My battery is low, and it’s getting dark

      

А если в этой не-вечности нам с тобой и не суждено встретиться?

      У Арсения взгляд тонет в прожилках между клавишами клавиатуры. В их темноте спрятаны несколько десятков звёзд и пара чёрных дыр, но отсюда видно только два миллиарда крошек от печенья. Сухожилие на руке сводит короткий спазм, и кисть дёргается на компьютерной мышке, уводя курсор вниз экрана.       — Арсений.       Он вскидывает глаза на Серёжу — тот смотрит с экрана монитора раздражённо и постукивает кончиками пальцев по столу. Эта фраза у Матвиенко — как мантра, он её повторяет, будто надеется в арсово сознание внедрить и заставить его уверовать. Уверовать в то, что его затея — не стоит и горстки метеоритной пыли.       — Да, это моё имя, — огрызается Попов и смыкает пальцы вокруг кружки. — Ты мне тут не советчик, ладно?       С кружки к нему тянет свою клешню «Opportunity», и Арсения просит о помощи.       

My battery is low, and it’s getting dark.

      Марсоход погребён под песками и забыт, по крайней мере на ближайшую тысячу лет. И всё, что Арс может — смотреть на его реплику на собственной кружке.       Помочь он ему не в силах. Так же, как и себе. Да?       — Я ничего тебе и не советую, — фыркает Матвиенко. — Я тебе констатирую: ты так и себя убьёшь и свою или своего…       Запинка на середине предложения — одна из незначительных деталей, на которых держится их дружба.       Серёжа свою мысль так и не заканчивает, но сразу же начинает новую:       — Сколько у тебя сегодня?       — В пределах нормы, — отнекивается Попов.       Норма — понятие относительное даже внутри одного и того же процесса. Например, при рождении небесного тела «норма» будет варьироваться в зависимости от скорости сжатия и фрагментации, от плотности межзвёздной пыли и даже от окружающих тело объектов.       — Знать бы, сука, ещё твою норму, — Серёжа как будто его мысли читает.       Матвиенко затягивается вейпом и выдыхает вверх облако дыма — точь-в-точь туманность Андромеды. Арсений за этой туманностью старается разглядеть его запястье, но даже сквозь пелену ясно представляет проступающее там значение: 1, 2645. Навсегда застывшее число, о которое мужчина все свои жизненные процессы равняет на предмет нормы.       — Ладно короче, мне уже идти надо.       — Идти… куда? — в черноте зрачков короткий проблеск подозрения.       Когда он собирался прыгать с парашютом, Матвиенко неделю закидывал его постами со статистикой смертности.       Когда покупал мотоцикл, Серёжа сделал подборку видео со смертельными авариями.       Когда планировал вылазку в заброшенную шахту с узкими проходами, вообще пытался Арсения убедить в том, что у него клаустрофобия. Просто бессимптомная.       — У меня замер дозвёздного облака.       Арсений за этим облаком уже третий год наблюдает и никак достаточно данных не соберёт. Может ну его, и всё это пыль?       Звёздная, конечно.       — Точно?       — Точно. Посмотри, небо какое безоблачное.       Матвиенко нижнюю губу покусывает и поджимает. Видно, что Арсению не доверяет, хотя на это не так много причин.       Всего несколько подробно спланированных схем обмана, когда он тайком отправлялся за очередной порцией адреналина и возможностью встретить своего соула по совместительству. Но об этих вылазках Серёга не знает. Не знает же, правда?       Да и вообще. Какая тут опасность, если он всегда с гидами и подробными инструкциями, щедро снаряжённый и купивший всевозможные страховки. Вот когда у него зарплаты перестанет хватать на такие меры предосторожности, тогда пусть Серёга со своими нотациями про «адреналиновую ерунду» приходит.       — Надо было родиться тебе на лет триста позже, — тепло улыбается Матвиенко. — Может и на Марс бы слетал.       Но на Марс Арсений не хочет. Ему одного взгляда на свою кружку хватает, чтобы прочувствовать одиночество, которое его там ожидает.

А здесь мы с тобой ещё можем встретиться, правда?

