака, который своей тяжестью придавливал к земле. Поток воздуха ударил в лицо, тихий свист рассек воздух. Мальчик, улыбающийся мне секунду назад, упал на колени, захлёбываясь кровью. Я обомлела, руки ослабли, в голове стоял белый шум. Отрезвить меня смог разве что отбитый в миллиметрах от моего носа кунай. Я скинула рюкзак с плеч и хотела броситься к раненому, но меня схватил за шиворот и спрятал за спину сенсей третьей команды, отбивая железо, напитанное футоном. Я бы отдала всё на свете, лишь бы не находиться сейчас тут. Я бы до потери пульса драила унитазы госпиталя, кормила бродяг, работала бесплатно, взяла кошку из приюта — да что угодно, лишь бы не смотреть за предсмертной агонией мальчишки из-за спин третьей команды и не осознавать, что уже точно внесена в список смертников. Враги быстро показались из-за крон деревьев, расшвыривая по сторонам членов команды три. Я инстинктивно ушла с линии огня, спасая свое бренное тело из-под земляной техники, точно скатавшей бы меня в рулет. Сердце колотилось на границе с гландами, кишки танцевали в животе. Я схватила кунай, воткнутый в землю рядом со мной, и встала в стойку, готовая защищаться, хоть мозг отчаянно верещал: «Беги, полоумная!» Массивное тело бросилось на меня откуда-то справа. Я поспешно заблокировала удар кунаем, чувствуя, как кости скрипят под натиском противника. Он был раза в три больше, во столько же сильнее. Сил у меня было немного, если взять во внимание то, что я пёрла на своем горбу мини-госпиталь полдня. Спасала лишь изворотливость, которой я успела прославиться в академии. Краем глаза я увидела, как сенсея третьей команды насаживают на Катану. Клинок легко прошел сквозь живот мужчины, будто его вгоняли не в плоть, а в подтаявшее масло. Сердце пропустило удар. Я отвлеклась. Оступилась. Проиграла. Жесткая ладонь врага сомкнулась на моей шее, подняла на уровень своих зловещих карих глаз. Меня трясло; слезы, брызнувшие из глаз, рекой лились по щекам, скатываясь на сухую, мозолистую руку, до хруста сжимающую горло. Из ослабевшей потной ладони легко выскользнул мой единственный шанс на спасение — кунай. Если бы меня спросили, в какой момент моя жизнь свернула не туда, я бы вряд ли смогла ответить однозначно. Всё же, наверное, это случилось на четырнадцатом году моей беззаботной жизни. Жизни, в которой не было никаких деревень, шиноби и прочего дерьма, сильно укорачивающего жизнь среднестатистического человека. Я уже не помню, как здесь оказалась, — помню только, как ревела, как хотела домой, к крикливым родителям, к раздражающей сестре, к невыносимой бабушке, как хотела снова пойти в школу, на перемене следить за десятиклассником, ночи на пролёт писать сопливые фанфики и ещё много прелестей, отныне мне недоступных. Первый год был самым тяжёлым, я всерьёз задумывалась о суициде, но, сколько бы ни храбрилась, истина была такова: мне бы не хватило духа сделать с собой что-то. Да и уровень моего отчаяния постепенно сходил на нет. Кроме того, я серьёзно увлеклась новой реальностью. А ведь она меня воистину поразила. Черт возьми, я ведь попала в гребанную японскую мангу. В Японскую мангу… Это до дрожи пугало, но вместе с тем и завораживало, интриговало. Я как писатель отчаянно пыталась продумать возможное развитие сюжета, такое как, например, отклонение от канона. Что было очень вероятно, если учесть, что я попала в тело дочери Цунаде Сенджу, которой в оригинале не было. Самим фактом своего существования я уже все нарушила, испортила, сломала… Но, быть может, был еще шанс все спасти? И… Если я не буду лезть в историю, буду кем-то вроде простого статиста, все обойдется? В это очень хотелось верить. Я старалась лишний раз, без весомого на то повода, не показываться на улице, ни с кем не говорить, ничего не трогать. И у меня это даже получалось, пока меня насильно не начали социализировать. Хочу официально заявить: общество сопливых пятилеток меня ни грамма не впечатлило. Находясь в их компании больше получаса, я начинала ощущать стойкое чувство отвращения и понимание того, что материнство не моё. Эти дети меня бесили одним своим присутствием, я уже молчу о запахах и звуках, которые они издавали. Отвратно. Через год, когда мне стукнуло шесть, меня решили отдать на растерзание строгим сенсеям, поместив в академию «поломанных