Братско-сестринские отношения

      Июль выдался жарким. Чертовски жарким, будто из Ада нужно было вылить хоть куда-то накипевшую воду, и этим пристанищем стал второй летний месяц. Кондиционер от постоянного пользования отказался работать. Отец сказал, что на выходных починит, а пока Паше и Еве нужно было выживать с помощью охлаждённой в морозилке воды, бутылку с которой они передавали друг другу, прикладывая её то к голове, то к шее.       Паша сидел без майки, в шортах, которые тоже хотелось снять, но явно не перед Евой. Сама Ева сидела в тонкой маечке на бретельках и в коротких шортах, которые толком ничего не прикрывали. Паша отвлёкся от экрана телевизора и глянул на сестру, на её маленькую грудь. По понятным причинам Ева не видела смысл надевать лифчик дома, тем более в тридцатиградусную жару, но Паша думал, что она могла бы надеть более облегающую майку, потому что та, что была на ней, торчала и совсем ничего не скрывала. Он почти видел её розовый сосок.       Паша облизнул губы, прежде чем Ева ткнула ему в результаты:       — Ну ты и лох, — сказала она это настолько спокойно и обессиленно, что Паша даже не нашёлся с ответом. Не вспыхнуло в нём злости или негодования, почему младшая на два года сестра обращалась так к своему старшему брату.       Паша посмотрел на телевизор, где на картах разъезжали мультяшные герои. Ева была на первом месте, Паша на шестом. Уже на седьмом. Он держал джойстик, пытался набрать скорость, но ничего не выходило. Будто то, что он постоянно нажимал на кнопки и ускорялся, никоим образом не влияло на то, какое место он занимал, а вот у Евы получалось.       Что сказать, он действительно лох.       — Зато у меня, — начал Паша и тоже опёрся локтем на прямоугольную подушку, которая стояла между ними, — за последние полгода хотя бы отношения с парнем были.       Ева толкнула его, слегка наваливаясь. Паша улыбнулся.       — Да-да, ещё расскажи, у кого из вас член больше был и что ты был снизу, — продолжала язвить Ева, выходя на последний круг трассы. — Радуйся, что тебе вообще есть с кем свои постельные дела обсуждать, — добавила она с определённой долей гордости, поднимая подбородок и открывая тонкую шею, по которой поползла прозрачная капля пота.       Она тут же её смахнула, а Паша вернулся к игре. Был на последнем — восьмом месте. Он знал, что сейчас мог использовать какой-то предмет, доступный лишь камчатке, но он не знал, как его активировать.       — И зачем я тебе только рассказал, — вслух задумался он, ведь эта тема стала больше предметом для насмешек: «У кого член больше? А анальный секс — это больно? Как ты готовишь себя? Ты уже купил себе фаллоимитатор? Любишь вибраторы?», и всё в таком духе, что вообще не должно было его задеть, но из уст Евы звучало именно так, что задеть должно, потому что на её лице всегда была похабная улыбка.       — Родителям бы, что ли, рассказал? — Ева разомнула шею, подходя к финишу. — Они портак твой еле пережили, а ты им про парней ещё скажи, они вообще в обморок упадут.       Паша глянул на правую руку, на которой огромными чёрными цифрами красовалось «1984». Родители не злились, но мать чуть не словила инфаркт. Паша и Ева были поздними, их родителям уже перевалило за пятьдесят, а дети ещё учились в школе, но несмотря на существование взрослых старой советской закалки, их родители были, скорее, скромной стороной этого советского поприща, которые с примирением принимали выпавшую на их долю испытания, никогда не жаловались, никогда не злились. Даже Ева с Пашей никогда с ними не ссорились. У матери был тихий голос, а отец предпочитал отмалчиваться и не вступать в дела чувственные. Это позволило детям вырасти вполне себе самостоятельными и такими, какими они сами хотели видеть себя. Но вот татуировка… Паша даже не знал, что именно в ней так маму поразило. И ладно бы он набил себе голую бабу, так это же название культовой антиутопии! Порадовалась бы, что сын настолько влюбился в литературу, что захотел запечатлеть на своём теле одно из лучших художественных произведений.       Паша нахмурился, переходя линию финиша. Ева откинулась на спинку кожаного дивана и приложила мокрую бутылку к шее. Её светлые волосы были собраны крабиком, который мешал ей спокойно положить голову, поэтому она повернула её в сторону брата. Паша взглянул на сестру.       У неё был мокрый лоб, светлая кожа раскраснелась от жары, а бледно-розовые губы казались иссушенными. Они неотрывно смотрели друг на друга, почти не моргая. Паша не выдержал и опустил взгляд, на её грудь. Затвердевшие соски топорщились сквозь ткань. Паша поджал губы и посмотрел на экран телевизора, который показывал занятые места.       