      Не дождавшись от него ответа, Серёжа кивает и отключается. Интерфейс звонка исчезает, и Арсений утыкается взглядом в бриллиантовую россыпь млечного пути на рабочем столе. Он такую никогда не видел, но обязательно увидит. Где-то в Карачаево-Черкессии или на острове Пасхи — вероятность этих двух событий для него равнозначна. Так же равнозначна, как шанс встретить своего соула или смерть в одном из своих «условно-безопасных» приключений.       3,75 — при прыжке с парашютом.       4,87 — когда он садится на мотоцикл без шлема.       4,32 — когда он застрял лодыжкой в узком проходе пещеры.       Арсений поднимается с компьютерного кресла и растягивает спину — та приятно ноет. Ещё пара лет, и волосы у него будут седые не только от этих приключений, но и от возраста.       В полумраке дома тени в щелях становятся глубже и вычурнее. Арсений по этим расщелинам взглядом скользит, подмечая, какие надо до зимы замазать, чтобы не сквозило. Плакат с Плутоном слегка дрожит и колышется — значит под ним тоже щель.       

Плутон. Навсегда в наших сердцах. 1930 — 2006.

      Когда Арсений надпись читает — его сердце коротко и болезненно сжимается. А сердечко на боку у Плутона будто колышется на ветру ему в ответ.       Ему бы все плакаты со стен посрывать, всю сувенирку с космической тематикой вынести на мусорку и все лего-наборы с орбитальными станциями разобрать. Был бы его руководитель полюбопытнее и хоть раз заехал бы в этот служебной домик, точно бы его понизил. Ну потому что… он ведущий научный сотрудник или кто?..       Арсений цепляется за обведённые красным даты в календаре (полнолуние, затмение, частичный парад планет); за время на часах (22:12) и даже значения, в которые воткнулись дротики на мишени (70, 80, 10) он считывает.       Звёзды и числа — у него в жизни больше особых смыслов и нет. Но если к первым он и спустя столько лет прикасается с трепетом, то вторые его с каждым годом всё больше раздражают.       1 условная смерть в день — средне-статистическая вероятность попасть под автобус или встретить соула именно сегодня. 5,5 — критическая вероятность споткнуться о поребрик и разбить голову или быть пойманным в падении твоим соулом.       Был бы он чуть порациональнее, успокоился бы и перестал за «туры для ищущих соула» цепляться. Но концепция большего счастья ему по горлу проходится осколком циферблата, и в раскрывшихся краях раны — безоблачное звёздное небо.       

Подай знак, как тебя найти

      Но в приглушённом свете дома монитор не мигает и светит равнодушно-синим, никакие книги с полок не падают и даже вышки ЛЭП на улице гудят всё так же монотонно. Арсений со своими метаниями один.       Один в этом доме. Один в этом поле. И может даже один в этом мире, если его соулмейт всё-таки смог себя прикончить.       А, судя по постоянно завышенному значению, он очень старается.       Арсений натягивает поверх футболки голубую худи и поправляет волосы. Будто снаружи его может увидеть кто-то кроме греческих героев созвездий и охранника. Который тоже в некотором роде герой в том, как мужественно он каждые несколько часов делает обход территории и шугает любителей дешёвого адреналина.       Мужчина толкает дверь, и на него обрушивается небесная чернота и летняя прохлада. Он позволяет ветру коснуться вихров своих волос, пройтись по щекам и пробраться к ключицам, и ему улыбается.       Ровные ряды вышек ЛЭП небосвод накалывают каждый на своё острие. Гудение сети с его собственными мыслями резонирует и заставляет их исчезнуть. Есть только он, его небольшой дом и десяток огромных стальных великанов, которые небосвод от падения защищают.       Арсений бережно рукой скользит по телескопу, снимая с него чехол. Линза ему коротко подмигивает, отражая свет из окон. Мужчина осматривает примятую траву, проверяя устойчивость ножек штатива — те от его касаний не дрогают.       Шорох.       Он вскидывает голову мгновенно, но за направление звука не цепляется. Замирает и даже дышит тише, только чтобы его повторение не пропустить. Рука выверенным движением тянется к телефону, чтобы набрать охраннику. Но вдруг это просто мелкая животинка?       Шорох.       Звук тише и продолжительнее.       Может и первый был такой, если смотреть на него без линзы адреналина.       Около опоры ближайшей вышки — шевеление. Блёклые взмахи, почти не видные в рассеянном свете редких ламп, прикрученным к стальным опорам. Освещение там — скорее декоративное, достаточное, чтобы им любоваться на фоне ночного неба, но недостаточное, чтобы наблюдениям Арса за звёздами помещать.       Шорох.       И всё-таки… Что это?       В горле — ком, а желудок сжимается судорогой. Это ощущение — как предчувствие, куда тебе нужно направить телескоп. Тысячу дней подряд там было пусто — а сегодня новое облако. И завихрения этого облака — самое прекрасное, что можно найти.       Тени около опоры вышки так и снуют. Неспеша и его не пугаясь. Хотя свет в его домике точно видно. Может охранник?       