судеб» — академию Шиноби. Это было тяжкое время. Откровенно говоря, учиться я не особо хотела, а уж тем более по такой неподъемной программе. Из-за этого я была завсегдатаем бесконечных отработок и внеурочек, чтобы не отставать от программы. Дома меня тоже насиловали этой учёбой. Вся моя жизнь стала похожа на одну сплошную нервотрепку. Но были и хорошие моменты. Я нашла себе друзей. Подругу. Хино Рицки. Самая обычная тихая девчонка. Мне было приятно находиться в её компании. Она не действовала на нервы, скорее, успокаивала их. Но я была бы не я, если бы не нажила себе врагов. Если быть точнее, одного конкретного. Анко Митараши. Она бесила меня больше всех остальных детей в классе. Это было взаимно. Наша вражда зародилась из-за какого-то пустяка ещё на первом курсе и прошла рука об руку с нами до самого выпуска. После академии каждый пошёл своей дорогой. Большинство ушло в шиноби. Мне запретила мать. Я особо и не сопротивлялась, полностью поддерживая её запрет. В шиноби мне делать уж точно нечего. И ситуация, в которой я сейчас оказалась, это предельно хорошо доказывает. Я никогда не любила насилие, это не моё. Всё, на что я способна, — это рыдать, пока мне ломают шею. — Довольно. Их нельзя убивать. Рука разжалась. Я упала на землю, истерично растирая шею и кашляя до боли в легких. Вязкие слюни текли изо рта. Позорная тошнота медленно ползла вверх по горлу, прямо как в тот день, когда я в первый раз помогала с тяжело раненными… шиноби? Нет, скорее, с мясом, которое почему-то до сих пор дышит. Нукенин же, что так беспощадно сжимал мою шею, мерзко улыбнулся, обнажая зубы, беспощадно изъеденные кариесом, и подмигнул. Волна тошноты вновь омыла пищевод; я поспешно отвела взгляд вниз, на выгоревшую от летнего солнца траву, и попатылась восстановить дыхание. Как следует отдышаться не дали. Схватили за волосы и поставили на ноги. Я сжала зубы, прикусила язык, чтобы не издать ни звука. Осторожно огляделась вокруг. Было пять трупов, трое из которых принадлежали Конохе. Анко была жива. И, чёрт возьми, я была этому рада. Всю дорогу мы с Митараши переглядывались. От былой неприязни не осталось и следа. Но я всё ещё не была готова вверить свою жизнь в её руки, по-прежнему ожидала какой-то подставы. Карантинная деревня была не шибко большая, но тысячи две жителей точно бы набралось. Пока нас вели по унылым улочкам мимо изнеможенных жителей, я старалась как можно внимательнее следить за дорогой, обращать внимание на мелкие детали, прислушиваться к редким разговорам врагов. Я знала, что это была работа Анко, но ничего не могла с собой поделать: вдруг она не настолько компетентна, как о ней говорят? А говорили о ней много и очень разного. После того, как Орочимару сбежал из деревни и его записали в нукенины, личность Анко Митараши стала очень обсуждаема. Кто-то даже приписывал ей пособничество преступнику, но без весомых доказательств это были всего лишь слухи. Нас с Анко провели через деревню, к древнему покосившемуся зданию со сгнившей табличкой на фасаде, на которой еле угадывалась надпись «госпиталь». Я в очередной раз за этот день кинула на Митараши нечитаемый взгляд. Она в свою очередь картинно закатила глаза — видимо, уже успела отойти от шока. — А теперь время инструктажа, соплячки. Нас с Анко жестко схватил за шиворот и развернул на себя один из нукенинов. Его лицо было перечёркнуто грубым шрамом. Глаза были злые, с безумием, плещущимся в голубой радужке. Меня передёрнуло. Анко ощетинилась, готовая защищаться. — Если я почую, что вы хотите что-то выкинуть, — он сделал гнетущую паузу, заглядывая своими омерзительными глазами в наши по очереди. Я не смогла выдержать, покрылась холодным потом и постыдно отвела взгляд под ноги. Анко же смотрела не моргая, готовая одержать победу хотя бы в ментальной битве. Нукенин её проигнорировал, вместо этого навис надо мной, наслаждаясь витающим в воздухе страхом, и дёрнул за шкирку, вынуждая вернуть взгляд на него. Я подчинилась, чувствуя, как от нарастающей истерики отнимаются ноги. Тем временем он продолжил: — я медленно начну сдирать с вас кожу. Сантиметр за сантиметром. Тупым кунаем. Пока вы не сдохнете. В глазах запрыгали чёрные круги, тошнота подкатила к горлу, ноги в конец ослабли. Я безвольно повисла на одежде, которую всё ещё сжимал в кулаке нукенин.

