Звон бокалов

Тик-так.       Так отбивалось собственное сердцебиение в голове. Тик-так.       Аякс определённо был искусственнее искусственного. Сказитель.       Большой стеклянной стол — никто никогда не знал, почему они собираются за ним. Тик-так.       Как заводная игрушка.       Разве так звучит сердцебиение?       — Простите, но что мы празднуем?       В ответ безэмоциональные взгляды. Все до единого смотрят на Чайлда, самого младшего из них.       Смотрят все, кроме него. Сказителя.       — Возвращение, — тихо скрипит паучьими лапками голос Марионетки.       Она моментально опускает метушливый взгляд вниз.       — Это невыносимо, — шепчет под нос Аякс, но все его слышат. Тик-так.       Хрустальный зал казался больше, когда в нём отсутствовала Царица. С её приходом в голову только ударяет скрежет старых шарниров.       — Постойте... — нервно кряхтит Скарамучча.       — Молчание же, — говорит Архонт.       Это казнь.       Три дня назад каждому Предвестнику было отправлено сообщение — это было возвращение домой. Тарталья ничего не знал до последнего момента, но, как всегда, держался тихо, ведь не доверял ни-ко-му за столом. Ни одному из десяти Предвестников.       — У нас предатель, — шепчет Доктор.       — В честь чего и пир, — улыбка Субретки. Тик-так. Тик-так.       Разве это сердцебиение человека?       Чайлд не провинился же? Его не раскрыли? Что за экстренная эвакуация из Инадзумы, даже не он нашёл...       — ...Сказителя, — продолжает чужую мысль Царица. Тарталью дёргает. Её пальцы тонкие, сухие; лицо пустое — без эмоций всматривается в опущенные глаза офицеров.       Они все только отправили Даму в последний путь и вот снова возвращаются, чтобы отправить его. Попавшегося в руки предателя.       Аякс не может вынести вид разбитой фигуры куклы. Тик-так.       Это пытка. Это казнь.       Всё это — длинный кошмар.       За столом сидели все кроме Дамы и Царицы.       А за стулом Сказителя тлела его последняя жизнь. Он не был связан — он спокойно сидел в неуместном тонком белом кимоно, что сливалось с ледяными стенами непорочностью. Ему было до трепета холодно. Тик-так.       — На это мгновение воздержитесь от слов, — трещит снег в голосе Царицы, — и посмотрите в его глаза.       Голову разбитой куклы поднимают тонкими руками. Не реагирует.       Сказитель не имел правой руки, от предплечья и ниже — пустота. Зрачки его чёрные, огромные — смотрели только на одного в этой комнате человека — Аякса.       Дрожь. Холод подбирается к горлу лезвием. Тик-так.       Заводная игрушка.       — Смотрите на ложь, что слиплась в устах его...       Молчание и треск челюсти. Сказитель дёргает зрачками вверх.       Слюна течёт на руки Царицы.       Смотреть по сторонам ещё страшнее, чем в чёрные глаза, которые закатились вверх.       Аякс сжимает губы так, словно защищается от резкого нападения на себя от Архонта, что так ласково ломает кукле нижнюю челюсть.       На груди Скарамуччи он единственный замечает дыру. Но не может рассмотреть из-за одежды.       Другие Предвестники находятся в необъяснимой экзальтации.       Гипноз.       — Прекратите, — шепчет Чайлд.       Снова все глаза останавливаются на нём.       — Номер Одиннадцать.       Скарамучча жалко всхлипывает. Тик-так, тик-так.       — Это невыносимо, — безэмоционально продолжает он.       По белому кимоно растекается липкая кровь цветами. Архонт резко дёргает рукой вниз.       Булькающий вереск.       Доктор перебирает в руках свои перчатки.       — Сказитель без языка и челюсти — обычная челядь, как он сможет рассказать нам свои сказки?       Казнь на публике — занятие Фокалорс. Архонта, элемент которого Боги подарили ему — Аяксу.       И он прекрасно понимал в это мгновение, что это представление — обычное застережение от Крио Архонта для других возможных предателей.       — Мне очень грустно делать это сейчас, — продолжает она, — кукла, лишённая любви, как и я, спустя сколько столетий решила предать наш союз. Ты же прекрасно понимал, Куникудзуси, мне нужны все гнозисы. И твой — не исключение.       Скарамучча физически не может ответить.       Начинает тошнить. Тик-так.       Аякс знает, что тот хочет что-то сказать.       Не ей.       — Доктор.       Дотторе неряшливо поднимает голову.       — Ты можешь починить это? — Царица медленно шагает к нему и нежно передаёт в руки челюсть. Переливает кровь.       — Конечно, Ваше Величество.       — Эти мучения можно превратить в вечность, исцеление станет невыносимым наказанием. Я не буду убивать куклу Райдэн Эи. Это право всё ещё стоит за ней.       Какая скромность.       Аякс отрывает взгляд от улыбающегося Второго Предвестника и ищет что-то в глазах разрушенной куклы, что молча тянет себя за прядь выцветших синих волос. Левая рука, на удивление Тартальи, полностью функционирует. Даже с дырой в груди.       — Слуга, мне нужно твоё покорство.       Царица идёт дальше.       — Конечно, Ваше Высочество.       Хрустят кости. Идёт дальше.       — Цыплёнок, сохраняй спокойствие в стране.       — Будет сделано, Ваше Высочество.       Идёт вперёд.       — Марионетка, предателя нужно связать.       — Да, Ваше Высочество.       Аякс перестаёт слышать последующие приказы, дёргаясь только от упоминания Субретки.       Невыносимо.       Он, кажется, видел Сказителя чаще других Предвестников, и никогда бы не подумал, что тот сумеет сделать что-то настолько опрометчивое.       В голову даже не приходила кража Сердца Бога.       Когда Тарталье дали приказ — поимка предателя в Инадзуме — это тоже была ложь?       Дотторе собственными руками вернул Сказителя в Снежную вместе с Электро и Дендро Гнозисами.       А Аякса, как всегда, обвели вокруг носа.       На плечо садится рукой смерть.       — Ты, Чайлд, слишком много говоришь, — тянется к нему Царица, — это не твоя роль. Это роль Сказителя. Скажи, что-то.       — Прошу прощения, Ваше Высочество. Прекрасно.       Пир закончился только тогда, когда Аяксу в руки отдали чужое глазное яблоко, и он страшно подорвался с места, опрокинув на пол стул.       