В Украинском селе

Камера. Мотор. Начали! – Всем привет, дорогие друзья! С вами я, ваш любимчик, Николай Гоголь! – затараторил светлокосый юноша в камеру на штативе – Судя по комментариям, я понял, что вам нравится рубрика призыва славянской нечисти. Однако, когда я уже стал собирать информацию для видео и готовился писать сюжет, мою головушку посетила замечательная мысля! – парень, лукаво улыбаясь, выдержал интригующую паузу и резко отошёл от темы – Немного моей биографии: всё свое детство я провёл в небольшом Украинском селе, населением в четыре тысячи человек, Миргородского района, Полтавской области, под названием Великие Сорочинцы! Жизнь моя была легка и беспечна: свежий воздух, арбузы, растущие повсюду, люди, как сплочённая семья, – однако, как и полагает всякому селу или деревне, народ, в частности старушки, были очень верующими, но не только в Господа, а ещё и в мистику с приметами. Историй о том, как здесь кто-то видел ведьминский шабаш или чёрта – я знаю миллион ещё лет с четырех. Конечно, мой маленький, тогда ещё неокрепший ум принимал всё за чистую монету, а воображение, в сговоре с умом, постоянно дорисовывало мне всякую нечисть. Кроме того, тогдашние местные, ныне покойный жители сами порой слагали легенды или сказки на ночь. Одна из таких сказок пугала меня в то время до мозга костей, именно поэтому я сюда и приехал! – многозначительно улыбнувшись, Коля незаметно качнул головой, и запись остановилась. Стоявший за камерой утомленный брюнет вздохнул. – Жарень… – простонал синеглазый, оттягивая ворот чёрной футболки. – Хоть помирай, честное слово!.. Его обыкновенно бледные щёки алели, как при простуде, а высокий лоб, перенявши идею сменить цвет, покрывался испариной. Волосы сбивались прядями и становились чернее обычного, из-за чего напоминали мокрую швабру. Патлы его, как будто засасывали в себя весь попадающий свет. – Ну конечно, Федя! Ты б ещё шубу на себя нацепил! – отозвался Коля – Говорил я тебе, легче одеваться надо. Даже мне жарковато становится. Черноволосый только недовольно цокнул, снимая с себя кофту и повязывая её на пояс. Она оголила его тонкие, костлявые, точно при анорексии, бледные руки. Паучьи пальцы нашли своё место в карманах джинсов, позеленевших в коленях. Полуденное солнце всё стремительнее и яростнее норовило стукнуть Колину ничем не покрытую голову, но завешанную ручейками вьющихся прядей. Из-за солнца, в золотых лучах его коса чем-то напоминала огромный пшеничный колос, беззаботно резвящийся на лёгком ветру. Обнажённые колени, исписанные розовыми царапинами и сиреневыми синяками, ласкались высокой травой, посреди которой он стоял. Мучаясь со штативом, блондин наконец смог сложить и запихнуть его в походный бордовый рюкзак, отчего вырвался облегчённый стон. Осталось пересечь поле и не нарваться на клещей (по Колиному опыту, защитным баллончикам сильно доверять не стоит, хотя под гнётом Фёдора они всё же заранее опрыскались) Подгоняемые холодеющим ветром и оседающим солнцем, они утомлённо шагал по узкой тропинке вдоль реки. Федин взгляд уныло скользил по стекольной речной груди, а вот Колин был в прошлом. Вдалеке размыто возникали крыши насупившихся хат. Сколько Гоголь здесь не был?.. Восемь лет, кажется. С момента переезда в Санкт-Петербург, в двенадцать лет, Коля не был тут ни разу, в отличии от Сорочинц, которые цепко засели в памяти и которым он посвятил не одно школьное сочинение. Выйдя на асфальтированную дорогу, не проронив ни слова, и глядя на пока что редкие дома с красными крышами, среди которых затесались немолодые хаты, Коля ощутил себя ребёнком, словно впал в сон. Ничего почти не изменилось, разве что залатали громадную дырень в асфальте, которую постоянно поносил его отец, Василий Афанасьевич, когда они всей семьей отправлялись в город. С каждым метром дома всё сгущались, и асфальт терялся под покровом зелёной щетины. А ноги друзей терялись в хрусте колен и боли потёртых стоп. За всё то время, что они шли, Достоевский успел нацепить наушники и несколько раз озвучить, что если они не отдохнут, то он передо́хнет упадёт в обморок, и это будет на Колиной совести. Было решено устроить привал. Уже будучи в самом центре села, прищурившийся зелёный глаз Гоголя лёг на забегаловку, куда парни тотчас же взяли курс. Память белокосого о кафе веяла борщом и пахучей клеёнкой. Туда он ходил исключительно по праздникам или на свидания – единичный случай. Вообще, Коле казалось, что девочки его брезгали, что на ту пору было более, чем вероятно. Подростковая неуверенность, застенчивость (особенно в отношении противоположного пола), неопрятность, замечания в дневнике красной ручкой и шутовское поведение делали свое дело. Для Фёдора всё, что он видит, было в новинку, начиная от самой Украины и села. Несмотря на белеющие пятна в глазах и мозоли на ногах, он не пожалел, что согласился поехать. После Колиных мистических историй о ведьмах и чертях, будто взятых с Интернета, разглагольствований о детстве и культуре Федя попросту не мог отказаться. Умеет Гоголь влюблять! Зайдя внутрь, Коля ахнул – всё поменялось до неузнаваемости, встало с головы на ноги. Теперь это не та харчевня, где с утра до нового рассвета старики хлестали горилку – хотя, ладно, это константа. Но теперь, это явно не то по-дешёвому элитное местечно на всё село. Теперь, это настоящее отражение украинского колорита: подсолнухи и калина, намалёванные на белых стенах, в одну из которых вросла декоративная печь, букетики трав и чеснока, свисающие с барной стойки, керамические кувшины, каждый из которых возглавлял свой дубовый стол, а самое главное – запах, пряный и домашний. Фёдор, на удивлении, разделил немой восторг Николай и с приоткрытым ртом таращился на всё, что только заденет глаз, даже на людей, на мужиков и женщину в платке, стоявшую за барной стойкой. Да, Достоевский знаком с традициями Украины, архитектурой, кухней, нарядами и прочими вещами, однако, созерцая это вживую, всё в голове точно затмевается. Картинки в интернете ни за что не сравнились бы с реальностью, в которой он сейчас находится. – Красота!.. – протягивает брюнет, пялясь на Николая, как ребёнок. – Ха! Я же говорил, что тебе тут понравится, – Коля усмехнулся, и парни потопали к пустующему столику у стены. Оба парня одновременно эпично рухнули на деревянный стулья. Из Феди вырвался сладкий вздох и довольная улыбка, когда он вытянул ноги и откинулся на спинку стула. Коля усаживает рюкзак на соседний стул и тоже решает расслабиться. – Я бы тут до завтра просидел – бормочет Федя, слепо шаря рукой в почтальонке. Оттуда он выудил старенький Ксиоми и повербанк. – Я бы тоже, Федь, да только долг зовёт, – Откинувшись на спинку стула и свесив косу к полу, пальцы заклацали по кнопочкам камеры, просматривая снятый материал. Все-таки снимать посреди поля при солнцепёке в полукилометре от села было не лучшей идеей. Его голос сплетался с ветром, улыбка казалась какой-то кривой, а глаза сильно щурились. Коля недовольно поджал губы, перематывая запись. М-да…лучше бы прихватил с собой ребят, Ваню и Сашу, они ведь и сами порывались ехать, и были бы тогда сейчас у Николая хорошие операторы. Наличие Феди под рукой – это, конечно, тоже хорошо, да только он мало смыслит в операторской съемке. В какой-то момент, краем глаза Николай заметил мужчину, который, как показалось парню, пристально за ним наблюдал. Светлоголовый не придал этому значение – жителю Украинской глубинки непривычно видеть длинноволосых блондинов с камерой и громоздким рюкзаком. Но на Федю этот господин вроде бы не смотрит, да даже если бы смотрел, Достоевского навряд ли бы это взволновало. Вот он сейчас сидит, уткнувшись в свой телефончик, и внимание ни на кого не обращает. Коля вздыхает. Он не придавал значение тому мужчине, пока не стал чувствовать на себе прожигающий неотрывный взгляд во всей красе. Тогда-то юноша собрался с духом и как глянул на мужика! – Артемій Пилипович?!