Он вздрогнул, когда почувствовал скольжение по спине. Мокрая дорожка прошлась от шеи по позвонку. Он закинул руку за шею, трогая сбритые под тройку волосы. Он всегда так делал летом, а Ева мучалась со своими длинными волосами, собирая их в хвосты и пучки и повторяя из раза в раз, что своими волосами она дорожит.       — Ещё круг? — устало спросила Ева.       — И ты, и я знаем, что я продую, поэтому какая разница.       Паша тоже откинулся на спину и прикрыл глаза.       Лето тянулось неимоверно долго. Все разъехались и встречаться было не с кем. Отпуска родителей намечены на август. Паше и Еве ещё болтаться друг с другом целый месяц, а они сделали уже всё, до чего могли додуматься, и если раньше были азарт и силы, то сейчас не осталось ничего.       Паша повернул голову к сестре. Она своего положения не изменила, только взгляд её стал чуть заплывшим. Паша сглотнул и протянул руку. Ева передала бутылку, и Паша отпил, делая маленькие глотки, чтобы притупить жажду, но даже после пятнадцати глотков, его жажда не утихала. Он хотел отдать бутылку, но Ева не брала, отвернулась.       — Ты чего? — спросил он, но сестра не ответила.       Паша сжал зубы, ещё раз обвёл взглядом её бледную шею — Ева не любила гулять в одиночестве, поэтому летом на улицу почти не выходила и не загорала. Шея была открыта, торчали светлые волоски, на коже сияли две маленькие родинки. Потом взгляд скользнул на её острые плечи, тонкие руки, затем ещё ниже — на майку, отсутствующий живот, и спустился к длинными ногам. Её шортики вздёрнулись, и Паша видел бежевого цвета бельё.       Он снова глотнул и почувствовал, как в горле сухо, как тяжело даётся такое обычное действие, и он поддался своему маленькому влечению. Положил руку на пальцы Евы, которые держали джойстик. Сестра никак не ответила: ни вздрогнула, ни вздохнула, ни сказала убрать, и тогда Паша тронул её гладкую ладонь и начал подниматься выше, устремляясь к плечу. Он чувствовал под пальцами её короткие волоски и переставал ощущать их, когда скользнул к внутренней стороне.       Ева поёрзала, но не толкнула плечом, дала Пашиной ладони оказаться на нём и начать гладить. Он услышал, как она тихо задышала через рот, и зацепил пальцем бретельку, натягивая её на себя и спуская с плеча.       Тогда Ева медленно развернулась к нему. Всё лицо было красным. Паша приблизился к ней и уткнулся лбом в её висок. Она поджала губы и попыталась теснее прижаться к Паше, но между ними была подушка.       Паша положил руку на её щёку, абсолютно не различая температуры — везде было жарко и полыхало, и он отчётливо ощутил, как дёргаются её пальцы.       Он действительно готов это сделать, и, судя по реакции сестры, она тоже. Но Паша боялся оплошать, поэтому сделал первый, пробный поцелуй, который не продлился и пары секунд, а Ева подняла на него свои серые глаза и потянулась сама за продолжением.       Целоваться она не умела, поэтому вёл Паша, а она лишь подстраивалась, пытаясь понять, что ей нужно делать. В отличие от Паши, у неё ещё никого не было и она почти никого к себе не подпускала. Она понимала, что выглядит симпатично, и не хотела, чтобы к ней проявляли интерес только из-за этого. Если парни начинали говорить о себе и не задавать ей вопросов, она их отшивала. Если кто-то предлагал ей «уединиться», она смотрела строго и игнорировала. Если кто-то не соблюдал личные границы, она могла начать выносить мозг, и так за ней закрепилось положение «фригидной стервы». Но Паша знал, что Ева, как и все подростки, жаждала отношений, просто она знала, кого рядом с собой хотела видеть, и фантазировала о нём, когда мастурбировала.       Несколько раз Паша возвращался домой тогда, когда Ева была одна в квартире. Он пытался не придавать этому значения, но невольно тоже заводился, и закрывался в туалете.       Знала ли она об этом? Поэтому ли разрешила подпустить брата к себе? Был ли он подходящей для неё кандидатурой?       Ответа у Паши не было, но влажные губы Евы, её гладкий, скользящий язык как бы говорили ему без слов, что да, кандидатура он подходящая, поэтому она разрешает этому происходить.       Пока они целовались, Паша откинул подушку на пол. Услышал, как джойстики упали вместе с ней и зажмурился, а Ева засмеялась, сквозь прижавшиеся друг к другу губы.       Паша заполнял Еву, давил на неё, а она поддавалась и прогибалась, но была совсем не против этого. Её пальцы легли на его затылок и прижимали к себе, она тоже двигала губами, пытаясь понять, как тронуть брата, проталкивала свой язык и сталкивалась с Пашиным. Паша забрался в её чуть натянутые крабиком волосы и удерживал голову так, чтобы было удобно проникать.       