violets and violence

как не вязалась сугуру с безвкусицей толстых ковров и подушек красного бархата с золотистыми кисточками по углам, с душной негой сладкого, теплого воздуха, благовонного дыма, курением опиума, тяжелыми шторами и ставнями – чересчур, где твои черные юбки и белые гольфы, шпильки в прическе и ношенные, ухоженные кроссовки – но она не сказала вслух, маковое пьянение заставляло вены гудеть и чесаться, мягкие пальцы гето заставляли глаза закатываться, доебы к тупому нагромождению душных предметов фаталистического барокко в зале ее молебельника выпали из ума, когда сугуру проводила носом по красным линиям, оставленным бюстье, и годжо надавила ей на голову – подчиняйся беспроикословно, и она подчинилась незамедлительно, но ей нравились эти действия – они обе знали, кто тут рулит каждой секундой в их общей, тесносплетенной из двух волочащихся существований жизни. кровоточащие укусы, стоны куда-то в рот, куда-то в щеку, онемение там, где раннее пульсацией заебывали разномастные синяки – (я хватаю тебя, как паспорт в пожаре, как кошку при наводнении – разные вещи, но выбирай сама – хватаю как приз с пьедестала, или как шоколадку с заправки, за которую не планирую заплатить, или – обойдемся без бредовости, хватаю как необходимое, как недостающее, как свое, и что ты на это скажешь – и языком по нёбу, трахни мой рот сильнее, пока я не блевану на твои ебаные ковры, и тебе не придется их выбросить на помойку, и ебать меня еблом в гладкий, затоптанный паркет краснодеревный, что это за дерево, краснокнижное? как подходит тебе захламление окружающего пространства всякой тупой херней, чтобы заполнить пропасть – заполни меня сейчас, влей смысл в глотку слюнями по языку, вдолби в меня смысл пальцами, вылижи до кристальной-чистой истины, ну же давай-давай, как мы тут редко видимся, я и так так херово справляюсь с тем, чтобы всех убедить в неправде, косящим под дурочку оттенком красноречия, иначе называемым пиздежом – и не поминай меня лихом, милая, не расцепляй наши пальцы когда мы снова будем на расстоянии, я знаю где ты сегодня, я знаю где ты вчера, я знаю геолокацию твоего последнего вздоха в качестве того, что я называю домом – дом, не место с высокими потолками и тяжелыми подоконниками, зал личной новой будды богатеньких хуесосов, дом – как я чувствую, что ты царапаешь меня глубже, так больно) – и гето стонет, такой мягкий и нежный голос, им бы петь колыбельные: – хорошо? когда ее пальцы сливаются в унисон с пальцами ее личного в ее сокровенном, и годжо хочется снять флёр долбоебизма снова, потому что она не приходит играть в нежнятину – она хочет ее выебать немедленно, пока никто из всевидящих не повел их вдвоем на плаху – хотя, вот совсем по-честному, вероятность их казни стоит за чертой нуля. совместной – важное уточнение. за горло и до багряности прижимать гето – это светлое, это мягкое, это нежное, это влажное, это сладкое  – ощущается богохульством на грани полома кайфа, но ее податливый стон и то, как намного больше стало места между ее коленок, ударяют в голову, не затыкая дофаминовый передоз. годжо лижет ей широко, маленькая тяжесть ступни сугуру на ее плече заставляет кишки завернуться бантиком, а сердце выламывать ее ребра, она сжимает все ее шейные позвонки и горловые хрящики будто на волоске от заказанного правительством убийства, но мысли о том как гето будет светить следами и метками – (моя сука) – холодит ее мозг, заставляя ебать языком быстрее, царапать под коленками до крови, и кусать везде, где позволительно. – сато, – гласные бьются об пальцы годжо, когда ее девочка выдавливает из последних сил необходимое имя, спасающее от смерти (ты хорошо стараешься, моя умничка), годжо добавляет пальцы к языку, с периодичностью в десятую часть секунды их обменивая местами, то пальцы в тугой дырке, а язык полирует циркулярными поворотами, то наоборот, быстрая смена техники, а не ритма – вот что нужно гето, чтобы кончить (и скажи мне, скажи мне, скажи мне, только я знаю про тебя такую информацию?) и гето кончает, сжавшись, обливая потоками смазки изнутри свои нежные бедра, оставляя пятнышки на ковре, и у сатору красное, мокрое, потное, удушенное лицо, кайф от кислородного голодания, кайф от того, как ей нравиться, что у гето оргазменно пульсирует в животе – и она перемещает с шеи ладонь туда, где у гето матка, чтобы восторженные внутренности выразили благодарность бешенной пульсацией в линии жизни годжо. сцепление их ладоней при следующем столкновении опухших и жадных ртов – единственный настоящий храм.