– подорвался Коля, корпусом поворачиваясь к толстому мужичку с добродушной физиономией. Федя аж вздрогнул от этого и недоуменно посмотрел на Колю, а потом на мужчину. – Миколка, як ти підріс! то-то я тебе не відразу впізнав! сидів і думав: ти чи не ти! – захрюкал мужчина, закидываясь стопкой горилки – Ну, як ти? Як мама з татом, як сестри? Іди хоч сюди, обійму! Коля на радостях подпрыгнул с места и спустя один шаг уже пребывал в крепких объятиях мужчины, изрядно пахнущего алкоголем. В этот момент черноволосый ощутил себя как-то уж очень неловко и спрятался в телефоне, делая вид, что ничего не происходит. – Та ми-то все нормально, Артемій Пилипович, а ви самі як? – Ех, живу як завжди жив, хіба що до чарки став частіше вдаватися – вздохнул Артемий Филиппович, выпуская парня их плена рук – Миколка, а ти чого сюди приїхав? Від тебе ні слуху ні духу - і туб бац! Ти! – Так я приїхав рідні місця побачити, і я, до того ж, канал на Ютубі веду, хотів околиці зняти, до церкви сходити – горделиво улыбнулся Коля. – Ну ти даєш, молодець! Такий дорослий став... – мужчина покачал голой – Церква-це справа хороша, але ми її закрили на деякий час – хочемо трохи відремонтувати. Але спеціально тобі я можу від неї ключ дати, а то не дарма ж приїхав. Ми ремонт поки що не почали, так що не бійся, на голову тобінічого не впаде. – Ви мене прям виручили, Артемій Пилипович! – Коля засиял, когда епископ забренчал по карманам, вынимая связку ключей и отцепляя один из них. – Микола, ти парубок розумний і надійний, так що по церкві не шастай і ключ не втрать, а то по вухах надаю, – пригрозил Артемий Филиппович – ключ мені додому завтра занесеш, якщо мене не буде, то дружині моїй віддаси. Ти ж пам'ятаєш, де я живу, або забув вже? – Ну що ви, Артемій Пилипович! Я Сорочинці як свої п'ять пальців знаю! – Юноша взмахнул пятернёй – А ключ в моїх руках, краще, ніж в сейфі зберігатися буде! – Ну, бог з тобою, Іди, поспішай, поки не стемніло, – криво усмехнулся епископ, вручая ему ключ, и быстро бросил вдогонку: електрики там немає! – Окей, спасибі вам, Артемій Пилипович! – Коля выхватил ключ, схватил камеру со стола, взвалил рюкзак на спину, махнул Фёдору – До завтра! – и поскакал на выход. Достоевский, чуть ли не бегом потопал за ним, держа в одной руке повербанк с проводом, натянутым к телефону. – Коля! Погоди! – запыхавшись, проскрипел Федя, как только они оказались на улице – Это что сейчас было? Что это за мужик? Что он тебе дал? Ты же знаешь, я не понимаю по-украински. – Ох, как много вопросов, мой дорогой друг! – театрально воскликнул Коля и взмахнул ладонью с ключиком – Это епископ местный, церковью заведует, Артемием Филипповичем зовут. Человек он не самый честный, но это неважно! Я его с детства знаю, и он меня сейчас узнал. Короче, наплёл я ему, что типа приехал сюда родные края повидать и в церковь сходить, а церковь, оказывается, на ремонте сейчас, но он ещё не начался. А Артемий такой типа: «Ну, дам я тебе ключ от церкви, не зря же приехал.» – и всё такое, представляешь?! – если по правде, то Коля при своём длинном языке не уточнил пару деталей, касательно посещения храма, что значительно пошло только на руку. Да, он идёт туда не для того, чтобы помолиться, но об этом епископу не обязательно знать. Единственное, что на грамм расстроило Гоголя – это то, что они с Федей забыл перекусить, благо Достоевский додумался взять из дома провизию. – Злиться мне на тебя или радоваться?.. – синеглазый покачал головой – Епископу наврал, ключ его забрал, а он, небось, и не подозревает ни о чём. И мы сейчас с тобой пойдём в церковь богохульствовать. – Да этот епископ сам кому хочешь наврёт! И вообще, я не то, чтобы наврал…я просто утаил некоторые детали. Я-то и вправду думал помолиться немного, – трещал Коля, сжимая лямки рюкзака, когда они брели по мостовой. – И зачем я согласился?.. – всё вздыхал Федя, поспевая за взъерошенным другом и проклиная очередную боль в ногах. Ребята уселись на широкою дощатую лавочку. Коля что-то бубнил о предстоящих съемках и параллельно с этим достал сценарий, бегло проскальзывая по строчкам и внося некоторые корректировки, мигом их заучивая. Федя жевал черничную булочку, купленную на вокзале, и мельком поглядывал в Колину писанину. А тот всю писал и писал, делал какие-то пометки. Достоевскому не было важно, что он там писал, его внимание приковали пальцы, ловко вертящие карандаш и напрягающиеся во время письма. Завораживает. До него дошло не сразу, что Гоголь вперил в него свою гетерохромию и, кажется, чего-то сказанул. Федя растеряно перевёл взгляд с замеревших кистей на замеревшие глаза, ждущие ответа. – Ч-чего? – случайно заикнувшись, за что он себя сразу внутренне наругал, переспросил Федя. – Дай куснуть, говорю, – смущённо улыбнулся светловолосый и кивнул на булочку, которую сжимали длинные фаланги Фёдора – проголодался до чёртиков. – А… – Черноволосый быстро спохватился и тотчас же булка была у розовых губ, – черничная – добавляет парень уже поле того, как эти розовые губы распахнулись и действовать стали беленькие зубы, все прямые, как под копирку, одним махом оттяпавшие едва ли не половину. – Впахибо! – на блокнот со сценарием осыпались крошки из счастливого набитого Колиного рта, непрерывно перемалывающего пищу. Фёдор не мог не улыбнуться, он даже позволил себе прыснуть в кулак, наблюдая за попытками товарища ещё что-то выговорить. – Когда я ем, я глух и нем – тебе такого никогда не говорили? – Гоголь уже дожевывал пищу, стряхивая с себя и с блокнота крошки. Федя был уверен, что услышал чёткое «зануда», тому подтверждением стало закатывание глаз. – Нужно поторопиться, Федь, до ночи ещё не так много осталось – вдруг начал блондин, опять утыкаясь в блокнот. Достоевский угукнул и смял фантик от булочки, отправляя его в урну. Оставшийся хлеб он поднёс ко рту Николая, а тот, даже не оторвавшись от записей, бессовестно схапал всю, чуть не украв с нею пальцы Фёдора. В предвкушение эксклюзивного контента, Гоголь кидает блокнот на дно рюкзака и с грехом напополам умещает туда и штатив, подготавливает на этот раз камеру айфона, специально купленного для съёмок. А небо становится всё румянее и румянее. Ну-с, кажется, всё готово. Ребята поднялись с насиженных мест. Фёдор отошёл подальше, чтобы не попасть в обозрение. Вздохнул, он кивнул блондину. Собравшись с мыслями и натянув лыбу, Коля начинаем съемку: – Речь пойдёт о Великом и Ужасном существе славянской демонологии, о том, кого в мои времена боялись все здешние дети, о сыне Рода, создателя всего живого на земле, и имя которому Вий. Информации об этом существе с интернете есть много: по одной версии, он сущее зло, по второй версии, он справедливый судья, по третьей – миролюбивец, не нарушающий гармонию этого мира. По словам местных старух, он тот, кого лучше не встречать никогда. Именно от этого мнения я буду отталкиваться. Согласно их сказкам, это существо может появиться либо на кладбище, либо в пустой церкви, куда я сейчас и направляюсь. Важно, чтобы это происходило в полночь, особенно хорошо, если это полнолуние. И мне как раз удалось подыскать такое время! – Коля шёл и довольно громко разглагольствовал, отчего почти каждый брошенный на него взгляд местных был пренебрежительным. Многих из встреченных Коля знал, но не многие из встреченных узнавали Колю. – До полночи мне осталось ни много ни мало – четыре часа, но для вас, друзья, это займет считанные секунды. На такой ноте Гоголь закончил запись и спрятал телефон в карман. Федя быстро примкнул к Гоголю, и ребята зашаги под розовым небом, болтая и смеясь о всякой ерунде. Путь к церкви не близок, однако тих и спокоен. Людей и так на улице не густо было, а теперь и вовсе все испарились. Наблюдая за увесистыми кудрями ив, резвящимися на мелководье реки Псел, рассматривая нагнувшиеся от тяжести плодов яблони и груши, Коля терял себя, своё утомленное тело и свой неспокойный разум, будто растворяясь в атмосфере и становясь одним целым с родным селом. Они идут душа в душу, щебечут, как птицы, и понимают, что этот день войдет в копилку счастливых воспоминаний. И Фёдором ни о чём не пожалеет, даже когда по приезде домой обнаружит отклеивающуюся подошву Найков.