Нет

      С хера ли ему ходить около опоры, несколько балок которой с минуты на минуты вниз рухнут. Исследовательский центр их планово чинит через полгода. Хотя если они ёбнутся кому-то на голову, может получится и быстрее.       Арсений губу закусывает, несколько секунд решаясь.       У него через десять минут — запланированное время фиксации положения облака. Он просто спугнёт незнакомца и вернётся.       Это должно быть быстро. Да же?       На значение на кисти он не смотрит принципиально — выведенные там числа так часто сбивали, смущали и путали его, что степень опасности или степень близости незнакомца он по ним никогда не сверяет.       «Но и татуировкой не перебиваешь», — как не устаёт ему напоминать Серёжа.       Чем ближе Арсений подходит, тем чётче очертания тени. Она становится долговязой и угловатой, обвешанной оборудованием, назначение которого он прекрасно знает. Страховка, кошки, пара «скальников» — их охранник не перестаёт всё это изымать у тех, кто пытается поднять своё значение и шансы умереть от удара током или встретить своего соула таким дешёвым способом.       — Эй.       Парень вздрагивает и оборачивается. И по его мгновенно ссутулившейся спине Арсений читает желание тут же с места драпануть. Ему же и легче. Он с ним драться за право смотреть на звёзды в тишине не собирается.       — Чего надо?       Блики в глазах незнакомца вздрагивают, когда он пятернёй поправляет чёлку. Он к себе прижимает «скальники» и делает шаг назад.       — Плутоново поле — это территория исследовательского центра, — терпеливо поясняет Арсений.       Вообще-то такие интервенты в его спокойный и выверенный распорядок дня, точнее ночи, никогда не разговаривают. Они так и остаются для него горсткой пыли от пронёсшейся кометы — испаряются в темноте, стоит к ним приблизиться.       Но этот… не исчезает.       Более того он фыркает и обувь от груди убирает:       — Поле… какое?       То насколько быстро незнакомец в нём перестал опасность видеть, даже обижает. Но на вопрос Арсений всё-таки отвечает:       — Плутон — это такая карликовая планета. Она расположена после наших восьми планет.       Как будто этот парень его попросил не за необычное название пояснить, а за его происхождение. И как будто он оправдывается перед всем Астрономическим советом: «Нет, вы что, клянусь кольцами Сатурна, для меня Плутон — просто карликовая планета. Небольшое недоразумение, которое крутится вокруг Солнца. Такое же небольшое, как я сам».       — Понятно, — цокает парень и от него отворачивается, чтобы закинуть «скальники» в рюкзак. — Ты из этих противных.       Арсению нужно развернуться и уйти. Прямо по шуршащей траве, которую скосили всего неделю назад, и которая уже вымахала на полметра вверх. По нему уже, наверняка, ползает десяток клещей, пытаясь найти местечки поуязвимее.       А может его уязвимое место уже нашёл этот парень и молоточком в него скальный крюк забил. Так глубоко забил, что Арсений от него отцепиться не может. Что бы это ни значило.       — Из каких «противных»?       Этого парня здесь быть не должно. И вопроса этого быть не должно. И крюка, который Арсению цепляет кожу, мышцы и почти до сосудов добирается, тоже.       Незнакомец пожимает плечами, будто его ответ — что-то само собой разумеющееся:       — Из тех, кто Плутон обычной планетой не считает.       Арсений на незнакомца смотрит ошарашенно. Тот снимает крепления с опоры и верёвку сматывает. Ведёт себя так, как вёл бы себя любой нормальный человек, завязав ни к чему не обязывающий короткий разговор.       Но этот дурацкий факт ёкает и отзывается в каждой камере сердца Арса, и в каждом созвездии, которые у него в памяти навсегда запечатлены.       Треск.       Парень вскидывает голову и коротко выругивается.       И, ещё до того, как всё происходит Арсений точно знает причину.       Грёбаные балки.       Мужчина отступает назад и тут же падает. Он вытягивает вверх руку, будто сможет от балок закрыться. Блеск стальных конструкций смешивается со звёздными вспышками, и у него на руке отпечатывается значением.       Арсений почти уверен, что критическим.       Когда мир вокруг замирает, и тряска прекращается, он открывает глаза. Цепляется за привычные ориентиры — полярная звезда, большая медведица, всё на месте и подскакивает на ноги.       