По залу прошёл громкий треск.       Его выбрали.       Его выбрали для исцеления предателя.       Дотторе, Колумбина, Сандроне, Арлекино, Тарталья.       Звон красных бокалов. Ему кажется, что в них кровь.       Все улыбаются, выпивая жидкость.       Сказитель смотрит на свой бокал одним глазом.       Весь пол вокруг него запачкан.       Предвестники кланяются.       В голову словно вбили гвозди.       — Что мне с этим делать? — кричит Чайлд в пустом зале. На столе его бокал единственный полностью заполнен до краешков.       Сказителя перенесли служащие фатуи. Пошли за Доктором. Не клоном. Так пришлось.       У Чайлда глаз, Арлекино — прядь волос, Сандроне — палец, Коломбина получила ухо, а Дотторе челюсть.       Кукольное тело не гниёт.       Пульчинелла продолжает заниматься столицей, Панталоне наводит связи с Мондштадтом, Пьеро удаляется с Царицей. О Капитано Тарталья ничего не знает.       — Это возбуждает, — смеётся Марионетка ему в ответ. Чайлд может это понять и без слов — по румянцу на её щеках и гуляющему по всему коридору взгляду.       — Расчленение?       — Правильно. Я так рада.       — Почему?       — Ты же слышал, что Сказитель отрывал служащим ногти? У него коллекция, а сейчас же — у меня весь его палец. Это карма. Пока Шестой в полной власти Дотторе можно и для себя оторвать оставшиеся...       — Я понял, — мнётся Тарталья, перебивая её. Смотрит на тонкий указательный палец с покусанным ногтём, что держит на ладони Предвестница, и спешит убежать от её ненасытных искусственных глаз.       Арлекино быстро спрятала прядь синих волос в мелкий чёрный мешочек и также исчезла.       Дотторе, очевидно, направлялся в свою Первую мастерскую. С языком и челюстью.       К Коломбине Тарталья ненавидел обращаться.       — Это ты, — тонко улыбается она, — это ты, Одиннадцать. А ухо у меня забрал Второй.       Субретка не помнит имён.       — Благодарю за то, что сказала.       — Тебе не нужна помощь?       Нет.       — Правда? Вы были так близки с предателем. Противоположности сходятся, — её голос осипший, морозит кончики пальцев. Тарталья не двигается. — Однако это нарушение запрета.       Слышится лепетание крыльев.       Больше всего он ненавидел ангелов.       Они знают всё       — и Царица тоже.       Чайлд нервно кивает, разворачиваясь. Глаз в руке скользко отбивается в памяти на последующее множество лет жизни.       Смотрит всегда на одного человека.       Субретка знала их историю. От этого всегда было страшно. Ведь Чайлд и Сказитель никогда не пересекались с ней.       Феи и ангелы из одной масти.       — Ты пытался убежать? — Как?       Скарамучча молча смотрит на потолок.       — Это же невозможно.       Дотторе наблюдает.       — Ты же знаешь, что мне отрежут голову, если я помогу тебе, — шепчет Чайлд, в ответ странный булькающий звук и щёлк шейного шарнира. Голова куклы падает на левое плечо, а глаз перемещается на лицо в веснушках. — Скарамучча...       Какое-то непонятное чувство жжёт глаза, и Тарталья принимается натирать веки, забыв что все его руки испачканы вонючей кровью павшего Бога.       Дотторе заходит в тёмную комнату.       В новый-старый дом Сказителя.       — Он теперь под моим покровительством, — улыбается колючими зубами.       Чайлд ненавидит первую тройку Предвестников.       — Дотторе, цель исцеления — вечное уничтожение?       — Ты и вправду любишь говорить, — игнурирует он, приседая перед куклой. — Нахождение в карманах его глаза подтверждает твоё соучастие.       — Я понимаю это. Сегодня последний день, когда сознание Сказителя не будет подвержено изменениям?       В ответ тишина. Доктор никогда не отвечает.       — Верни челюсть. Я хочу поговорить с ним.       — Раскрытие близких отношений между врагами — только дарит другим больше контроля над вами... — смеётся Второй Предвестник.       Тарталья считает в уме до десяти и спокойно выдыхает.       — ...Синьору же ты не обделил речью, хоть и она кучка праха, — дальше стоит на своём.       В ответ нескромная улыбка и глухие хлопки в ладони. Аплодисменты.       Тарталья не умеет общаться с оригиналом.       — Сделка: я вырву тебе глаз и помещу его сюда, — указывает пальцем на лицо куклы, — а его глаз на место твоего, тогда эксперимент №116 заговорит.       Нет.       Аякс отправился в Морепесок, и, перед входом в деревню, тщательно вымыл руки в проруби, но всё равно после этого продолжал чувствовать несуществующую грязь на своей коже. Это щекотало нервы.       Словно игрушка, синий глаз валялся в кармане мундира, а его белое пальто с мехом пропахло металлом и тлением.       Смотреть на радостные лица родных — пытка. Когда на уме внутренности и прошедшие события — само нахождение дома, в кругу невинных людей — пытка.       Тарталья желает для родных только счастья, однако держать улыбку на лице не может.       В голове всё колотится тихое пение ангелов и треск льда, что он слышит каждый раз, когда Царица начинает говорить.       — Почему ты молчишь? — безэмоционально вздыхает Чайлд.       Челюсть неряшливо пришита к остальной части лица. Видно, как Доктор не заморачивался — словно сшивал обычную плюшевую игрушку.       Это не так работает.       — Конец, — хрипит кукла. — Меня не убивают.       — Ты проглотил панацею...       — ...пятьсот лет назад, — неряшливо смеётся — ему самому так кажется — Тарталья же продолжает слышать рычание и всё смотрит на кровь, что сочится из искусственного рта тонкой алой ниточкой. Он сжимает ладонью свою челюсть, закрывая глаза. Защищается. — Я не буду просить тебя о помощи.       Тарталья заторможено кивает.       — Мне кажется, что речь у тебя отберут навсегда.       — Боевая единица без личных суждений. Разумно, — шипит Сказитель. Шея щёлкает и его голова падает вперёд. — Не сделали этого раньше, потому что я был послушным.       — Не сделали так, потому что хорошо, когда у Предвестника есть собственный мозг, — исправляет.       