***

– Федь, а давай искупаемся! – бездумно воскликнул Коля, когда они забрели в коридор тонких стволов и зелёного обвеса, касающегося их макушек и скрывающего водный островок, обособившийся от реки. – Коль, дурак совсем, что ли? Смеркается уже, вода, небось, прохладная, – насупился Фёдора, проглядывая сквозь бурьян – ты же знаешь, мне заболеть на раз-два. – Да ладно тебе, Федь, всего на минутку! – Коля, преисполненный энтузиазмом, опленил плечо товарища ладонью, и вдобавок уместил на него свой подбородок. – Я не брал с собой ничего для купания, а в трусах плавать я отказываюсь – Брюнет мотнул головой, пренебрежительно глянул на водоем. – Я тоже ничего с собой не брал, и в трусах у меня тоже отсутствует желание плавать – Коля говорил тихо, но хитрица в его голосе отчётливо мелькала. – Хм? – Настороженно окинув взглядом друга, Фёдор оробел и зарумянился – Ты предлагаешь, чтобы мы?.. Николай сщурил ухмыляющиеся глаза и губы изогнул в плавную дугу, кивнул. – Коля, нет. – твёрдо, однако с плохо скрываемой неуверенностью, протестуя, отвернулся бледнокожий, отчаянно пытаясь скрыть щёки, поалея неба на закате. – Ну ты чего, Федя? Людей боишься? –потрясённый отказом Коля недоуменно воскликнул и подскочил к другу – Ты не бойся, здесь вообще почти никто не ходит! Если боишься, что кто-то подглядывать будет, то не бойся, ты тут ни кому не сдался! – растерянно тароторит парень. – Ну спасибо, друг – Фёдор мрачно хмыкнул. – Коль, ты знал, что в таких местах – он кивнул на пруд – можно запросто подхватить кишечную палочку или грибок? Белокосый негодующие цокнул и мигом попасмурнел. – Ладно. Я не буду тебя заставлять – голос Николая похолодел. Парень молча обогнул брюнета и вновь оказался на тропинке, по которой они шли. Встряхнул рюкзак и сделал шаг, как его слух поглотил раздраженный полустон. – Какой же ты всё-таки манипулятивный – почтальонка глухо ударяется о землю, переваливается с одного бока на другой. Не прошло и секунды, как она скрывается под плотной тканью кофты. Коля обернулся. Видок у Фёдора был смущенный и даже возмущённый, отчего блондин сам немного смутился, ловя себя на мысли, что глаз его самовольно исследует порозовевшее нахмуренное лицо с густыми бровями и тщательно обкусанными винными губами. – Ну? – подтолкнул его парня, и Гоголь, опомнившись, всплеснул руками, воздерживаясь от того, чтобы не броситься на этот скелет с объятиями. – Ох, Федя, а я, вот, всегда знал, что ты самый лучший! – тон, что меньше минуты назад морозил кожу, стал тёплым, как солнце в августе Наземь мчатся рюкзак и кроссовки, сброшенные на лету. За ними катапультируется футболка, улетая в жерло шиповника. Коля, бесстыдник, лыбится так до раздражения беззаботно, словно кожа его, с головы до пят расцелованная родинками, а на ногах искалеченная синяками да царапинами, – вторая одежда, а скелет, высокий и сильный, всего только манекен для её поддержания. Двигатается раскрепощенно и естественно, путаясь ступнями в шортах, позже отпинывая их в кусты, по соседству с футболкой. А Федя смотрит на это и невмоготу отвести глаз. Сам начинает действовать робко, отвернувшись от Гоголя, оголяя бумеранги рёбер и гребни позвоночника, сквозящие скзовь бледную кожу, чем-то минутами напоминавшую чешую мертвой аквариумной рыбки или шкурку мертвого новорожденного хомячка с тоненькими косточками. Затем джины опадают с бёдер, сдавая на обозрения тонкие мужские ноги. Не успел Федя и обернуться, как послышался всплеск воды и холодные капли окатили его спину. Он резко оглянулся и распахнул рот. По пояс в пруду, полностью голый и частично скрываемый шелестящими от ветерка ветвями, замер Николай, видимо, привыкая к воде и возбужденно что-то бубня о её температуре. Достоевский молчаливо наблюдал за тем, как парень потихоньку продвигался всё дальше и дальше, и даже готов был поклясться, что испытал те же мурашки, что сейчас носились по Николаеву телу. Вода Коле сделалась по шею и только тогда, обернувшись к берегу, он встретился с восхищёнными глазами, рефлекторно опустившимися вниз. Достоевский покраснел. – Федь, давай быстрее! – весело завопил блондин, взмахнув рукой из-под воды, благо, капли не достигли своей цели, и впитались в землю на берегу. – Сейчас! – буркнул Федя и взялся за резинку трусов, стараясь пересилить своё смущение, дёрнул вниз, оголив тощие и пребледные ягодицы. Он чувствовал прожигающий взгляд Коли и знал, что тот откровенно на него пялится и даже скрыть того факта не попытается, и потому оборачивается. Скорчив гримасу безразличия, он шагнул к воде, обмакивая в ней стопу и тут же морщась от этой бодрящей свежести. – Давай, Федь, не бойся! Вода тёплая! – в пару широких гребков светлоголовый оказался в метре от Фёдора, отчёго осталось скрытым только то, что было ниже ягодиц. Коля плескался водой, окатывая горемычного друга полками мурашек. Тот, обнявши себя и стиснув две линии зубов, старался потихоньку погружаться в пучину товарищеской обители, а также старался смотреть только в лицо этого самого товарища, до момента пока этот же самый товарищ не схватил его нагло за предплечье и не дёрнул его резко на себя так, что Фёдор не успел скоординироваться и упал прямиком в товарищеские объятия. – Сука, холодно! – завопил Фёдор, едва не выпрыгивая из воды, как ошпаренный, широко выпучив глаза, благо, или к несчастью, друг не дал ему так просто уйти. – Тише, тише, Федь, сейчас привыкнешь и станет хорошо – Коля с трудом сдерживал смех и Федину руку, безнадежно пытающуюся выбраться, пока та не сделалось и не ослабла. – Совсем долбоёб, что ли?! – выдавил Фёдор, в то время как его длинные мокрые чёрные пряди змеями развивались по воде. – Да ты чего, Федь? – улыбка ныне не была такой уверенной. Коля разжал ладонь, освобождая брюнета. – Да ничего, блять! – он сжал кулаки, гневно рассекая ими под водой и в них же с трудом сдерживая всё, что хотелось высказать. – Всё ещё холодно? – уже несколько обеспокоенно предположил Гоголь и коснулся кончиками пальцев ледяного костлявого плеча – Ой, и вправду, холодно. Алые от холода щёки замаскировали жгучий румянец. Гоголь оказался не прав, то есть, прав, но только частично. Причина была немного, ну, или очень много в другом. Достоевский сжал губы и повторил последнее слово из уст Коли. – Если холодно, так я тебя согреваю, – Светлоголовый пробормотал это без задней мысли и также без задней мысли потянул свои клешни, готовясь прижать тело этого водяного к себе. Коля акнул и недоуменно выкатил глаза, когда длинные пальцы это предотвратили, словно сбили ядерные ракеты. Фёдор опустил голову и внезапно отплыл на полметра. – Федь, ты обиделся? – он в замешательстве двинулся к Достоевскому – Извини, я не думал, что ты так отреагируешь. – Нет...