Между ним и незнакомцем — несколько метров погнутых стальных конструкций. Воздух до сих пор пронизан лязгом и звоном от их падения, и Арсению кажется, никакие слова не будут достаточно громкими, чтобы их прервать.       — Ты как?       Он этот вопрос всегда приравнивал к космическому вакууму. Его многократная повторяемость привела к тому, что внутри и молекулы смысла не осталась. Но им сейчас какой-то дополнительный смысл и не нужен, всё кристально ясно: они сейчас оба чуть не погибли.       — Охуеть, — парень поднимается на ноги и застывает среди массы искорёженного металла.       Он запускает пятерню в волосы, взлохмачивая их, и подходит ближе.       С каждым шагом Арсений за новые детали цепляется — уши немного оттопырены, на носу родинка, а глаза — серые. Как будто в радужках, как и на поверхности Меркурия, — смесь железа, титана и силиката. И он сам себе удивляется, как так раньше на эту планету не обращал должного внимания.       Когда между ними остаётся два шага, в рассеянном свете лампы Арсений цепляется за всполох красного на щеке. Кровь, а будто кто-то просто мазанул кончиками пальцев красной краской.       — Пойдём обработаю.       Парень удивлённо вскидывает брови, а потом ловит направление его взгляда. Он вздёргивает ладонь к лицу, и цифры на его запястье у Арсения на изнанке век отпечатываются: 5,4192.       У него самого, по-любому, не ниже.       — Точно просто обработаешь?       Парень смотрит на него неуверенно, будто примиряется, можно ли ему доверять.       — А ты думаешь, у меня в том покошенном домике полицейский участок? — цокает Арсений и разворачивается.       — Или топоры, которыми ты жертв разделываешь, — прилетает ему в спину.       — Ну и тогда антисептик, которым я эти столы обрабатываю.       Парень сзади фыркает, а потом раздвигает траву с тихим шорохом и идёт следом.       Его поле полностью заросшее, погрязшее в слякоти, заваленное снегом или орошённое восходящей зелёной травой, как и всегда, пронизано умиротворяющим треском ЛЭП. Но теперь к его собственным шагам прибавляются ещё чьи-то шаги. Шаги человека, которого он не знает, и рядом с которым чуть не погиб, так и не узнав.       Арсений кончиками пальцев травы касается, и она перед ним расступается. Свет в окнах дома ведёт его как неотступный ориентир, так же как замер облака его каждую ночь на улицу выгоняет. Даже сквозь бегущие грозовые тучи и хлещущей дождь он их разглядеть пытается.       На вытоптанной вокруг дома опушке, он останавливается, оборачиваясь на парня. Но тот уже никакого внимания на него не обращает — рассматривает телескоп и карту звёздного неба, разложенную на покосившемся столике рядом.       Арсений пользуется моментом и юркает в домик. Снимает аптечку с крючка у входа, и дверь тут же захлопывает, чтобы его знакомый не успел внутрь заглянуть.       Он примерно представляет, какое впечатление его комната может произвести на человека неподготовленного.       — Так ты типа звездочёт.       Парень его рассматривает с искренним любопытством, а освещение вышки вокруг его головы светится ореолом.       Арсений хмыкает, открывая аптечку.       Звездочёт — звучит намного лучше, чем астроном. Если гуглить астронома, тебе высыпется список вакансий со средней зарплатой 30 тысяч рублей. Если гуглить звездочёта — найдутся десятки фантастических фильмов и сериалов, в каждом из которых — мечты о недостигаемом.       — Спасибо, что не астролог, — усмехается мужчина и смачивает ватку в перекиси. — Можно?       Парень стреляет в него коротким взглядом и кивает. Арсений аккуратно кожи касается, стирая с неё красные росчерки и оголяя алую отметину.       — А когда я на другую ЛЭП залезу, ты в свой телескоп тоже увидишь?       У него в глазах блики взрываются, как вспышки на солнце. А ещё губы приоткрываются в ожидании ответа, и Арсению по ним хочется кончиками пальцев провести, чтобы каждую трещинку на них очертить.       Он отводит взгляд и ватку убирает.       — Твой соул ещё не поседел от таких развлечений?       Ответ на этот вопрос из него все вбитые до этого крюки призван выкорчевать, вырвать с мясом и сосудами.       Арсений скользит взглядом по примятой траве, и совершенно точно готов к: «Ничего, мне нравятся девушки с сединой» или «Если что, вместе ей волосы покрасим». К чему он не готов совершенно точно, так это к:       — Если поседел, значит легче его узнать будет.       