Скарамучча хрипло смеётся в ответ на шутку.       — Шестое место обречено на пустоту, — невесело размышляет в голос Тарталья.       — Я всего шестой — мне до Архонта, как к небесам.       Которых не существует. И эти слова — тоже шутка с намёком на невозможность его вознесения.       — Хватит, — бермочет.       — Ты злишься на меня, да?       Кошмар.       Отсутствие пальцев на теле намекает на то, что Марионетка уже побывала здесь.       Тарталья под наблюдением Дотторе снял с груди Скарамуччи грязную ткань и странно посмотрел через дыру в груди на стену. Искусственные рёбра рассыпались на мелкие кусочки. И всё это время тело не переставало чувствовать боль — он просто не мог умереть, потому что был куклой.       В физическом мире не мог умереть.       Аякс словно разговаривал с мертвецом.       — Даже не знаю, что хуже — вечные пытки, или то, когда тебя все забывают, и сам ты превращаешься в не пойми что, не узнавая собственную личность, — шепчет Скарамучча, опершись на стену за спиной. С улыбкой прикрывает грудь рукой без пальцев, словно топором неряшливо изуродованной.       — Ты любишь быть в центре внимания.       — Да, ха-ха. Будет сложно подстрекать тебя, когда меня уничтожат.       Аякс неловко сглатывает. Тик-так.       — Садись рядом, поговорим, пока есть время.       Безысходность бросает в дрожь. Он падает рядом со Сказителем и сильнее жмётся к влажной бетонной стене.       — Ты принял своё положение.       — А у меня есть выбор, Аякс?       Нет.       — Помнишь, как мы когда-то на время убивали врагов?       — Ты всегда побеждал — на одного убитого больше.       — Я поддавался, — скрепит кукольное горло. — Поддавался, наблюдая за тем, как с каждым новым боем ты становишься лучше.       — Хвалишь меня, — нервно смеётся Чайлд.       — Мне нет смысла вспоминать сейчас что-то негативное.       Нет, просто он давно растопил своё сердце по отношению к Тарталье. Но не хотел признаваться.       А второму и так всё было видно. Так ласково и нежно его сжимали только эти кукольные руки. Эти кукольные руки, которые потеряли все пальцы. А ещё точнее — рука.       — Где твоя вторая кисть?       Скарамучча начинает знакомо смеяться.       — У Путешественника. Как трофей.       — Это невыносимо...       — А ты стал ужасно серьёзным, пока я тебя не видел. Прошло всего три месяца.       Три месяца Сказитель прятался по миру от Тартальи после того, как забрал Электро Гнозис.       Это невыносимо.       — Я думал, что сойду с ума.       — Прости, — жалко улыбается Скарамучча. Когда-то он не позволял себе таких вольностей.       — В чём вообще был смысл?       — Уже не знаю, — ожидаемая пауза. — У тебя мой глаз?       Страннее этого вопроса Тарталья ещё ничего не слышал.       Утвердительно кивает.       — Дикость какая-то, — шипит кукольное горло, пока язык скачет во рту, — Фатуи не более чем секта по части ритуалов.       — Синьору отправили с песней.       — Но я не выношу пение ангелов, — мрачнеет. Ему доводилось слышать голос Коломбины только однажды — счастье, что пропустил «похорон» Восьмой Предвестницы. Но вот на прощание с ним никто не был приглашён. Отпраздновали только возвращение предателя. Поимку. — Аякс, ты же знаешь, на какое исцеление я обречён?       — Дотторе главная часть этого, — решается взять на себя бремя рассказчика, сказителя, — он должен руководить процессом — его талисман язык.       — Ужасный выбор для командира, правда же? — продолжает смеяться Скарамучча. Его игнорируют.       — Тебя будут мучать и воскрешать раз за разом. В такой агонии личность и здравый рассудок не может сохраниться.       — Подобно проигравшим в войне Архонтам — я закричу от боли, — применяет свою неуместную красноречивость. — А через полгода, после потери личности...       — Арлекино будет отвечать за отсутствие логического мышления, Сандроне за силовую печать, а Коломбина — будет хранительницей психоза.       Тарталья затихает.       — И твоя роль — наблюдение, — неестественно для себя вздыхает Скарамучча.       — Это тоже наказание.       Это тоже наказание.       Сохранение порядка. Наблюдение со стороны без возможности вмешательства. Открытие рта для немого человека.       Это тоже наказание за нарушение запрета.       Уже все знали, что Тарталья не мог отпустить искусственную куклу.       Все уже давно знали, потому что ангелам шепчат обо всём небеса.       Служба началась года́ назад. Чайлд не обращал первое время внимание на колектив, однако их «ритуал» принятия в свои лавры возбуждал в сердце некое волнение. Скарамучча уже столетия пребывал на месте Шестого из Предвестников Фатуи и всё время думал о том, что его место слишком низкое для едкого желания одержания души ради бесполезного тела-сосуда.       Они двое множество раз дрались, ссорились. Чайлд вызывал Сказителя на дуэль прямо перед лицом Царицы и после — падал с треском на лёд. Возбуждение от тяжёлого боя сбивало устойчивость ног, превращая их в нечто неподвижное. Воздух всегда был кипячённый — вне зависимости от того где они дрались: Снежная, Ли Юэ, Инадзума — всегда было то безразличное выражение лица на начале и ехидное от восторга в конце. Запах крови, пота, смех Тартальи и хрипота в горле Скарамуччи, неряшливая дёрганность в движениях, что намекала на вмешательство в изначальную природу куклы... Он мог непроизвольно щёлкнуть пальми, вздрогуть, потянуть плечом вверх — потому что какая-то система дала сбой.       Тарталья начал занимать его в свободное время разговорами. Незапланированные встречи перестали быть таковыми и носить исключительно рабочий характер. Скарамучча просто говорил, что наконец нашёл слушателя для своих историй и всё сочинял ложь, ради которой Чайлду приходилось переплывать моря.       Просто хотелось больше совместных заданий, хотелось больше времени на обсуждения нигилистической философии, хотелось больше оранжевых вечеров, горячих лучей от солнца на закате, что разбивали лёд кукольных рук. Хотелось драться до потери рассудка, пить до нестерпимой боли в голове. Хотелось забыть снежный дворец и то, что их жизнь не была идеально белой, как изящная ткань кимоно.       