я...это... – брюнет судорожно пытался сгенерировать логичный ответ-оправдание. – это я от неожиданности...просто на эмоциях – Федя маленькими шажками по зыбучему дну продолжал отдаляться, а Коля наоборот, приближался. – Но почему ты убегаешь? Если я что-то не то сделал, ты только скажи, – блондин ускорялся всё стремительнее и стремительнее. В один момент, когда Фёдор опять начал что-то мямлить, Гоголь настиг его целиком и полностью, беря в охапку крепких рук и прижимаясь с оцепеневшему бледному телу. – Федь, не оби- – речь прервалась так же резко, как и началась. Гоголь в удивлении распахнул глаза, но Достоевского не отпустил – у тебя встал?..Федь, ты это...ну, мы же оба мужчины...он иногда может встать при таких обстоятельствах...резко ты в воду зашёл, выброс адреналина и всё, он стоит... Ты не смущайся, это естественно. – Коля, чувствуя бедром стояк, не решался отпустить друга. Фёдор стыдливо молчал, боясь пошевелиться. Опозориться так может не каждый. Паршивее всего то, что эрекции способствовало не резкое погружение в стужу, а Коля и его касания. – Это из-за тебя, – Фёдор лихорадочным шепотом окатил плечо парня, позабывшего его отпустить. Всё равно терять нечего. Внутри что-то йокнула и белокосый почувствовал что-то очень приятное, необузданное и тягучее в животе. – У тебя встал...на меня?.. – он недоверчиво спросил и наконец-таки отслонился, предсказая, что и к нему вот-вот нагрянет эрекция. Черноволосый кивнул, не находя в себе силы выдавить и слова. – Тогда, – тон Гоголя стал плавно согреваться и отвердевать. Касание перестали ощущаться дружескими. Тихонько опрокинув голову набок и прикрыв глаза, Коля мягко коснулся своими тёплыми губами его холодных – я помогу тебе с этим справиться. Фёдор отвечал на поцелуй неумело и сконфуженно, едва приоткрывая рот, щекотал и легонько посасывал нижнюю губу блондина. Гоголь оттолкнулся ото дна и приобнял Фёдоров торс, а Достоевский, поняв инициативу, расслабился, отпустил песок под ногами, позволяя утягивать себя в сторону раскинувшихся кустов и бурьянов, разросшихся по всей окружности пруда, сбоку от бережка, где они скинули одежду. Утопая в высокой траве, куда его бережно уложил светлокосый, и где наверняка полно клещей и прочих насекомых, Фёдор лежал пластом с безумно колотящимся сердцем. С кораллового облака прямо на вздымающуюся грудь брюнета свесилась влажная коса, а облако мгновением приняло лик Николая, нависшего сверху и тянущегося к истерзанным губам. Федя поддаётся сам и первым ловит уста Гоголя, сминая их своими и нежно касаясь ребром ладони пунцовой щеки, загоняя торчащие волосинки за ухо. Николай – будущий актер Большого тетра, и потому он считает своим непременным долгом расставлять автографы везде, где только вздумается. За неимением ручки, Коля использует губы, разрисовывая всего Фёдорами своими следами. Достоевский только подхватывает блондинистую косу, сжимает её, тянет и наматывает на узкую ладонь, когда Гоголь опускается до неприличия низко и принимается за плотское достоинство парня. Фёдор выгибает спину и протяжно стонет имя парня, натягиваю косу и цепляясь за молодую траву с засыпающими одуванчиками, когда Николаевы хитрые уста играют с членом: посасывают, полизывают, между делом причмокивают и вздыхают. И в один момент Фёдор не выдерживает. На глазах наворачиваются слезинки и шепчет он что-то невнятное. А Гоголь не отрывается и после сказанных слов только ускоряется. Достоевский сжимает светлые волосы на макушке и толкается тому в рот, изливая семя, которое Коля проглотил сразу же и сам финишировал следом. – Ты хорошо поработал, – светловолосый выглядит довольным, прямо как кот, мягко поглаживает живот и бёдра Фёдора. А Достоевский лежит, точно вросши в землю, красный и запыхавшийся. – Прости, я не должен был заканчивать… – только начал юноша, как Николай его перебил, пригладив тёмные волосы и ласково улыбнувшись. – Федя, не думай об этом сейчас, – пальцы плавно скользили по белоснежной груди, очерчивая рёбра – расслабься отдохни, и продолжим идти туда, куда шли. Если ты хочешь, мы сделаем вид, словно этого не было. – Нет! – Достоевский резким движением поднялся на локтях – Нет, Коля, я не буду делать вид, словно ничего не произошло, – голос звучал твёрдо, а брови решительно нахмурились. – я хочу разобраться со всем прямо сейчас. – С чем – со всем? – Коля вздохнул и подпёр ладонью подбородок. – Со всем тем…что сейчас было, – Фёдор настроен серьёзно – Николая это радовало и одновременно расстраивало. Достоевский накрыл своей ладонь кисть Николая и как-то жалостливо глядел прямо в глаза, не отводя взгляд и едва моргая. – Сейчас у нас с тобой был секс. Я сделал тебе минет, – Гоголь произнес это прямо и уверенно, но по зрачкам колесило напряжение. При упоминании минета Федя чуток покраснел и опустил глаза. – Друзья так обычно не делают, – шепчет Фёдор, пряча взгляд в траве. – Друзья и не целуются обычно, – подхватил Гоголь, наклонившись, мельком касается тонких губ, а тонкие губы – его, пухлых. – Получается, мы больше не друзья? Или мы теперь какие-то особенные друзья? – Достоевский чуть-чуть приподнимает уголки губ, заставляет Гоголь задуматься. – Давай оставим этот вопрос открытым? – Николай задумчиво хмурится – Я понимаю, к чему ты клонишь, но я не до конца разобрался в своих чувствах. – он вздыхает и потихоньку поднимается с земли. – Вот-вот стемнеет, Федь. Пойдём? Фёдор соглашается молчаливым, понурым кивком. Гоголь следует за ним. И они единым молчанием начинают пробираться через бурьян вдоль пруда, чтобы добраться до скинутых наскоро вещей. Обмундировались они так же быстро, как и разделись. Однако обувь они пока что решили не мучить босыми стопами, облипшими травой. – Вот блин… – прошептал Коля, взвалил на плечи рюкзак и глянув на время в телефоне. – М? – Федя оглянулся на друга, завязывая рукава кофты вокруг пояса и пряча волосы за ушами. – Чуть больше двух часов осталось, а нам ещё нужно пару фрагментов снять и к ритуалу подготовиться. – Коля перечисляет, прикидывая в голове, сколько это займёт времени. – Нам поторопиться надо. Ответом послужил усталый вздох. – Мг, надо. –пробурчал Фёдор – На купание я больше соглашаться не буду, уж извини. Коля только пожал плечами и неоднозначно кивнул: – Ну, пойдём? – Пойдём.

