Самым хорошим

Вечернее солнце ласково красит стены Ваниной комнаты в мандариновый оранжевый задиристыми лучами. Кислов, сидя на широком диване, перебирает струны любимой акустической гитары, напевая какую-то иностранную песню, а Боря удивляется, что его возлюбленный имеет такое хорошее произношение. Он заслушивается: обыденный прокуренный голос Кислова звучит по-иному (наверное, из-за смены настроения). Вкупе с приятной мелодией он отпечатывается в Борином сердце восковой печатью с изображением шоколада. Хенкин пристраивается сзади, со спины. Он тянет пальцы к чужим волосам, накручивает на палец сепиевую прядку, держит какое-то время и выпускает, а она остается тем же вьюнком, что и раньше. Ванин голос искажается на мгновение, а Боре знать приятно, что это из-за его махинаций, поэтому он улыбается и прикрывает веки. Обвивает чужую талию со спины, чувствует мелкую дрожь — улыбается шире, говорит мысленное «Спасибо» в небо за то, что Кислов этого не видит. Он умеет портить романтичные моменты, а Хенкин их большим количеством похвастаться просто не может, потому что их всего парочка от силы. Кислов предается размышлениям о смысле песни, потому что не зря он глядел перевод. Он ассоциирует себя с другом из первого куплета, который торгует таблетками на углу, несмотря на знание о том, что это рискованная деятельность. Азарт одолевает верх. И он, возможно, сам (что вполне вероятно) чертов наркоша. Кислову становится на секунду грустно, что он находит отражение самого себя в такой личности, пока сзади него невероятный Боря — хорошая партия для любой девчонки. Иногда Ване думается, что ни один сантиметр Хенкина он не заслужил. Тот, в свою очередь, думает совершенно иначе. Где-то в душе Кислов сравнивает себя с героем третьего куплета, который утверждает, что когда у него снова все наладится, он сможет провести вместе с любимой еще одно мгновение, и это — его еще одна причина держать себя в руках, еще одна причина контролировать себя.

and when i get my head back on all right

then we can be together for another night

and we can have those dreams like no one else

it's just one more reason to control myself.

Песня заканчивается, Ваня шевелится, давая Боре понять, что пора разделяться, ставит гитару на пол, опирая ее о диван, поворачивается к Хенкину: — В горле пересохло. — Я сделаю тебе чай с молоком. Кислов хотел было возразить, что он не ребенок и нуждается в более крепких напитках, но быстро одергивает себя и вспоминает о чужих чувствах, позволяет Боре проявить заботу хоть раз и почувствовать себя полезным. Он знает, что Хенкин нуждается в этом, пусть и не признается ни себе, ни другим. А Ваня полагает, что ему не помешает иногда принимать заботу из чужих рук. Особенно, если это поспособствует отсутствию разлада в отношениях. Боря возвращается с кружкой в руках и безмятежным выражением лица. Ваня осушает посудину до дна за один присест, облизывается, как кошка, чтобы не осталось следов и вытирает рот краем футболки. — Нахуя ты сахар туда положил? Я что, ребенок? — Без сахара ухудшается кровоснабжение головного и спинного мозга. Недостаток сахара в питании может приводить к слабости, головокружению, сонлив- — Завали ебало. Боря даже не вздыхает, потому что знал, что такая минутка полезной информации станет для Вани чем-то вроде пытки. — Поешь.. Круто. Я даже не знал, что с английским ты тоже дружишь. — Да иди нахуй. Кислов ненавидит, когда Боря много болтает, потому что разговоры на «уродские темы» его утомляют и раздражают, поэтому в таких случаях почему-то всегда идет на компромисс. Наверное, старается быть хорошим партнером. Он кладет ладони на любимую, зацелованную шею и касается Бориных искусанных губ настолько трепетно, насколько умеет. Хенкин счастлив до усиленного покалывания в сердце. Непослушными пальцами пробирается под футболку (которую Ваня никак не хотел надевать, но Боря утверждал, что вся его одежда с длинным рукавом в стиральной машине, потому что мама устраивает мега-стирку по завершении каждого сезона, но Кислов ему не верит. Когда Хенкин начинает говорить что-то про здоровье, Ваня сдается и натягивает на себя темно-синюю футболку с крайне недовольным лицом), касается перламутровой кожи и тяжело дышит. К поцелуям с Кисловым он не привыкнет никогда. — Ты как кубик сахара, — Боря роняет это невзначай: упускает мысль и потому случайно озвучивает ее, но Ваня становится заинтересованным, чему Хенкин крайне удивлен. — Это с хуя ли? — Поймешь когда-нибудь. Кислов фыркает и на чужую реплику, и потому, что: «У меня теперь губы липкие». Вместе с — почти зашедшим — солнцем он отпускает все прошлые ассоциации и мысленно несколько раз обещает Боре стать (хотя бы для него) самым хорошим. Боря целует его в лоб и шутит про покойников. Ваня думает, что пока Боря рядом, он справится.