Красный цвет всегда сопровождал глаза Тартальи. Всегда резал зрение своим невежеством и агрессивностью.       Тёмные шрамы от Скарамуччи, рубцы на спине, дорожки от молний на руках, помутнение сознания и бессилие после использования Глаза Порчи.       А дальше: незаинтересованность в остальном мире, ворчливость и, наконец, отрицание смерти.       Потом — падение.       Страх, дрожащие руки, потные пальцы, что крепко держат перо над картой Инадзумы. Кресты и кривые линии. Влага на шее, сухость во рту — страх Тартальи передавался другим одним его взглядом, что бегал из угла в угол и не умел в тот период остановиться на очевидном.       От него убежали.       Скарамучча просто исчез. Взял и исчез.       Вчера они планировали новую встречу, а сегодня одного из них повели на поиски новоиспечённого предателя.       Тарталья не мог поверить своим глазам — всё натирал их до боли, не ощущая влаги.       А Скарамучча всего-то украл Сердце, доверился Дотторе и сжёг своё тело взамен на Дендро Гнозис.       Буер пугала своей уверенностью — и это невозможно было скрыть. Скарамучча думал, что навсегда исчезнет из мира после своего падения из Сёки но Ками.       В тот момент он снова хотел расплакаться от беспомощности, как Кабукимоно, однако больше так не умел.       А потом всё упало на плечи Доктора и он успешно доставил все три предмета в Заполярный дворец.       Два гнозиса и один подарок судьбы.       Обесчестившегося поддельного Бога.       Тарталья никогда не говорил в голос о своей привязанности — это бы было признание собственной слабости. Небеса следили.       Они двое думали, что никто и вправду не заметит их лиц и проигнорирует новый союз, однако всё всплыло и подорвало мёртвые потроха кукольного тела.       Разбитая грудь, отсутствие глаза, разорванные тусклые волосы, отсутствие рук.       Тарталья запомнил острый оскал Сказителя, его блестящие, переливающиеся двумя цветами волосы, лёгкий бежевый кожи, мягкий синий глаз — и романтизировал это. Но в крови союз рассыпется на мелкие кусочки, что легко проникнут в аорту и остановят сердце.       — Увидимся в аду, — смеялся Скарамучча. Живой Скарамучча, со злым блеском в глазах и уверенной улыбкой.       Его задранная вверх голова, невежественная походка сменились тихим урчанием жалкого создания, что больше не знало, чем стало и кем будет в дальнейшем.       А Тарталье просто нужно было отпустить.       Он сидел в камере до рассвета, который не проникал в тёмную холодную комнату, и всё думал о празднике Морских Фонарей в Ли Юэ, о сакуре в Инадзуме и пустыне в Сумеру, не зная как поднять одинокий взгляд куклы вверх.       Скарамучча в последний раз смеялся, когда прилёг на его плечо разбитой головой и всё повторял, что в конце всё равно имел того, кто не забудет то, чем он являлся до своего исцеления.       Тарталья безэмоционально перебирал в руках свои перчатки.       — Я не хочу, чтобы ты снова развлекался без меня, бездарь. — Последние слова, что он услышал с характерной только одному существу хрипотцой в голосе.       И всё.       И он по-настоящему отпустил.       Сказал, что отпустил. Дёргал себя за пальцы, смотрел на белый снег и вспоминал белое кимоно. Одиноко ходил по коридорам дворца, слушал треск льда.       Кульминацией истории стали его раздумия — не смерть Скарамуччи. Центр истории был в его необъяснимых решениях, что только поощряли собственное безразличие.       Чайлд полностью привык к атмосфере в холодном дворце и больше не дрожал от холода, хотя всегда кутался в меха, пока был дома. Он больше не терялся в словах перед Марионеткой, что осознавала его искусственность и даже некую схожесть с экспериментом №116.       Он думал о небе, когда, переплывая океан, вспоминал голоса знакомых из Ли Юэ. Смотрел на порт даже с какой-то неизвестной радостью. Чжун Ли обвёл его вокруг пальца, однако даже так разделил одну чашку чая со старым знакомым. И Тарталья не чувствовал благодарности. Не чувствовал ничего, только театральную игру.       Его роль — наблюдение. Он должен был быть в пыточной, однако вылетел оттуда по собственной воле в первое же мгновение. Остальные же только ждали вердикт Доктора, что занимался главной частью исцеления.       Арлекино сеяла раздор в Фонтейне, Марионетка находилась в порту Мондштадта, а Тарталья вернулся на время в Ли Юэ — всё здесь напоминало о проиграше, и спокойный взгляд Моракса только наводил на неизвестный туман в голове.       Ночи становились длиннее за дни, сон приходил только тогда, когда искусственное солнце застревало в зените, а улыбка всё не сходила с лица.       Если бы у него была возможность навсегда забыть о Скарамучче, то он бы в тот же миг воспользоваться ею.       И всё равно жизнь шла дальше.       Покой не давал глаз в кармане. Смотрел только на него.       Шестой Предвестник отбился в памяти мрачным созданием.       Тарталья принялся глушить соль своих мыслей новыми тренировками и сражениями. Но он постоянно был недоволен результатами. Падал на землю, рвал кожу, в зеркале рассматривая шрамы, что оставили кукольные руки.       Их отношения в своё время не переросли в что-то большее за обычное уважение, некую дружбу. Они оба и не давали своему союзу названий, не ограничивали какими-то словами.       Поверить в то, что Скарамуччи больше не существует, однако технически он всё ещё жив — где-то там, под землёй в Снежной, умирает и возрождается, теряя свою личность — безумие.       Тарталья знает, что кукла технически будет тем же существом. Но никаких «технически». Есть один аргумент — это уже не Скарамучча. Он представляет, как вглядывается вглубь чёрных глаз и не знает на что по-настоящему смотрит.       Смерть уже казалась наградой. И Аякс не знал сможет ли он убить Скарамуччу.       — Просить о помощи не буду, — так тот говорил в своей «тюрьме», — но буду благодарен небесам, если смогу спокойно лечь в землю.       