***

Оставшаяся дорога к церкви не была такой лёгкой и умиротворённой, как прежде. И слов в ней было не так много. И небо поныне было не таким румяным. Само окружающее уже не так волновало. Ботинки они всё же через некоторое время нацепили. Ребята думали о своём. Звонкие голоса детей и лаянье собак из редких хат, встречающихся на пути, даже не бросались во внимание, только сливались с внешним шумом, где-то в приклонившихся кудрях ив и берёз. Друзья из транса вышли только тогда, когда солнце спряталось за изумрудные купола и белокаменные стены Спасо-Преображенской церкви, в которой когда-то крестили Николая. Она такая же, какой была восемь лет назад – ничуть не изменилась. Может, только цвет куполов немного побледнел, но сейчас, в увядающих лучах, этого совсем не видно. – Пришли! – восторженно объявил Николай. Глаза его загорелись и стали по пять копеек. А в Феде проснулся интерес. С приоткрытым ртом он приблизился к Коле и уставился туда же, куда и парень. Гоголь сразу двинулся вперёд, пересекая ворота церкви, но перед этим отпер их ключом и перекрестился. Федя сделал то же самое и уже собирался ринуться к самому зданию, как Коля дёрнул его за локоть, указывая куда-то вбок. – Погнали туда залезем! – Достоевский пригляделся. Среди зарослей, стоявших на посту вдоль боковой части забора, выглядывал стройный одинокий крест, водружённый на треугольный козырёк притаившейся смотровой вышки. Видно её было плохо. Особенно сейчас, в сумерках. Федя посмотрел в сторону – оценивает идею. Это опасно. Это глупо. Одним словом – авантюрно. И в этом был весь Николай. А где Николай – там и Фёдор. – Ну, Федь? Давай! Я всегда туда забраться хотел, а тут такой шанс выпал! Ты представь, какой нам вид откроется… – Коля воодушевился, уже представляя, как будет опираться на перила высотой метров десять, а ветер будет обдувать лицо – Не знаю. – Фёдор недоверчиво оглянул строение и нахмурился – Эта Бастилия выглядит так, будто вот-вот рухнет. – Да она ещё до моего рождения была построена! – гордо заявил Коля, намереваясь внушить спокойствие о надежности конструкции. – Ещё лучше… – тихонько вздохнул Достоевский и устало посмотрел на Гоголя – Ладно, пойдем. Но, если мы умрём, виноват будешь ты. Прямо сейчас, откровенно говоря, Федя был бы не прочь умереть. Но об этом он умолчит. – Договорились! – во все тридцать два засветился светлоголовый и, едва Фёдор успел моргнуть, оказался прямо возле смотровой вышки. Фёдору оставалось только поплестись следом, в то время как Коля своими глазками уже изучал строение. Вблизи эта штука казалась ещё коварнее. По крайней мере, так казалось Достоевскому, который скрестил руки на груди и наблюдал за тем, как товарищ, что-то бубня себе под нос, принялся покорять вышку. – Смотри, не навернись, – покачал он чёрными волосами и съёжился от внезапного порыва ветра. В дело пошла кофта, до того обмотанная вокруг пояса. Он спрятал рукав в руках и сжался, немного обеспокоенно уставившись на Гоголя. Взойдя на платформу высотой в полшага, Коля схватился за перила и сразу отдернул руку, жалостливо осматривая её, – пять заноз, бинго! Ну и бог с ними, с занозами. Юноша повторил попытку, но на этот раз более нежно, деликатно, обхватывая неотесанное дерево только кончиками пальцев. Он осторожно нажал ногой на ступеньку – отклика не последовало. Затем он на неё встал, и уже собрался покорять вершину, как вдруг доски болезненно застонали, но, благо, не захрустели. Тем не менее, Гоголю пришлось сдать назад. – Ух, страшновато! – Голос у Колю был возбуждённый, отчего Федя только поджал губы. С ежесекундными проклятиями лестницы и демонстрированием своего вокабуляра, Коля, облившийся седьмым потом, наконец оказался на самой вершине. С вышки Федя казался крохотным пятнышком на тёмной траве, оттого таким милым, недовольным, накрывшимся капюшоном. – Ну и видок здесь!.. – восхищённо пробормотал светловласый, оглядывая округу – Федь, давай ко мне! – крикнул он другу, перегибаясь корпусом через бортик. Тишь. Ни души, кроме взлохмаченных друзей и притаившихся в траве сверчков, ожидающих своего часа. Вечер сжимал небо в своих прохладных объятиях, не оставляя и проблеска ото дня, кроме половинки разгорячённого солнца. Клонящий в сон ветер шалил с волосами и целовал румяные щёки юноши сверху. А тот только покачивал головой, полностью отдаваясь убаюкивающей прохладе. – А она точно выдержит нас двоих? – Фёдор уже был одной ногой на первой ступеньке. – Выдержит, выдержит, куда она денется-то? – усмехается Коля под новоявленные скрипы досок от второго, но более тощего тела, взбирающегося ввысь. Тут и тёмная макушка показалась, а за ней и бледно-нервновное лицо с широко распахнутыми глазами. – Никогда больше сюда не полезу…– прошипел черноволосый и укутался в кофту, только ступив на помост. С виду – вышка не большая, но как посмотришь сверху вниз – хочется вцепиться во что-нибудь и выколоть себе глаза, чтобы лишний раз не думать о том, где находишься. В данный момент Федя смог осуществить только первую часть и прижаться спиной к ограждению. Нет, высоты он не боялся. Это так, чисто инстинктивно. Твердил он про себя, путаясь в мыслях, в попытках отвлечься. Лёгким касанием к плечу Коля вынудил обратить на себя внимание. Достоевский оторвал глаза от пола и посмотрел перед собой: Колино порозовевшее лицо, неряшливая чёлка, глуповатая улыбка, коса, съехавшая на плечо, а позади то, что осталось от былого солнце. Достоевский чувствует, как краснеет. А потом смотрит чуть вниз, на протянутую Гоголем руку. Тот, видимо, терпеливо ждёт, когда Федя, словно дама на балу, вложит свою ладонь в его. Фёдор делает это робко и мгновенно получает отклик, чувствуя, как друг сжимает его ладонь и тянет на себя. – Только посмотри, какая красота, – Коля по-собственнически приобнимает Федю за плечо и подводит к бортику, за которым простилается вечерняя прохлада, обдувающая поле и единственную безжизненно замеревшую хату, где живёт епископ. Этот пьяницы наверняка по-прежнему ошивается в баре. С закатом пришёл туман, но забрал солнце. Вот и наступил конец дня Божьего. Теперь смутная дымка опыляла щетинистую землю. Засимфонировали сверчки и зашумели яблони, подначенные ветром. Церковь, точно обособилась от всего и стала отдельным миром, которым руководствовалась луна, неторопливо входящая в свою колею. Чёрный волос путался с белым. Они стояли, прижавшись друг к другу и вслушивались в тишину, изредка разбавляемую собачьим воем. На сосну, стоявшую близ церкви, примостился филин, насупился и ухукнул. Это и отвлекло товарищей от любования окрестностями. – Какой огромный! – вполголоса пробормотал Достоевский, выискивания птицу среди пушистых ветвей. – Ага. Их тут полно таких огромных. – Коля усмехается, чуть заметно приживает к себе Фёдора, пальцами надавливая на его предплечье. Кости даже через кофту чувствуются. М… Гоголю это не нравится. Но Федя, сколько его помнит блондин, всегда таким был. Коля полез в карман. Оттуда он мигом выклешнил телефон, глянул на время и ужаснула. – Федя! Мы можем не успеть – полтора часа осталось! – завопил Гоголь, пряча телефон обратно в карман и начав рыться в рюкзаке, доставая принадлежности для съемки. – Так, Федь, ты сначала прячешься, ну, когда я рассказывать буду, что тут и как, а потом позову тебя, и ты выйдешь. Окей? – бухтит Гоголь, криво-косо устанавливая штатив, а на него камеру. – Окей, окей – Достоевский кивает и сует Гоголю блокнот со сценарием, пока тот копошится в оборудовании. А сам отходит в сторону, чтобы не попасть в объектив раньше времени. – Ну, я пошёл! – волосы у Коли разыгрались: чёлка атакует глаза, а из косы выбиваются волосинки. Щёки у парня теперь алые, как яблоки. На лбу проглядывается испарина. – Давай, блогер, – хмыкнул Фёдор и улыбнулся, облокотившись о бортик. Коля как-то весело и в то же время печально поглядел на Федю. Но улыбка сию секунду стала фирменной. И Гоголь начал: – Итак, я стою на смотровой вышке, а позади меня вы можете видеть Спасо-Преображенскую церковь. Она была построена гетманом Даниилом Апостолом в начале восемнадцатого века, в ней Даниил и был похоронен. Жутковато, не так ли? – ответом послужила колыхнувшаяся от ветра листва берёзы – До полуночи у меня остаётся немного