Blood in the water

Телефон лежит на столе ровно. Уголочек к уголочку, бортики параллельны граням прямоугольника мраморной поверхности. Глаза бегают по буквам в списке контактов, перемещаются от скучного «перевозка» к интригующему «должник номер три» (где ещё два?) Ещё ниже по списку красуется многообещающий контакт «лучший минет». Чего ещё ожидать от Белла? Среди его контактов много и тех, что представляют собой набор случайных цифр и букв. Что это может быть, какой-то личный шифр? Взгляд цепляется за знакомые высвечивающиеся символы — Эмили. Пустые чёрные закорючки. Ещё ниже мелькают инициалы Уильяма. Ничего, что содержало бы «Кельвин», или хотя бы «Барон». Сиэль даже проверяет имя Себастьяна ради интереса, как-никак, их сотрудничество в прошлом никто не отменял. Они оба наверняка не раз меняли номера, но вдруг Белл хранил его старые контакты? Почему-то ему ужасно хочется увидеть знакомую фамилию. Через время чужой телефон обретает вес и начинает ощущаться в руках тяжёлой металлической грудой. Он блокируется и откладывается в сторону параллельно краям стола. Уголочек к уголочку. Странные символы, вместо обычных наименований контактов, цифры с буквами, похожие на шифр, или на какой-то особый недоступный язык — как и всегда, всё оказывалось сложнее, чем ожидалось. Где-то за стенами Себастьян разговаривает по телефону мерным голосом, превращающимся в неразличимый гул. Сиэль запускает пальцы в волосы и оттягивает их, забирается под повязку и нажимает подушечками на веки. Надавливает до того момента, пока под ними в матовой черноте не начинают плясать цветные круги. Затем подталкивает бесполезный телефон ближе к себе и снова открывает длинный список. Переходит в раздел сообщений, чтобы начать более глубокие и долгие поиски через личные переписки. На самом деле, как только телефон оказался у него в руках, Сиэль вычленил из алфавита букву «Ф» и проверил свою фамилию. Упоминание его самого, очевидно, вряд ли могло оказаться у Белла, но вот отец вполне мог быть в списке. Даже если они с Беллом были врагами, даже если случайно — всё равно мог. Тогда Сиэль бы вчитался в каждое сообщение до последней буквы, проверил бы даже самую тоненькую ниточку, соединяющую Белла и его отца. И после бы навсегда разлучил покойников, удалив номер несуществующего человека с телефона другого такого же. Но никакой фамилии на «Ф» в контактах не оказывается. Позади слышатся шаги, а значит, Себастьян закончил говорить и вернулся. Сиэль очень хотел бы торжественно заявить: «Смотри-ка, пока ты разговаривал, я уже нашёл Кельвина и даже успел всё-всё про него узнать. Удивительно? Да, я знаю. Просто нужно меньше трещать по телефону». Но сказать он так, конечно же, не мог. Они задают друг другу вопросы одновременно: — Нашёл что-нибудь? — С кем ты разговаривал? Встречаются взглядами, прежде чем Себастьян отвечает первым. — С Анджелой. — И опережает рвущиеся наружу слова, — Она долго ждала новостей о том, что Луис Белл мёртв. Да, Сиэль так и думал. — Она довольна? — Не та эмоция, которую хочется вложить в вопрос. Но Себастьян загадочно улыбается, присаживаясь напротив, и легонько кивает. Редкое зрелище: его волосы, поблёскивающие от врывающегося на кухню солнечного света, слегка растрёпаны, а глаза блестят, напитавшись солнцем. Переливаются то жёлтым, то красным. Как огонь. — Ты нашёл его номер? — Нет. — Что не так? — Я в смятении. — Дай мне посмотреть, — Сиэль не спешит передавать телефон, — Только не говори, что ты в смятении из-за того, что имя «Барон Кельвин» не стояло первым в списке на быстром наборе. Белл любит всё усложнять. — Огонь в глазах сужается в заострившемся взгляде, а голос безмятежно переливается, когда ставит точку: — Любил. — Показательно громкий вздох сопровождает прикрывающиеся веки. — Подумать только, он продолжает делать это даже после смерти. Сиэль в смятении из-за того, что думал о своём отце. Палец скользит по алюминиевому ребру зажатого в руках телефона, прежде чем вложить его в протянутую руку напротив. Руку в мелких ссадинах и порезах, которые он, отоспавшись, теперь отчётливо видит. О своём отце. Он давно о нём не думал. Мысли о прошлой жизни всё ещё далёкие и высвеченные до выгоревшей сепии, но уже чуть более живые. Они, пробираясь в сознание всё чаще, понемногу начинают краситься в цвета. — Я в смятении, потому что его контакты — это либо сумбурный набор букв и цифр, либо ничего не говорящие должники без имён и какие-то перевозки. Или, к примеру, лучший минет. — Сиэль неосознанно хмурится и замечает, что в глазах Себастьяна загорается задор, поэтому решает его подхватить: — Может это и есть Кельвин, как думаешь? На его слова коротко усмехаются. Прямой взгляд задерживается на нём слишком долго. — Что? — Сиэль снова хмурится. — Ничего. Ты смешно об этом говоришь. Он не знает, как именно «смешно» он говорит об этом, но ему нравится, что Себастьян