Это невозможно.       Капли дождя липнут к серому мундиру, Чайлд только сильнее сжимает красную ткань своего шарфа. Серый океан в порту Ли Юэ, чёрные тучи Электро Архонта в небе и розовая трещина заката где-то далеко висит над горизонтом. Над волнующимися волнами. Пахнет солью и мокрой пылью, пахнет слезами. Дождь громко ударяется о крыши и зонты мимо проходящих людей, а Аяксу всё кажется, что он искусственнее искусственного. Сказитель.       В Инадзуме спустя многие столетия начало светить солнце. По-настоящему.       Он шёл по мокрому песку босыми ногами, крепко держа в руках ботинки, пока на периферии зрения всё время выскакивали тёмные силуэты.       Инадзума — обитель призраков прошлого.       Скарамучча никогда не видел погожий день на своей родине.       По песку бегали фиолетовые крабы, океан приносил песчинки из континента. Мондштадт, Ли Юэ, Сумеру, Фонтейн, Натлан, Снежная.       Совсем недавно люди ходили по этим берегам и всматривались в густой туман с полным осознанием того, что их жизнь привязана к одному острову — Наруками.       Они ходили здесь с утра до ночи и собирали камни и ракушки, что принёс им в подарок океан.       Скарамучча никогда не видел погожий день в Инадзуме. Только угли и болото под босыми ногами.       А Тарталья притворился человеком.       Шелест листьев из леса, тихая музыка тануки. Он чувствовал, как ветер неохотно поднимал пряди волос на его голове, и смирно стоял, смотря на тропу, что вела вверх. К горе.       Темноту рассеяла детвора, что прибежала сюда с легендами о демонах: крики, писклявый визг, топот и резкое исчезновение.       — Испугались, — смеётся гость, что держит в руках ботинки.       Скарамучча оставил после себя только тяжёлое чувство на плече. Аякс видел то, как оно было расположено непропорционально ниже второму плечу, словно кто-то до сих пор взвалил горячую голову не него. Кажется, это был призрак прошлого. Инадзума и вправду удивительно мрачное место.       Войдя в город он удивился тому, что не услышал ни одного голоса. Зашёл в местную столовую и как глухой показывал на пальцах, что хотел бы заказать.       Он резко перестал слышать что-либо, приблизившись к тем, что прозвали странное сокровище павильона «Сяккэи» — Кабукимоно.       Еда не имела вкуса. Только спирт воротил желудок — всего три стакана и Аякс вспомнил о своей родине.       — Благодарю за визит, — улыбался тёмный силуэт. За ним крутились в вихре снега и пела песнь суровая зима. Скарамучча принёс в Снежную Инадзуму. Призраков.       Его следы на белой пелене отличались несуразным квадратом гэта от кожаных ботинков людей.       Кукольное тело притворялось, что не чувствует холода.       Это была ложь.       Ему было больно.       Настолько, что пришлось с дрожанием привыкнуть к ледяному дыханию Крио Архонта.       И снова       Инадзума.       Когда он покинул город, то начал вновь слышать: шелест травы, крылья птиц, рокот земли и волны океана. Тарталья всегда смотрел на горизонт, рассматривая призраков, что красными пятнами заката размывали пейзажи перед глазами.       Сев на горячую землю возле углей, он смотрел на свои руки. Следы от клыков оставляли рубцы. Вся челюсть болела, а из носа всё продолжала течь кровь.       И он не знал, что делать с чёртовым глазом в кармане.       Это безумие.       Почему в наследие он получил кровь?       Его рюкзак заполнен прошлыми событиями. В свете ламп открывались карты Инадзумы с размытыми следами чернил и слёз. Это был стыд. И бессилие. Тарталья снова искал Скарамуччу с этими картами. Казалось просто, что тот где-то здесь, где-то на периферии зрения — возьми и повернись — снова эта самоуверенная ухмылка и злые блестящие глаза, в которых навсегда отбился серый океан. Он переливался звездами, что падали на волны белыми точками, сиял красками мёртвой луны в чёрном небе — такие глаза имел Шестой Предвестник. Более чем живые.       Но, признаться, Тарталья хотел забыть то, что искал. Ведь это словно поиск конца радуги, хотя она была кругом, который есть бесконечностью.       — Бесконечно благодарю. Аякс, учись манерам, а то разбивать нос при встрече — не этикет.       Смех.       Эмоций на кукольном лице становилось всё больше и больше, казалось, что он просто вспомнил события прошлого. Нашёл что-то похожее на свою прошлую жизнь.       В любом случае, они оба проснулись в углях, и Кабукимоно внезапно заметил то, что его больше не существует. На пьедестал взошёл Куникудзуси, который умыл руки горячей кровью, поэтому все звуки исчезли — всё умерло.       Тартальи с жадностью всматривался в вылезшие наружу кишки надуманного врага. Было желание сжать, укусить, убить. Впервые за два месяца после начала исцеления он почувствовал возбуждение от вида чужой крови. Словно в детстве.       Это щекотало стенки желудка.       Неизвестные самураи в лесах упали вслед за своими ржавеющими клинками. У Чайлда дрожали руки и веки от Электро элемента, что в чистом виде порхал в воздухе Татарасуны. Огромный горн шумел грозами и везде виднелся след спасителя — Путешественника.       Чайлд чувствовал, как через зубы сочилась собственная кровь, а язык больно пекло от соли. Заоблачный перчик оказался детской забавой против вкуса обиды. Беспомощности.       Соль кристаллами разъедала плоть.       Он перестал чувствовать еду, которую готовил для себя у костров. А горячие угли при встрече с пальцами теряли свой жар и напоминали воду из проруби в Морепеске. Болело. Только боль — и никакого оттенка.       Но за то он мог слышать. Слушать песни о предательствах.       Смотреть в небо и притворяться, что касается туч руками. Гидро клинки кипятились в них.       Огонь из рессеяных ветром углей пропитал всё тело и из глаз полетели искры. Аякс впервые заплакал. Горько. С кислотой во рту, стоя на песках Сэйрая, ощущая то, как по его спине осторожно водили рукой, успокаивая. Однако эффект был совсем другой.       Подолы белого кимоно легко развевались в неспокойном ветре.       — Аякс, — смеялось прошлое, — ты уже надоедаешь. Не думаешь, что наши встречи случаются неприлично часто?       — Мне нравится говорить с тобой, — пожимает плечами.       — Не сильно льстит этот аргумент, однако я принимаю его.       Голоса казались подделкой.       Трава наку болталась со стороны в сторону. Океан шумел. А Тарталья смотрел на поля Мондштадта, леса Сумеру и порт Ли Юэ за горизонтом.       — Ты видел как на землю падают метеориты?       Запах инадзумских благовоний. Лакированное тёмное дерево. Открытое окно и два собеседника.       — Только единожды.       — ...В день загорается в небе новая звезда и горит белым, как и солнце, невыносимо быстро надвигая чей-то конец. В твоих глазах утонул космос. Ты видел настоящее небо в Бездне — ты видел настоящий край мира, настоящий конец. Не фальш верхнего слоя. Настоящие звёзды и метеориты.       Голубые глаза были наделены ложью, а кобальтовые скоротечностью.

      Человек, повидавший пейзажи Бездны, медленно кивает.       На руки стелится жёлтый солнечный луч.

      Кукла, что видела те же пейзажи, заворожено улыбается, рассматривая чужие глаза.       Всё же Скарамучча запечатлел океан. Аякс только падение.       Метушливая агония против пустоты.       Всплеск и брызги воды на руках и лице, в голову ударяет запах рыбы и удочки начинают выскакивать с уловом к рукам рыбаков. Рито всегда означает конец или начало путешествия. Но для Аякса это середина всех минувших историй.       Кровь на носу запеклась колючей корочкой, глаза жгло от солёной влаги — награда за путешествие.       Инадзума плачет розовыми лепестками вишни, переливается фиолетовым цветами лаванды — волнует обоняние, а зрение беспокоит вспышками молний.       Просыпаться от того, что кожа покрылась солёной белой коркой от воды океана, просыпаться пока ещё темно и ночь громко гудит тишиной — невыносимо — как и рассматривать белый силуэт с фиолетовыми вкраплениями перед руками.       Он приседает перед Аяксом и в приветствии сжимает обоими руками его ладонь. Дует холодный ветер.       Это всего-навсего игра воображения, однако слёзы на щеках кажутся реальнее силуэта перед собой.       Возвращение домой означает принятие и отречение.       Тарталья отбывает с Рито и надеется вскоре увидеть земли Сумеру.       На руки падает приказ Царицы — скорое возвращение в Фонтейн. Однако он не чувствует вкуса преждевременного наслаждения и азарта, не видит дороги в этот регион — только океан в кобальтовых глазах.       Призраки из Инадзумы остаются позади, бросают его.       Так же казалось когда-то и Скарамучче, пока он не потянул их за собой на другой конец мира. Пришлось в каждом дуновии ветра слышать голос Электро Архонта. И это было наказанием.       Голубые глаза отражали настоящее небо. Аякс научился лгать после того, как увидел правду. Поэтому его зрачки наполнила ложь.       Он лгал себе, лгал родным, лгал другим Предвестникам и Царице. Лгал миру о мире. Знал, что жизнь — странное чувство, чаще всего неосознанное.       Жизнь — это разбитые носом корабля волны, жизнь — это размытые полосы белых туч в небе, словно мазки краски на голубом холсте, жизнь — шустрый ветер под воротом, что волнует сердце, разбивая на осколки слёзы.       Единственное, что не было ложью — жизнь. Однако окружающий мир казался Аяксу карточным домиком, плоским текстом. Ему казалось всегда, что его действиями, его руками всегда управляют другие. Не общество — что-то выше этой ложи.       А Скарамучча таким не был. Он просто не попался, умерев, от того больше свободы ощущалось в его дёрганых движениях.       Скарамучча, Скарамучча, Скарамучча.       Все ночи, что Тарталья встречал в Инадзуме, не были одинокими. Призрак из Снежной решил, что вместе с ним повидает знакомые пейзажи.       — Собрать меня уже не получится.       Он рассеянно вздыхает.       — Я стал козлом отпущения. Другие решили, что на тонущую лодку можно сбросить свой мусор, чтобы она утонула быстрее. Мне много чего дописали в личные достижения чужие руки.       Земля в Сумеру влажная. Здания под натиском времени садятся ниже и ниже, зарывая окна в траву.       В столице региона Сказитель потерпел сокрушительное поражение. Чайлд, к сожалению, не знал деталей — от него, как самого младшего, постоянно скрывали ценную информацию. Но даже знание отправной точки для исцеления заводило глаза в красный туман. Тарталья слишком предвзято начал относиться к этим лесам, хотя работал здесь множество раз. Даже с ним. Сказителем.       Просто казалось странным то, что люди вокруг могли позволить себе улыбку. Аякс странником проходил мимо толпы на Большом базаре и не придавал значения выступлениям на сцене. Казалось, что всё это — цирк, как в Фонтейне. Правда не было никаких фокусов, только солёное послевкусие на кончике языка.       — Господин, Вам что-то посоветовать? У нас очень утончённый шёлк, может подойти для...       — Я просто смотрю, — шипит Аякс торговцу, на расстоянии вытянутой руки рассматривая разноцветные ткани.       — Скажите, если что-то нужно.       Раздражает. По-настоящему.       Руки трясутся, как при горячке. Он сжимает их в кулаки, стуча подошвой ботинок. Этот момент кажется ему важным.       — Два метра на три, фиолетовый цвет.       — Конечно, — вновь улыбается щекастый торговец, ловкими движениями вырезая нужное полотно.       Ему просто нужно успокоиться.       Полностью белые стены в гостинице кажутся сумасшедшим домом, тюрьмой, против вынужденно свежих ночей в Инадзуме. Чайлда снова находят пешки из Фатуи, удостовериваясь в том, что Предвестник не ичез, ведь он не брал с собой в невинное путешествие ничего кроме бутыля воды на поясе — всё время его наполняли люди без голоса, пока Аякс слушал грохот молний из океана.       Пить Гидро элемент является решением не долгосрочным для любого обладателя Глаза Бога этого элемента. Ведь это чистая вода без примесей неизвестного происхождения, которая может нарушить обмен веществ в организме.       