более одного часа. Как видите, за время того, как я добирался сюда, успело стемнеть. Честно говоря, я скептично к этому всему отношусь, но тем не менее мне становится как-то не по себе. – Коля поёжился, мельком обратив взор к крестам на куполах – Друзья, забыл уточнить важную деталь, что церковь сейчас абсолютно безлюдна. Выбрал я её не спроста – во-первых, она тут в единичном экземпляре, во-вторых, именно в ней кто-то заставал чертовщину. – лицо Николая подверглось нападку ветра, вдруг сделавшегося. – Даже не кто-то, а Хома Брут. Он был философом и, если так можно выразиться, – Коля усмехается –экзорцистом, выходец из бурсы. По здешним легендам Хома насолил одной местной панночке-ведьме. Точнее, он её избил, после чего она сразу же умерла, как только доковыляла до дома. Буквально на следующий день философу пришёл запрос от некоего богатого сотника, чтобы Хома на протяжение трёх дней читал молитвы и отходную для его дочери, находящейся при смерти. Ну, собрался он, значит, и поехал. А по приезде, когда оказался лицом к лицу с гробом, Хома обнаружил в нём ту самую панночку-ведьму. Парень отказаться от работы не сумел и сбежать, как говорили бабушки, возможности не предоставлялось. Уже в первую ночь молитв стали происходить чудеса, мол, панночка встала из гроба и бродила по церкви с вытянутыми руками. – ветви зашуршали – это увесистое тело филина взлетело ввысь и пронеслось за Николаевой спиной. – Хому спас нарисованный мелом круг на полу церкви. На второй день всё повторилось, только масштаб был чуть крупнее. Неведомые силы колотились в церковные окна и царапали железные рамы. Тогда, по утру, его нашли едва живым. А вот на третий день панночка позвала Вия. На него смотреть было нельзя, но Хома посмотрел. Утром его нашли мёртвым. – Гоголь на пару секунд приостановился. – Такая вот история. Повторюсь, отношусь я к этому скептично, но это не значит, что мне не жутко! Один бы я навряд-ли осмелился на такой эксперимент, именно поэтому со мной сейчас мной дражайший друг и помощник! Федя, прошу в студию! Коля отходит чуть в сторону и ловит запястье Достоевского, тянет на себя так, что Федя почти что вваливается в кадр. С закисшей миной он выпрямляется и косится Гоголя, когда тот продолжает говорить: – Мы с Федей проштудировали весь интернет в поисках наиболее правдоподобного вызова и нашли его! Для него нужен нож, три горсти чернозема, порох, спички, белое вино или водка, железная чаша и ещё кое-что… Падаль. Это и заставило нас выбрать именно такой способ призыва. – внезапно Коля почувствовал толчок локтем – Ах. Ребята, заранее вам говорю, что мы никакие не садисты, и мы не мучаем и не убиваем животных. Нет! Нас самих это отпугнуло, и мы долго соображали, как бы это обойти. И придумали! Настал Федин черёд говорить: – Мы поехали на птицеферму. У Коли там работает знакомый. В общем, мы выпросили цыплёнка, у которого с самого начала не было шансов на дальнейшую жизнь… – голос стал звучать грустно – Но мы заботились о нём до самой его смерти. Он умер ещё в поезде, как только мы отправились. За то короткое время он успел стать для на сыном. Коля даже всплакнул в его жёлтую не дышащую грудку- – Это была скупая мужская слеза! – перебил его Коля, вспоминая, как чуть не устроил истерику в поезде. Феде его даже успокаивать пришлось. – Да-да, я прошу прощения, Коля пустил скупую мужскую слезу, – Достоевский закатил глаза, но исправился, выдержал паузу. – Таким образом, у нас есть всё, что нужно для совершения ритуала. В самом ритуале так же присутствует элемент жестокости – нужно будет пнуть животное три раза. Честное слово, я не представляю, как мы будем это делать. В любом случае, на видео эта часть будет заблюрина, как и сам мёртвый птенец. Всё остальное – более менее адекватно: Возле животного нужно очертить ножом круг, обозначить его землей из горсти. Вокруг птенца начертать треугольник вершиной на север. У головы мертвого животного поставить вино в чаше так, чтобы находилось у рта. А уже потом животное надо пнуть, после встать в круг и прочитать вызов три раза. Прямо сейчас произносить мы его не будем, но для вас он появится на экране. – Федя взмахивает рукой, словно что-то поддерживает. Далее следует короткая реплика Николая: – А теперь, друзья, мы будем приступать к самому ритуалу! Камера вместе с Гоголем замолкают, и ребята расслабляются, перебрасываются парой фраз. Коля шустро и неаккуратно замуровывает всё оборудование в рюкзак, в то время как Фёдор по-прежнему боязливо цепляется за деревянные перила вышки и осторожно спускается вниз. С платформы он спрыгнуть не побоялся, но как только открытые щиколотки защекотала трава – Достоевский снова натянул на себя капюшон, затянулся верёвочками так, что остался виден лишь красноватый от холода кончик носа. Он услышал, как рядом приземлился Гоголь вместе со своим огромным рюкзаком. Блондин по привычке отряхнул колени и изумлённо уставился на Федю, точнее на выглядывающий Федин нос. – Замёрз, что ли? – Коля спросил с усмешкой. Интересно, как ему было не холодно в одной легенькой футболке и шортах. Брюнет промычал в ответ и посильнее закутался в кофту, тихонько двигая корпусом и отрывая пятки от земли. Взрослые говорят: если холодно –попрыгай. – Ну, Федя, я не против снова тебя согреть, – вдруг залукавил Коля, со спины прижавшись к мерзляку. Взвалил остренький подбородок тому на плечо, а лбом прижался к щеке. Да, настроение у Гоголя сделалось приподнятое. –Гоголь! – смущенно возмутился Достоевский и резко дёрнулся – Мы и так пришли сюда богохульствовать! Я не хочу дважды осквернять церковь! – Так значит тебя только наличие церкви останавливает? – малиновые губы светлоголового плавно перекочевали в хищный месяц, а шаловливые руки не дали темноволосому отстраниться, прижали тощую спину к своей груди. – Коля, блять, пусти! – прошипел Фёдор, озлобленно покосившись на товарища из-под съехавшего капюшона – Ты забыл, что мы можем не успеть?! Ухмылка с лица испарилась. Осталась только прямая линия губ, чуть изогнутых на краях. Коля от Феди мигом отлип и, опустив рюкзак, зашуршал в нём. Достоевский стоял весь красный, обескураженный и возмущённый, но слова, чтобы сказать, парень не находил. – На – в ладони Гоголь сжимал чёрную тряпку, тянущуюся из недр рюкзака. – Это что? – подозрительно покосился черноволосый, но всё же взял кусок материи. – Моя водолазка. Я взял на всякий случай, – блондин пожал плечами, выпрямляясь и поправляя сумку на плечах – с ней тебе точно потеплее станет. Сейчас в церковь зайдём – там переоденешься. Достоевский, желавший что-то сказать, быстро замолчал, а после тихо и конфузливо сказал, сжав водолазку: – Спасибо. Коля ответил ему лёгким кивком и зашагал к дубовым дверям. Федя поспешил за ним. *** Стоя под выгравированными колоннами белокаменной стены, Гоголь, с испариной на лбу, судорожно ощупывал все карманы и штудировал рюкзак. – Ну где ты мог его оставить? – Фёдор беспокойно топтался на одном месте и сжимал желваки – Вспоминай! Все карманы проверил? – Я при тебе всё проверял! – обезоружено защищался Коля – Не знаю, куда этот ёбанный ключ пропал! – Рюкзак ещё раз проверь! – Коля послушно стал перерывать всё перерытое и отрицательно покачал голой. – У нас около часа осталось, блять! Дай я посмотрю! Достоевский раздражённо грохнулся на корточки и выдрал у Коли из рук рюкзак. Опустил руку на дно – и глаз его задёргался в нервном тике. – Коля, ёб твою налево, ты дурак или притворяешься? – бледные фаланги плотно сжимали головку длинного ключа. Губы сомкнулись в стельку. Брови сползли на переносицу. А на Колином лице расплылась глупая улыбка. – Коль, ты специально?! – Н-нет, – светлокосый отрицательно замотал головой, смущённо краснея – правда не увидел. Достоевский сердито молчит, не сводя взгляда с Гоголя, а потом устало выдыхает, качает головой и вставляет ключ в замочную скважину громоздкой двери, что со скрипом отпирается, пропуская товарищей в обитель. Парни одновременно перекрестились и проникли в неприступные святыни закрытой церкви. Красота пронизывала душу с первого вздоха внутри обители, которую они вот-вот будут осквернять. Высокие потолки, один за другим норовили рассказать свою историю, а старинные, заросшие пылью иконы, были