У Арсения рот открывается, и тут же закрывается. Мужчина закусывает губы, чтобы какую-нибудь глупость не выпалить, и молится всем греческим богам, которые за ним с неба наблюдают, чтобы этот парень его реакцию не считал.       Но он считывает и коротко усмехается.       Арсений хочет его позвать внутрь и показать плакат с Плутоном. Хочет дать ему пролистать свою недописанную диссертацию по теме: «Исследование динамических особенностей ансамблей малых тел Солнечной системы». Хочет его в свой плед со звёздным небом укутать и никуда не отпускать.       Но всё это — совсем не в его характере.       Потому что в его характере только выпалить предостерегающее:        — Тебе идти надо. Тут охранник ходит по территории с шокером.       Когда эта фраза на парня обрушивается — становится темнее. У Арсения нет сил даже шаг в сторону сделать. Он как будто погребён под песчаной бурей и никто за ним сюда не вернётся. По крайней мере ближайшую тысячу лет.       Парень потягивается и кивает:       — Пойду тогда своё оборудование достану по-быстрому.       Он вскидывает глаза на Арсения — в них всё та же манящая серость Меркурия. А у него в глазах, очевидно, сердечки от Плутона.       Теперь между ними ни высокой травы, ни металлических арматур, ни громогласного треска. Они застывают друг напротив друга, но никто первый шаг не делает.       — Зовут-то тебя как? — выпаливает Арсений.       Потому что эту ночь без его имени он прожить не сможет. И эту ночь, и ещё много ночей за этой, когда он будет цифра за цифрой, звезда за звездой выстраивать перед сном мир, который мог бы быть у них вместе. Будь он хоть чуточку смелее. Решись он даже ни прыгнуть без инструктора, проигнорировать защитную мотоциклетную куртку или залезть в заваленный проход шахты, а просто… Решись он протянуть к этому парню руку.       И Арсений себе загадывает, что звёзды-то точно на его стороне. И пусть, если его имя начинается с той же буквы, что и его собственное, тогда он попробует. Попробует всем значениям вопреки. Потому что там по-нелепому своего соула он точно встретить не мог.       Он в секунде тишины предчувствие вылавливает, как пыль среди звёзд. Оно его укутывает и обещает удачу на его стороне, но…       — Звёздный лорд, покоритель всех ЛЭП города, — гордо тянет парень.       Арсений это поражение принимает. У них со звёздами была честная сделка. И он нарушать её правила не собирается, только шутливо фыркая в ответ:       — Найди другое поле, лорд. Ладно?       Парень ему улыбается и кивает. На секунду губы поджимает, будто собирается что-то сказать, но головой качает.       Делает шаг назад.       Ещё один.       И эти шаги между ними — каждый, как один световой год.       А потом его скрывает шорох травы и полумрак.       Арсений снова остаётся наедине со звёздами, каждая из которых вспыхивает значением удалённости от земли и количеством спутников. Он к своему запястью тянется как к последней недостающей детали, как к последнему значению, которое всегда бессмысленность его метаний подтверждала.       Рукав худи не поддаётся, и мужчина раздражённо его вверх дёргает. Мельком за цифры цепляется взглядом и тут же обратно опускает.       А потом эти цифры ещё раз перед ним вспыхивают — только теперь на изнанке своих век.

      5,4192

      Он их тут же пытается разложить на составляющие, провести параллели и из головы извлекает ворох газетных вырезок, постов в группах и сообщений по радио. Вот только очевидность этого трюка его сознание раскусывает сразу же.       Это число — крепко накрепко переплетено с Меркурием, красными росчерками и трещинами на губах. И это число на его собственной коже отпечаталось навсегда.       Шорох.       Арсений вздрагивает, лихорадочно поправляя худи, будто можно лишь по одной чёрточке понять, что у него там за число.       Частое дыхание.       Парень застывает напротив него, пытаясь отдышаться. У него глаза — широко распахнуты, а щёки покраснели. Он хватает ртом воздух, и его дыхание в гудении проводов тонет.       Арсений губы поджимает и делает шаг навстречу одновременно с парнем.       Они друг с другом почти сталкиваются.       Арсений знает, какая маленькая вероятность такого столкновения — десятитысяные и сотнитысячные. Но между ними сейчас этих цифр нет. И даже значения на их запястьях становятся вопросом факультативным и не принимающимся к рассмотрению.       — Я Антон.       — Я знаю, — Арсений к его груди жмётся коротким отчаянным движением, а вокруг его корпуса замыкается кольцо объятий.