Однако, не в шутку, Тарталья считал Гидро элемент лучшим из возможных к получению.       Были плюсы, были минусы. Первое, что бросается в глаза — если Гидро попадает на одежду при тренировкам, освоении, то, как и обычная вода, она впитывается в одежду и кожу. Проще говоря — Аякс когда-то совсем не выходил сухим из боя. Буквально.       Также, он заметил то, что во время дождя его Гидро клинки становятся тупее и тяжелее. Поэтому в это погодное явление предпочтительно в руках иметь хоть что-то — но не лук (он так и не научился пользоваться им).       И это даже удручало.       Ненавидеть дождь с предрасположенностью к воде — смех.       Любой огонь потухал в руках существа с Пиро Глазом Бога, пока Электро элемент мог задеть и своего обладателя вместе с врагами, создав между ними контакт — от одной капли дождя по каждому в этой системе било разрядом.       Вот почему с получением Глаза Порчи и знакомством со Сказителем — любые драки под дождём или возле воды многократно увеличивали шанс смерти. Но он так и не умер. Аякс так и не умер, хотя знал всегда, что кукла переживёт его.       Он знал, что однажды сам падёт в одной из битв, однако продолжал выходить сухим из драк. Его или жалели, или были сами слабее, или не были в настроении.       В любом случае, Тарталья прекрасно знал, что умрёт перед куклой. А она будет жить ещё столетия и столетия.       «Другие решили, что на тонущую лодку можно сбросить свой мусор, чтобы она утонула быстрее».       Карта Инадзумы успешно пропадает в той гостинице с белыми стенами. Его это расстраивает.       Все знаки, фигуры, кресты нарисованные на толстой бумаге — просто исчезли.       Чайлд ещё полдня искал похожий экземпляр у сумерских торговцев, вновь встретив подчинённого фатуи.       До отправления в Фонтейн два месяца.       Почему отстрочка?       В ответ молчание.       Удивительное чувство бесполезности. Вечное преследование.       У Скарамуччи не было и шанса сбежать. Не было шанса укрыться где-то, и Тарталья знает, что своей подавленностью он ему бы не помог, понимает, что он никогда не мог что-то сделать для него. Пригодиться. Помочь. Аякс мог только наблюдать за действиями на сцене с партера, раздражённо сжимая кулаки. Удивительное чувство бесполезности.       Смешному настрою Сказителя невозможно было помочь. Только если бы он не взял себе в союзники кого-то другого — не Чайлда, то, возможно, выжил бы.       Не Чайлда, не Тарталью, не Аякса.       Почему он выбрал самого слабого в последний момент сменив ориентацию — доверившись Второму, который и так разбил ему грудь, и продолжал это делать все эти года, пока тот лежал на кушетке?       Тарталья просто не понимал.       Возможно, так отражается настоящая беспомощность?       Конечно же в последний момент Сказитель бы не обратился к Чайлду, конечно же он бы так не сделал, потому что тот был бесполезен. Потому что он плохо показывал себя в драках и в тактиках — всё, что умел — лгать, и то сам постоянно был обманутым.       Это невыносимо, правда.       В чёрных глазах топилась беспомощность и принятие, да? В чёрных глазах, которые были глубоким синим океаном, заплыла смоль — скверна.       Аяксу казалось, что Скарамучча притронулся к чему-то запретному.       В последний момент, перед тем как пасть наземь Архонтом, провалившимся экспериментом, личностью, человеком, куклой.       Аякс чувствует солёную беспомощность в уголках губ. По отношению к себе и по отношению к Сказителю. У Шестого всё было предсказано судьбой давным-давно: случайности оказались не случайными, проигрыш оказался хорошо выстроенным концом. С самого начала, возможно, Кабукимоно знал, что ничего не выйдет. И жить с этими знаниями столетия — невыносимо просто до предела небес.       Но всё равно он пошёл против правил, против всего, полностью осознавая мизерный шанс своей победы.       Никакого везения.       Скарамучча смеялся в чужой памяти, злорадствовал и не давал другим ступить к себе ни на шаг ближе. Он был зол на весь мир, но одновременно с этим разрешил множеству существ сопровождать себя в нём. Одним из сопроводителей нечаянно стал Чайлд. Бестолковый, рассеянный и слабый — был просто объектом, с которым можно было поговорить о небе в Бездне и в сотый раз пожаловаться на что-либо.       Возможно, это правда всё, что он мог предложить Скарамучче.       Разговор, драку, дурное настроение.       Отказавшись от принятия своего положения в Ли Юэ, отплыв в Инадзуму, ища истоки и разбираясь в мире, он шагнул на землю Сумеру, чтобы рассмотреть конец чей-то жизни и найти ответ на вопросы своей ценности, которая была равна нулю.       Вот так просто взять и обесценить собственную личность, пережитые годы — умел только Чайлд. Почувствовать бездарность и злость при виде улыбок окружающих его людей — умел только он.       В чём смысл жить, однако в чём смысл не жить?       Тарталья всегда старался не задавать много вопросов.       — Я не могу смотреть на наше небо без презрения, — улыбается Скарамучча, сидя на траве с миской вареного риса и кусочками мяса в нём. Позади — палатки фатуи, спереди — жёлтый, ядовитый рассвет. Тарталья расстроенно тушит огонь Гидро элементом. — Знать правду и быть счастливым — это противоположности.       Сумерские пряности резким запахом забивали нос, красили рис в мисках в жёлтый цвет.       Он садится рядом с Шестым Предвестником.       — Предпочитаешь жить во лжи?       — Так не будет больно, пока всё не всплывёт. Я расстроен тем, что небо, к которому я всегда обращался, оказалось подделкой.       Он прекрасно понимает это чувство, но не может ответить серьёзно:       — В моей реальности можешь не сомневаться, ведь я живее всех живых и голоднее любого в этом мире.       — Идиот, — смеётся, заменяя палочки в руках Тартальи вилкой.       В ответ благодарный кивок.       Скарамуччу никогда не воспринимали всерьёз, хотя все его слова — тонкий намёк с солёным привкусом. Он сам знал, что любое его высказывание воспринималось как шутка или преувеличение.       