рассеянно развешаны на стенах и словно оживали, моргали глазами и шевелили устами. Воздух в церкви холодный и вездесущий, опыляющий каждый затаённый угол ладаном и умиротворением. Вспоминая легенду, было до жути сложно поверить, что по ней бродили упыри. Коля помнит это место хорошо, но тем не менее оно не перестают завораживать своей святой простотой. Тишина пронизывала каждую клетку этого святого места. Только дыхание ветра за окнами и тихие биения двух сердец подчеркивали молчание. Гоголь включил фонарик на телефоне. Несмело делая шаги, он гонял свет фонаря с одного угла на другой, с одной иконы на другую – Нужно свечи зажечь…– отчего-то прошептал Достоевский и полез в почтальонку, ловя пальцами тельца разбросанных по сумке свечей. Вместе с ними он достал несколько подсвечников. Федя принялся расставлять их в круг приличного размера. В это время Коля возился со штативом, подбирая идеальный ракурс для съемки. Одну за другой Достоевский стал зажигать свечи. Под каждую струю пламени он подставлял ладонь, чтобы погреться. Мельком бросив взгляд на Колю, Федя вспомнил о водолазке, которую он небрежно засунул в сумку. – Коль, я отойду переодеться, ты- – Не бойся, подсматривать не буду – усмехнулся Гоголь, даже не обернувшись. Всё так же возился с оборудованием. Достоевский цокнул и смерил спину белобрысого небрежным взглядом. Скомкав одежду в кулаке, он поспешил удалиться туда, откуда его точно будет не видно. Спрятался за одним из канунов в дальнем углу. Федя, во время того, как снимал свою одежду, пристально наблюдал за другом, чтобы тот, не дай бог, не повернулся на него. Благо, обещание своё блондин не стал нарушать – слишком уж занят техникой. Водолазка Достоевскому была немного велика – на боках огромные складки, а воротник едва прикасается к шее. Зато было удобно. И с ней определённо станет теплей. А еще она вся пропахла своим хозяином: что-то лёгкое и сладковатое, но не приторно сладкое, а ещё пена для бритья. Федя, оглянувшись по сторонам, прикрыл глаза и прикоснулся кончиком носа к горлу водолазки или бадлона, как выражается коренная Питерская интеллигенция. На водолазку полезла футболка, а на футболку – кофта. Вот теперь Фёдор доволен. Беззвучными зашаги он вернулся к своей почтальонке и стал вытаскивать вещи для ритуала на церковный кафель, нырнув глазами в сумку. – Так приятное видеть на тебе мою одежду, – вдруг эхом разнеслось по церкви. Коля, по-видимому, уже закончил. Достоевский даже не стал поднимать голову. Продолжил раскладываться и настойчиво игнорировать неуместный флирт. – Ну не обижайся, я ж по-доброму, – слова звучали мягкой улыбкой, отчего тоненькие губы брюнета тоже слегка деформировались, но он всё равно не наградил Гоголя взглядом, пока тот не присел рядом и не коснулся худой щеки тыльной стороной ладони. Вот тогда-то Фёдор оторвался он багажа. – Я не обижаюсь, мне просто не нравится такое, – Достоевский вздохнул и слегка наклонил голову вбок. Зрительный контакт. Раньше он был для них просто игрой в гляделки, а теперь стал залогом искренности. – Я не знаю, как ещё показать, что ты мне нравишься, – Гоголь неловко отвёл взгляд. – Ты можешь просто сказать, –пожал плечами брюнет. – «Ты мне нравишься»? – улыбка Николая стала уж очень ласковой. Вопрос прозвучал, как утверждение. – Ты мне тоже нравишься, – темноволосый ответил мгновенно, даже не задумываясь. И даже (почти) не смущаясь. Коля хихикнул и потянулся к губам брюнета. А те ловко взяли его в плен и даже осмелились прикусить. – Очень странно признаваться в любви спустя час от того, как мы потр- занимались сексом, – у Коли глаза стали игривыми, но не пошлыми. Стали такими же, какими они были днём, когда они ещё гуляли по селу. Достоевский смутился. – И ты так быстро сумел разобраться в своих чувствах, – Фёдор укоризненно сузил глаза и ухмыльнулся. – Всё, хватит сопли разводить! – Гоголь цокнул и горделиво взмахнул косой, становясь на ноги, – Полночь не ждёт! Со вздохом поднимается и Достоевский. – И что нам сейчас нужно делать? – парень склонил голову набок и сложил руки на груди. – Хм… – Гоголь задумчиво прислонил костяшки пальцев к губам – Провести ритуал? Я думаю снять его без звука, а потом уже закадровым голосом при монтаже комментировать действия. – Но там же есть часть с читкой заклинания, – напоминает Достоевский, которого прямо перед поездкой Гоголь заставил наизусть выучить слова призыва, – как мы с ней поступим? – Ну, её, разумеется, мы будем снимать со звуком, – Коля пожал плечами и отошёл к камере. – А всё остальное – молчком. Ну, в смысле, звук я там уберу. Достоевский понимающе кивнул. – А что мы с цыплёнком-то делать будем? Я пинать животное не буду, – черноволосый насупился. – Я думаю, нам необязательно его прям пинать, – неуверенно предположил блондин – быть может, если мы его просто три раза коснемся – сработает?.. – Ты действительно думаешь, что это вообще может сработать? Я думал, мы просто приехали сюда за эксклюзивным контентом, и чтобы пощекотать нервишки, – Фёдор повысил тон, но отнюдь не из-за раздражения или чего-то подобного. – Я не думаю, что это сработает. Да, мы приехали за контентом и эмоциями, – Гоголь кивает – мне, по секрету, уже страшновато здесь. – он пытается ещё что-то добавить, но понимает, что добавить ему нечего. – Страшновато, Коль, серьёзно? – почему-то Достоевский зацепился только за это. И сейчас с усмешкой пялится на парня. – Федь, я тут полжизни прожил! И я знаю, чего тут можно бояться! – не сказать, что Гоголя это задело, но в глубине души правда стало немного обидно. – Давай не будем терять время и просто начнём. Цыпленка я предлагаю только трижды коснуться. Глубокий вздох способствовал успокоению, ибо Федя, несмотря на свой спокойный характер, поспорить иногда любил. Конфликты сейчас ни к чему, потому он просто согласился. – Так, смотри, я сейчас таймер на десять минут поставлю. За это время нужно провести ритуал и спеть заклинание. А! Чуть не забыл! Самое главное начертить мелом защитный круг и не выходить из него! – Коля хлопнул себя по лбу. – Как думаешь, успеем? – Успеем-то успеем, но, а круг нам на что? Этого, если я не шибаюсь, в инструкции не было, да и мел я с собой не брал, – брюнет оглядел валяющиеся на полу предметы. – Ты меня совсем не слушал, что ли, когда я легенду рассказывал?! Того чувака как раз-таки этот круг защитный спас! – возмущённо удивился Гоголь. – А за мел не переживай, я его с собой взял – парень хлопает себя по карману. – Но он же всё равно умер, и круг его никакой не спас, – Федя виновато пожал плечами, тут же припоминая детали легенды. – Это потому что он в глаза тому чудищу посмотрел! Короче, запомни, если этот Вий к нам всё-таки придёт – в глаза ни в коем случае ему не смотреть! Запомнил?! Так нас никакой круг не спасёт. Достоевский кивнул и повторил: – В глаза не смотреть! –и отдал честь, как солдат. Коля захихикал и переключил внимание на камеру, капаясь в её настройках и ища таймер. – Запись начнётся через…тридцать секунд! – Коля отбежал от камеры, как только объявил время. Он примостил коленями на кафель, а Фёдор возле него. – Возле животного нужно очертить ножом круг, обозначить его землей из горсти. Вокруг птенца начертать треугольник вершиной на север. У головы мертвого животного поставить вино в чаше так, чтобы находилось у рта. Потом животное надо пнуть, но в нашем случае просто коснуться, после встать в круг и прочитать вызов три раза, – на одном дыхании протараторил Достоевский, чтобы напомнить и себе, и Гоголю. – Вызов мы оба помним, – активно закивал патлами Николай и насторожился. – М-мотор! – камера булькнула, а значит запись началась. И ребята стали действовать. К слову, очень даже эффективно и складно. Пока Федя чертил круг, Коля уже распечатывал пластмассовую коробочку с землей и начинал осыпать новоявленный след в кафеле. Интересно, как он потом это Артемию Филипповичу объяснять будет?.. Достоевский уже тянется к хрупкому пушистому тельцу, вытаскивая его из картонной коробочки, а после сразу же чертит треугольник. В это время Гоголь уже подготавливал вино. Ребята переглядываются, и по обоюдному молчанию Коля встаёт и, отвернув голову в другую сторону, трижды нажимает носком ботинка на грудку цыплёнка. Друзья уже