Они оторвались друг от друга. Ева глубоко дышала через рот, а Паша смотрел на её грудь и потянулся, чтобы снять майку. Ева послушно подняла руки, а Паша уложил её на диван. Сама она отстегнула крабик и смотрела снизу вверх на брата. Её кожа пропускала сквозь себя очертания сине-зеленоватых вен на груди, сквозь неё отчётливо проступали рёбра, на которые Паша положил ладонь.       Ева сжала губы, а Паша принялся гладить её и слегка сминать грудь, ощущая под кожей напряжённые соски. Он не был поклонником объёмных размеров, поэтому маленькая аккуратная грудь, которая хорошо ложилась в руки, была для него идеальна. Он опустился к Еве, отчего она чуть вжалась в диван, и поцеловал в солоноватую кожу. Ева обняла его за плечи и прижала к себе.       Опустился руками ниже и потянул вниз её шорты и белье. Ева осталась полностью обнажённой и смущённой. Она не раздевалась перед братом с того самого времени, когда они перестали вместе принимать ванную. Выросли. А теперь снова оказались друг перед другом в таком положении.       Паша сглотнул и мимолётно заметил, что Ева выбрита. Почему-то она беспокоилась об этом, хотя совсем не хотела быстрых отношений через постель. Он посмотрел на неё, и она ему кивнула. Он проник в неё одним пальцем и подключил второй, чувствуя, что смазки достаточно и стенки влагалища были расслаблены. Он растягивал её, а большим пальцем водил снаружи, там, где пробовал нащупать клитор, и судя по вздрагиванию Евы, он трогал там, где это было необходимо.       Она сжалась и снова принялась дышать через рот, сводя брови, а потом попросила Пашу войти. Посмотрела сумасшедшим, неистовым взглядом мутных серых глаз и несколько раз позвала его по имени, делая глубокие вдохи, от чего её грудь заметно поднималась и опускалась. Пашу пробрало: не только снизу — там он уже не обращал ни на что внимания, но и по всему телу разошлись мелкие судорожные мурашки, а руки затряслись.       Он снял всё с себя, сплюнул на член и подобрался к Еве. Медленно подступал, следил за выражением её лица, чтобы понять, когда остановиться, но Ева не подавала никаких знаков, она выжидательно смотрела на торс брата, а потом откинула голову и протянула руки.       Паша взял её за ладони и переплёл пальцы, а потом прижал её руки к дивану и начал мерно двигаться, отдавая ей всего себя, желая выдавить всё изнутри, чтобы ничего не осталось. Их тела замыкались друг в друге, передавая жар, пульс, дыхание и вливаясь в одно через другое. Хотелось слипнуться кожей, срастись мясом, сковаться костями.       Паша не помнил, чтобы он был с кем-то настолько един, настолько открыт, настолько честен. Его словно всегда что-то сдерживало, а сейчас — он мог делать то, что хотел и как хотел, а Ева спокойно принимала, получая свою долю наслаждения, которая отчётливо для Паши текла в ней и передавалась ему. Он был уверен, что они как одно, что эта связь — крепка и нерушима, что так он может просуществовать ещё сколь угодно долго.       Он слушал её: её дыхание, сердцебиение, слабые слова на выдохе, и погружался в неё всё отчётливее, всё стремительнее. Она поглощала его, растворяла в себе. Он целовал, обнимал, прижимал к себе и верил в этот момент, что не отпустит. Что не может отпустить.       Бутылку они добили до дна на двоих. Ева лежала на спине на диване, а Паша сидел рядом.       — Если родители об этом узнают… — начала трагично Ева, но это был ненастоящий трагизм, а напущенный.       — Будто ты им будешь об этом говорить.       — Да, придут с работы, и я скажу: «Угадайте, что мы делали!»       — Тебе не понравилось? — решил уточнить Паша, болтая пустой бутылкой.       — Понравилось. И я думаю… Что хорошо.       Она не продолжила.       — «Хорошо» что?       — Что это был ты.       — То есть я не самый плохой вариант?       — Вообще нет. — Ева закрыла лицо руками и улыбнулась. — Тебя я знаю. Тебе я доверяю. Ты лучше большинства тех пацанов, которые есть у нас в классе и вообще, меня ты не называешь «фригидной стервой».       — Потому что это не так. Это они идиоты.       — Во-от! — Ева резко села. — Ты понимаешь. Мой брат, которому я палки в колёса ставлю, меня уважает больше, чем те, кто гипотетически могли бы со мной замутить!       Паша закатил глаза.       — Это такой комплимент?       Ева нахмурилась, а потом ухмыльнулась.       — Ты лучше, просто знай это, хотя бываешь жутко невыносимым.       — А тебя так послушать, так ты идеал.       Ева толкнула брата.       — Лучше тебя в «Марио карт» играю и мне этого с головой хватает.       Она обняла его за руку и прижалась своей голой грудью. Рядом с братом она ощущала себя безопаснее и увереннее всего.