Однако всё, что Скарамучча говорил имело очень простую расшифровку — «Помогите мне. Кто-нибудь».       И Аякс задумался об этом слишком поздно. И он понял, почему тот обращался всегда именно к нему, и он понял, что всё потерял, оставшись в конце истории ни с чем.       Скарамучча говорил, что он не будет просить о помощи, говорил это, когда больше всего нуждался в ней.       Тарталья просто не расслышал. Обманул. Проигнорировал. Отшутился.       Боялся брать ответственность в свои руки и сдался.       Это разъедает внутренности.       Концом путешествия в Сумеру стали навязчивые негативные мысли, потерянная карта и фиолетовое полотно на плечах, с которого портной смастерил накидку.       Это было разочарование и стыд путаться в фиолетовых тканях.       Чайлд с небольшим отрядом фатуи отправился назад в Снежную — туда, где кукольные руки оставили на его коже больше всего шрамов, туда, где он чаще других регионов вызывал на дуэль других Предвестников.       По коже бегают тонкие тёплые пальцы, но он их не чувствует. Избегает, безразлично всматриваясь в картонное небо. Аякс знал, что и земля под ногами — кучка текста — ничего более.       До отправления в Фонтейн — месяц.       Хрустящий под подошвой ботинок снег, который всегда был залит красной краской, гуляющий по пустырям ветер... Обладатели Гидро Глаза Бога в Крио регионе мучались больше других существ — так же, как и их враги.       Сказитель дрожал от холода, никогда не говоря об этом, пока Гидро падало на его руки. Но вот Электро элемент чувствовал себя до невероятного прекрасно в вечной мерзлоте. Скарамучча чувствовал здесь идеальное сцепление молний с воздухом — но даже он мог нечаянно ударить себя же разрядом. Всё же снег и лёд — это та самая вода.       — Обними меня, — тянет руки в стороны.       Тарталья тяжело поднимает глаза вверх.       — Просто подойди и обними меня.       Кровь на губах проскальзывает в трещины на коже. Печёт. Пахнет солью.       Он непроизвольно рычит, путаясь в тканях своего пальто, и поднимается на ноги, замечая то, как куски красного снега падают вниз с рыжих волос.       — Ну же, — хрипит знакомый голос.       Аякс закрывает глаза руками в перчатках, ощущая сильное головокружение и тошноту. Холод горечью подобрался к горлу, а знакомый силуэт всё продолжал говорить. Однако когда он вновь открыл глаза — перед ним, на сухом дереве, висела старая красная повязка. И больше ничего. И больше никого.       Это был тот самый момент, когда он понял, что призраки из Инадзумы не исчезают просто так.       — Расходимся, — скалит зубы Сказитель. Сильно заметно то, что его белая накидка с мехом была на размер больше нужной. — Ты в Ли Юэ, я в Мондштадт... Никакого отпуска! Это просто зверское отношение к работникам.       — Перестань, — смеётся Аякс чужим голосом. Коридоры Заполярного дворца отвечают ему тем же смехом.       — Не забудь меня.       Когда-то это казалось шуткой.       — Ерунда.       Рукопожатие. Безразличные взгляды и молчание.       Скарамучча дёргает его за рукав мундира и осторожно ложится головой на плечо.       Почему-то это действие совсем не вызывает вопросов.       В голове пусто.       Кукольное тело, оказалось, тоже было тёплым, живым.       Сердцебиение, острый искусственный слух.       Тарталья знал, что тот улыбается. Поэтому хотелось сжать крепче. Что-то сказать, но руки просто опускались.       Скарамучча неестественно для себя вздыхает.       Облако тёплого пара.       Аякс всегда знал, что сам не был готов к малейшему проявлению милости со стороны Шестого места. Однако его выбрали. Облюбовали. Хотелось мечтать о том, что даже полюбили. Правда, хотелось быть нужным кому-то, хоть немного. Самую малость.       Это эгоизм, потому что Тарталья ничего не даёт взамен.       Только просит и получает.       Скверное создание, выбранное небесами в свою челядь.       Скарамучча так и не получил свой Глаз Бога. И Тарталья смеет думать в таком ключе, только потому что у таких созданий обязательно появлялся жучок Селестии. Без чёртовых исключений. Все попятнаны скверной.       Белый снег мягко падал на волосы, а Чайлд в уме сидел за столом в Заполярном дворце. Сидел напротив Скарамуччи, что был одет в белоснежное кимоно.       Эксперимент №116.       Он находится в опасной близости к лабораториям Второго Предвестника. Через пару месяцев сюда нагрянут другие участники исцеления. И это можно будет считать настоящим концом.       Ему страшно. До громкого стучания сердца в ушах, до потемнения в глазах и мраке в груди — страшно. Страшно услышать знакомый голос, что искривился в крике и визге. Страшно снова видеть те самые бетонные, плохо освещённые комнаты. Тю́рьмы.       Страшно.       Соль разъедает глотку.       Он знает, что Скарамучча умирает в нескольких сотнях метров, под землёй. Знает это и даже с этим дурным путешествием по регионам — боится. Он не безразличен, как был сначала, он переживает и, возможно, тоскует. Сам понимает это.       Страшно, страшно, страшно видеть разорванные ткани, вырванные клыки и конечности. Он боится снова увидеть разрушенные, мясистые руки, что когда-то гладили его по спине и неловко жались при объятиях. Боится посмотреть на порванный рот, с которого когда-то не слетала улыбка. Вывалившиеся кишки слипались в уме и дарили тошноту.       Тарталья просто не видит, не может увидеть то, как Скарамуччу разрывают на куски, собирая заново назад. И так круг за кругом, напоминая временную петлю, где разум полностью аннулируется.       Ни один человек не переживёт это зверство.       Сказителю просто не повезло проглотить панацею.       Заставить Тарталью поверить в то, что он чему-то дорог.       Беспомощность. И страх.       Слёзы, холод на щеках. Аякс может объявить это незавершённым концом.       Потому что он так и не принял свою привязанность к искусственному.       Ко лжи. Незнанию правды.       «...счастье».       Он влюбился в призрака из Инадзумы, однако уже было слишком поздно.