хотели взяться за руки, чтобы окружить цыплёнка, как вдруг Гоголь спохватился о том, что не нарисовал защитный круг, который сейчас, ползая на коленях, вырисовывает. Правда, вместо круга получился овал. Однако ребята единогласно забивают на это. Они сцепили ладони и стали петь. Гоголь, – словно окончил музыкальное училище, а Федя, – словно пытался сорвать урок музыки. Но они всё равно, кособоко, но пели, или завывали. Неожиданно булькнула камера – десять минут истекло. И ребята как раз смогли уложиться в эти десять минут. Выговорив последнее слово в заклинании, белобрысый помчался к камере и в секунду начал новую запись, уже не ограниченную таймером. – Федя, давай в круг! – бросил он другу и сам же сразу оказался там, вместе с присоединившемся Достоевским и поваленными сумками. Алтарь их находился прямо в метре от защитного круга. В первые секунды после ритуала друзья молча сидели, прижав колени к груди и прижавшись друг к другу. Прислушивались к каждому шороху. Шорохом служили лишь разбушевавшиеся деревья то ту сторону церкви. Находясь под всесторонним надзором икон, ребятам всё же было не так страшно. А через пару минут и не страшно вовсе. Никакой мистики! – Коль, до сих пор боишься? – первым подал голос Достоевский, усмешливо хлопнув ладонью по плечу друга. Он даже немного расслабился, но некая нервозность его не отпускала. – Жутковато, конечно, но это сейчас больше из-за атмосферы, – тихо прошептал белобрысый. – Блин, из-за кафеля мел почти не видно, – прикусил губу и полез в рюкзак, где сразу же нащупал мягкий пакетик. – Соль? Ты серьёзно, Коль? – Фёдор поднял бровь, наблюдая за тем, как на начерченный мелом овал Гоголь стал сыпать соль. – Тебе продукты нравится переводить? – Я не перевожу продукты! Везде в интернете пишут, что соль может работать, как мел, типа они взаимозаменяемые, – впопыхах разъясняет блондин, корячась на коленях – она нас тоже спасти может! – Соль спасёт… – про себя усмехнулся Федя, – от кого она нас спасать собралась? – Ну а вдруг что-нибудь произойдём? – Коля уже достал телефон и хотел нажать на видео, но тот отказался работать. Экран попросту завис. Блондин жмёт на кнопку завершения работу – отклик нулевой. Глаза у парня стали по пять копеек. – Я же говорил! – он прячет телефон в карман. Фёдору тоже стало не по себе, но в отличии от Николая он предпочёл это скрыть. Насторожился, когда по витражу церкви стали хлестать деревья и снаружи, кажется, начался дождь – Иди сюда, – шёпотом подзывает Фёдор и тянет плечи Николая себе на грудь. Тот тотчас пододвинулся ближе и навалился спиной на тело возлюбленного(?). Тонкие пальцы запечатали замок на животе блондина, отчего они стали ещё ближе. На самом деле, дело вовсе не в том, что парни поверили чудодейственность способа, а в том, что Гоголь до дрожи в коленях боялся грозы. Время потеряло счёт. А дождь всё колотил и колотил. Достоевский чувствует, как сильно пытается прижаться к нему белобрысый, и всеми силами пытается способствовать этому, особенно при первом появлении грома. – Всё хорошо, – Федя укладывает подбородок тому на плечо и начинает едва заметно покачиваться из стороны в сторону. Такими темпами на них обоих шустро и ловко нападает сонливость. Гроза уходит на второй план, на первом – умиротворённое дыхание друг дружки. Фёдор широченно распахнул глаза и подпрыгнул на месте, инстинктивно сжав в своих руках Николая, который тоже резво завертел головой и вылупил глаза. В дверь что-то грохнуло. Ребята забыли, как дышать. Они побледнели и вцепились друг в друга. Плотно зажмурились. По лбам стекали капельки пота, а руки онемели. – Не смотреть в глаза! – дрожащим голом, близким к истерике, напомнил Гоголь. Достоевский кивнул и ещё сильнее оплёл тело Николая своими конечностями. Толчки в дверь продолжились. Их было всего два. Вместо третьего последовал мерзкий и до того противный, нежеланный скрип двери, что брюнет сомкнул зубы и приготовился умирать. Тяжелые и размеренные шаги приближались прямо к ним. Достоевский зашептал про себя «О/тце наш». – Я не зрозумів, а що тут відбувається? – гулкий бас эхом разлетелся по всей церкви. – Артемій Пилипович?!

***

Подгоняемые подзатыльниками ребята вылетают из церкви, а за ними следует протрезвевший от их бредней мужчина, который придерживает ребят за шкирки. Уже давно рассвет. Петухи во всю драли горло. Кто же знал, что пьяный епископ захочет проверить церковь в ливень, посреди ночи, и кто же знал, что в том шинке ему встретится старушка, которая узнала и увидала Николая за воротами закрытой церкви. Она-то и надоумила мужчину. Да, ребята тоже виноваты – забыли закрыть ворота церкви. Вот теперь и получают за свою невнимательность. А ещё за то, что обманули епископа и занимались бесновством в святом месте. – Ну ви, звичайно, даєте, хлопці. А від тебе, Микола, я такого не очікував. Вас би відшмагати за таке мало! – друзья получают ещё по порции подзатыльников. За эти тридцать минут они наизвинялись на будущие тридцать лет. – Було у мене передчуття, що ти туди не просто похреститися з одним йдеш! – мужчина всё не унимался – Пощастило вам, що зараз ремонт йде! А ні то я б вас і прибирати всю змусив! Получив по финальным подзатыльникам, парни уже стояли за воротами и пытались откланяться, пока наконец не услышали заветного: – Ідіть, і сюди більше не повертайтеся, іроди! – мужчина сплюнул и побрёл в свою хату. А Ребята, сонные, лохматые и возбуждённые побрели по тропе, украшенной неглубокими лужами, сами не зная куда. Впечатления, одного за другим выливались из уст мальчишек. Как оказалось, в поломке телефона виновата не мистика, а вино, которое Гоголь плохо закрыл. Слово за слово – и ребята уже посреди пшеничного поля, приютившегося у извилистой реки. А поле бескрайнее, всё испещренное пышными стогами сена. В один из таких, что был ближе всего к воде, они плюхнулись, побросав рюкзаки и сумки. А стог еще влажным – пока что хранил воспоминания о ночной грозе. Федя лежал на спине, а Коля слегка навалился на его грудь. Слова в устах поредели, ибо в сон после такой ночки клонило страшно. – Пусть ничего и не получилось, но я рад, что мы сюда приехали, – шептал Коля, приклонив голову к впалому животу. Достоевский неторопливо перебирал белые пряди и уже дремал. – Я тоже рад, – вяло мычит брюнет. Шум реки и шелест ветра убаюкивали. А сено, словно специально предназначено для сна. Достоевский опрокинул голову на другое плечо, глядя на волны и вдруг пригляделся: – А что это там плывёт? – Фёдор приподнял корпус и кивком указал на неопознанные объекты. Коля нехотя приподнялся и вгляделся в голубую даль. Щурил глаза. – Так это венки! – вдруг резво воскликнул Гоголь, – Сегодня же ночь была на Ивана Купала! А я и забыл! У нас в селе его праздновать любят, наверное, поэтому вчера так людей на улице было мало! – Ивана Купала? Разве он не в июне проводится? – вздернул темной бровью парень. – Ну-у, в июне –это по-язычески, а в июле – по-христиански, – Коля чешет затылок и смотрит на волнующиеся венки, вот-вот готовые прибиться к берегу. – Я как-то читал, что с помощью этих венков девушки на будущие гадают, – вспоминает брюнет – если он приплывает к берегу, значит скоро свадьба, а если тонет, значит замуж выйти не суждено. Опять Федя опускает руки на Гоголя и размеренными движения нежит его спину. – Давай тоже погадаем! – воодушевился блондин – Коль, серьёзно? Гадать, как я понял, ночью нужно было , да и мы не девушки, – Федя ухмыльнулся, но почувствовал, что Гоголю такой ответ не понравился. – Давай на следующий год приедем специально, чтобы Ивана Купала отпраздновать? М? – Правда? – Коля подскочил с груди возлюбленного – Давай! Только одним гаданием мы не отделаемся! Я нам костюмы сошью! Мы будем прыгать через костёр и пойдем искать папоротник! – Коль, я согласен, – полусонно шепчет Фёдор и зевает. – А теперь давай немного поспим? А то в поезде всю дорогу спать будем, и видео ты не отсмотришь. Коля вздыхает и кивает. Перед тем как лечь на Федину грудь, он напоминает его губам и щеке о своей любви.

***

Так и провели они ночь на Ивана Купала. Жаль, вместо положенного монстра в церковь пришёл епископ. И вместо нечисти телефон сломало виною. А в стоге сена их позже нашёл пастух и назвал педиками.