hush now

Клетка — совсем не то, что ожидал Сэм. Это не огонь и сера. Она не ощущается подобно демонской крови, будто с каждым глотком задыхаешься. Это даже не клетка. Здесь нет ни решеток, ни пола, ни потолка, ни стен. Он стоит, но ему кажется, что он может стоять только потому, что верит, что так и должно быть, что, несмотря на отсутствие какой-либо поверхности, нужно быть вертикально и на ногах. Когда он окончательно определяется, что не мертв и, наверное, не безумен, то осмеливается сделать шаг вперед. Его тело движется. Он не видит вокруг себя ничего, что могло бы дать ему понять, что он чего-то добился, но он знает и держится за это знание, что он действительно сдвинулся с места. Даже если это не так. Даже если он не уверен в наличии у себя тела, способного двигаться. Он двигался. Он сделал шаг и оказался не там, где был раньше. Он двигался. Он помнит, как смотрел «Бесконечную историю» — ночные показы культовой классики. Он помнит, как пытались изобразить Ничто. Это была бурная черная пустота, которая пожирала все, с чем соприкасалась. Поразительная картина для ребенка. Сейчас он поражен только тем, насколько ограниченной была идея, что можно свести небытие к одному цвету и пугающему звуку. Он бы все отдал за то, чтобы клетка была таковой. За ним никто не приходит. Он прыгал не с расчетом на то, что его поймают, он это знает. Он не смел надеяться, что Дин снова найдет способ спасти его, как делал всегда. И когда Дин не появляется, он не дает себя раздавить этой правдой, что тот не придет, что это невозможно. Он все же перестает идти. Неизвестно, как долго он шел. Он не знает, как долго он неподвижен. Он по-прежнему убежден, что разница есть. Уговаривает себя снова начать двигаться, хотя бы для того, чтобы было чем заняться. Но не шевелится. Михаил где-то здесь. Это повод продолжать идти, найти место, где можно спрятаться от ярости архангела. Может быть, Адам здесь. Это причина продолжать идти, найти своего сводного брата, извиниться и попытаться его обезопасить. Сэм не двигается. Люцифер тоже здесь. И Сэм не двигается. Он садится. Вытягивает руку перед лицом. Здесь нет света, никакой причины, чтобы он мог ее увидеть, но вот она. Его рука, его кожа, его пальцы. Он крепко сжимает их, пока ногти не впиваются в ладонь. Разжимает, прежде чем проткнет кожу. Это может стать дурной привычкой. Если вообще имеет значение, что он делает. Если рука, на которую он смотрит, настоящая. Если боль, которую он чувствует, реальна. Он разглядывает свою руку, словно в порах кроется какая-то тайна, способная помочь ему смириться. Но его рука — всего лишь рука, и даже это не факт, на самом-то деле. Он опускает руку. Когда та достигает того же места, что и его согнутые ноги, создается впечатление, что она касается чего-то твердого. И больше никаких других ощущений. Твердое. Без тепла. Без текстуры. Никакого глухого, почти неслышного удара руки о пол. Твердость там, где он этого ожидает. Разве плохо, что он испытывает некоторое облегчение от того, что может почувствовать хотя бы это? Он так и сидит. Тишина режет уши. Он подумывает разорвать ее, закричав. Но не решается. Ему немного страшно, что не раздастся ни звука, и пока он молчит, ему необязательно знать. Время идет. Должно идти. За ним кто-то приходит. Сэм сидит посреди ничего и нигде, то есть абсолютно в нигде, потому что не может быть конца у того, чего нет. Он слишком устал, чтобы плакать. Он слишком устал. — Сэм. — Это не голос. Скорее, Сэм внезапно осознает, что его видят. Он поднимает взгляд, потому что именно так и следует поступать в подобных ситуациях. Разум Сэма заставил Люцифера снова принять облик Ника. Издалека фасад держится. Люцифер не довольствуется расстоянием и, возможно, не знает о тщетных попытках Сэма придать ему человеческую форму, которая не сведет Сэма с ума. Люцифер подходит к нему, и он не похож на Ника и никогда не был похож. Он одного роста с Сэмом и возвышается над ним. Расправляет вокруг них обоих крылья, множество крыльев, а все глаза устремлены на Сэма. Он словно накладывается сам на себя, и Сэм видит его движения еще до того, как они происходят. Он ужасен и прекрасен, и Сэм не может отвести взгляд. Люцифер делает это невозможным. Он заполняет собой все пространство вокруг. Сэму трудно понять, становится ли от этого лучше или хуже. Люцифер подходит ближе, на ногах, копытах, лапах, а иногда и вовсе безо всего. Иногда он просто оказывается ближе. Неотвратимо, но без спешки. Именно так он всегда подступался к Сэму. — Что ты наделал, — говорит Люцифер. Его голос немного похож на голос Сэма и очень похож на дождь. Это не обвинение. Это даже не гнев. Люцифер наблюдает за ним, наклоняет подобие головы, разглядывая Сэма, как будто тот — самая интригующая в мире вещь. Сэм не отвечает. Почему он должен? Люцифер знает, что он сделал. Последствия здесь, они оба свидетели. — Сэм, — повторяет Люцифер. Теперь не в знак узнавания. Это звучит так, словно Сэм разбил ему сердце. Сэму не должно быть до этого дела. Он спас мир. Ему интересно, ожидает ли Люцифер от него аргументов. Во время апокалипсиса он предоставил их достаточно. Сэм, вероятно, был единственным человеком в мире, который думал, что сможет договориться с дьяволом и выйти победителем. Тогда это не сработало. Неясно, почему он должен беспокоиться сейчас. Все кончено. Он выиграл. Люцифера охватывает дрожь — долгий, медленный процесс, который, похоже, причиняет ему боль. Постепенно, он склоняется. Опускается весь и сворачивается вокруг Сэма, слишком огромный для понимания. Он также и под руками Сэма в теле, которое тает и перестраивается, пока стоит на коленях. Люцифер кладет голову Сэму на колени, как это делают на гобеленах с прекрасными девами единороги, прежде чем на них натравливают гончих. — Я прощаю тебя, — шепчет Люцифер. Сэму холодно. Это шок для его организма. Он провел здесь долгое время, ничего не чувствуя. Теперь ему холодно. — Мне не нужно твое прощение, — отвечает ему Сэм. Отчего-то он знает, что Люцифер услышит его, даже если тишина заберет все произнесенные им слова. Однако не забирает. Странно слышать свой собственный голос. Какая-то часть его сознания понимает, что он звучит как Люцифер, и тогда он уже не уверен, кто из них был первым. То ли Люцифер подражает ему из-за своего короткого пребывания в теле Сэма, то ли он подражает Люциферу, потому что был для этого рожден. — И все же, — говорит Люцифер, — я прощаю тебя. Сэм пытается отыскать ту часть Люцифера, которую не больно постичь. Тот увенчан короной, или рогами, костями и льдом. Сэм пытается прикоснуться. Острые края архангела расходятся, и Сэм ласкает что-то более легкое, чем воздух. Оно такое же холодное, как и весь Люцифер, но он не отдергивает руку. Люцифер отзывается звуком, похожим на предсмертный хрип. Он не говорит Сэму остановиться. Сэм очень долго ждет начала пыток. Или минуты. Сэм ждет минуты. Годы. Секунды. Люцифер остается. Он не насмехается. Он не набрасывается. Он остается. Он позволяет Сэму к себе прикасаться. — И это все? — спрашивает Сэм однажды. — Да, — говорит Люцифер. — Это все.