***

Анко привела меня в сознание, с размаху дав пощёчину. Щека онемела, налилась жаром, в правом ухе стоял звон. Я была уверена: ударь она чуть сильнее, у меня бы вылетела парочка зубов. — Какая же ты, сука, размазня! — злым шёпотом сокрушалась она, пока я рассеянно осматривалась. Мы сидели в конце набитого людьми коридора, оперевшись спинами о стену. В воздухе зависла атмосфера обречённости и страха. — Где мы? — я коснулась рукой горящей щеки. Анко нехотя начала говорить: — Мы в госпитале. Я пока не догоняю, что здесь творится, но, очевидно, эта деревня под нукенинами, — она на секунду замолчала, быстро оглядываясь по сторонам и проверяя, нет ли поблизости угрозы. Её пытливый взгляд остановился на мужчине. Половина его лица была закрыта плотной тканью повязки. Он стоял у двери с табличкой «процедурная» и внимательно наблюдал за людьми, сидящими вдоль стен коридора. — Ты говорила с кем-то из местных? — Нет, они все, как зашуганные крысы, боятся лишний раз вздохнуть. Они не будут говорить с чужаками. Я обреченно вздохнула, привалилась спиной к стене и сползла по ней на пол, прикрывая глаза и пытаясь подавить нарастающую панику. Да, мне было страшно. Чертовски страшно. Меня могли убить в любой момент. Но я не хочу больше умирать. Я больше не умру. Постепенно толпа рядела. Людей заводили в процедурную, они были там какое-то время, а после их уводил один из сопровождающих в неизвестном нам направлении. — Поднимайся, — к нам подошла женщина. Она была невысокого роста, но крепкого телосложения. — Я? — я растеряно посмотрела на Анко, ища в ней поддержки. — Обе, — она ждала. Анко нахмурилась. Секунды тянулись медленно, ожидание было невыносимым, — живее, — поторопила женщина. Я начала подниматься, опираясь о стену, и встала на дрожащие ноги, по-прежнему неотрывно глядя на напряженную Анко, даже не думающую двигаться с насиженного места. Именно эта черта меня всегда в ней и бесила. Она постоянно нарывалась на неприятности, категорически не умела прятать свой невыносимый характер, скорее, напротив, с гордостью демонстрировала его всем и каждому. Кроме того, Анко была той ещё наглой выскочкой, лезущей без очереди и высказывающей своё никому не нужное мнение на каждом углу. Именно такой я запомнила её в академии и могу с уверенностью заявить: за все прошедшее время ничего не поменялось. — Я сказала живее, — прорычала преступница, прожигая дырку во лбу Митараши своими необычно чистыми голубыми глазами. Она, в свою очередь, скривила губы и нехотя поднялась на ноги. Нукенин схватила её за локоть, а меня дернула за руку и потянула за собой. Я безвольной куклой потащилась за ней. Ладонь женщины была твёрдой, мозолистой, а хватка — жесткой. Несложно догадаться — это были руки убийцы. С каждым шагом мы все быстрее приближались к процедурному кабинету, и с каждым шагом мне становилось всё дурнее, ведь за дверью ждала абсолютная неизвестность, перемешанная с потенциальной угрозой для жизни. В самом деле, не леденец же мне там дать собираются. И, казалось бы, вот она процедурная, готовая поглотить нас, растворить в своём проспиртованном мирке, но женщина не останавливается перед зловещей дверью, проводит нас дальше, поворачивает за угол и снова ведёт. Палата, в которую нас завели, была тесной, душной, затхлой, а если присмотреться, можно было заметить хлопья пыли, летающие в воздухе, и почувствовать, как они неприятной пленкой оседают на горле. Я невольно поёжилась. Местный аппарат управления явно подворовывал из бюджета. Женщина же наконец-то отпустила наши руки, прошла к окну с облезшей на нём белой краской и с усилием, но открыла раму, впуская свежий осенний воздух. Затем она привалилась поясницей к пыльному окну, завязала короткие каштановые волосы в хвост, достала из кармана сигареты и закурила. Мы с Анко так и остались стоять у двери. Я пыталась предугадать дальнейшие действия преступницы, а Митараши, видимо, старательно разрабатывала план побега… Или всё же убийства? — Чего так вылупилась, блоха? — поинтересовалась нукенин, стряхивая пепел. — Почему мы ещё живы? — Голубые глаза сощурились, розовые губы растянулись в ехидной улыбке. Было очевидно: Анко задала правильный вопрос. — Вы вдвоём зачем-то очень нужны главному, — пожала плечами женщина и затушила тлеющий бычок, — но, на мой субъективный взгляд, кроме колбасы из вас ничего путного не получится. — Она гадко облизала верхний ряд зубов, как будто уже чувствовала вкус нашей пропущенной сквозь мясорубку плоти. Сзади скрипнула дверь.