усмехнулся, а ещё ему нравится, что он до сих пор не разгладил выбивающуюся, чуть загибающуюся вверх прядь волос у затылка. Сиэль продолжает: — Дальше остаётся искать по перепискам. У него их здесь не меньше, чем контактов. Себастьян подхватывает тёмно-синий виноград из уже успевшей высохнуть после вчерашнего ливня фруктовой корзины, стоящей посреди стола. Опускает взгляд в телефон Белла и крепче вбирает его в руку, в то время как другой зажимает между длинных пальцев налившуюся соком ягоду. Когда подносит её к губам, становится заметно: те в сравнении с ярким синим почти такие же бледные как пальцы. — Как ты себя чувствуешь? — Сиэль тоже выуживает из корзины первое, что попадётся. Этим оказывается персик. Немного подержав в руке, он кладёт его обратно. — Помочь с бинтами? — Я уже сделал перевязку сам, — отвечает, не поднимая взгляда. Да, Себастьян и сам может всё сделать. Если позволяет помочь, то не потому что нуждается. — Так как ты себя чувствуешь? И тут продолжающий гореть огонь всё же поднимается. — Терпимо. Пытливое молчаливое пламя. Почему-то сейчас удерживать зрительный контакт сложнее. Он переключается на окно, в то время как глаза напротив снова падают в экран. Сиэль сглатывает. В окне инородно яркое солнце, разрезающее пространство широкими лучами, в которых различимыми становятся парящие в воздухе пылинки. — Ты выспался? На секунду от солнечных лучей и правда становится теплее. Сиэль коротко кивает. Его подзывают пересесть ближе одним движением пальца. Просьба выполняется сразу же, соседний стул отодвигается, и Сиэль обходит стол, чтобы сесть рядом. Теперь они с Себастьяном оказываются разделены одним лишь лежащим между ними телефоном. Их бёдра почти соприкасаются под столом. — У нас есть информация о его полном имени? — Он старается звучать прагматично и уверенно, но на самом деле из-за такой внезапной близости сконцентрироваться становится в разы сложнее. В голове всплывают вчерашние кадры. Сиэль видит, как Себастьян пролистывает пальцем список контактов вниз, видит, как из-под рубашки выглядывают его костистые запястья. Невольно вспоминает, как эти руки вчера перебирали его волосы, отчего под рёбрами резкой вспышкой зарождается нечто волнующее, пробегает по спине и замирает в мурашках на затылке. — Он всегда тщательно скрывал своё имя, ещё с тех времён, когда я только начинал работать с Беллом. Но я помню одну деталь, — Себастьян берёт телефон в обе руки и приглядывается, — Ты не видел среди его контактов кого-нибудь, кто подписан как Том? — Голос вибрацией звучит прямо в ушах. — Возможно, что-то такое было, — говорит тихо, — это его настоящее имя? — У него было прозвище «Том, сын дудочника». — Что за глупое прозвище. — Он владеет цирком, ты знал? — Сиэль кивает: эти сведения о Кельвине найти было несложно. — Однажды он участвовал в благотворительной акции и приходил дарить детишкам подарки в качестве гостя — горячо любимого спонсора цирка. Самые выдающиеся дети, получившие золотые билеты на представление, подходили к нему и получали сладости вместе с открытками. На них он подписывался именно так. Ему нравилось растворяться в голосе Себастьяна, звучащем совсем рядом. — А знаешь, что потом? Они с Беллом обсуждали цирк в один из многочисленных вечеров, когда отмечали успешно проведённую чёрную сделку. Шутили и смеялись над прозвищем, которое Кельвин для себя по-особенному истолковывал. Его позывное имя на шифре было Том, он представлялся так всегда, когда речь шла о торговле оружием и людьми. А точнее, о торговле детьми, ведь он… Сиэль не слушает дальше. Сбивается на вдохе и несколько раз моргает, стараясь сфокусироваться, прежде чем придвинуть телефон и начать искать Тома. «Томов» находится целых пять, но не одного «сына дудочника». Он нажимает на первый контакт и сразу же заходит в переписки. Себастьян замечает и срезает взгляд в экран. — Не этот, — утверждает он, как только высвечивается диалог. Сиэль даже не успевает прочитать ни одного слова. — Как ты понял? — Слишком формальные сообщения. Они так не общались. Открывай следующего. Сиэль слушается, успев перед этим мазнуть взглядом по написанному — там несколько сухих коротких сообщений о какой-то встрече. Если Себастьян сказал, что это не он, значит, так оно и есть. Следующие два «Тома» оказываются пустыми. Но четвёртый удивляет объёмом открывающейся переписки моментально — Себастьян тут же реагирует и забирает телефон себе. Пара взмахов пальцем, быстро бегающие вверх-вниз зрачки, и вынесенный спокойным голосом вердикт: — Это он. Губы расплываются в ухмылке. Ну наконец-то! Сиэль рвётся скорее убедиться в реальности искомой цели, хочет своими глазами увидеть, что последняя ниточка, которая приведёт их к распутыванию целого клубка у него в руках, но осекается, когда Себастьян не даёт ему прочитать переписку. Блокирует телефон и крепко сжимает его в руке. — Ты уверен, что хочешь это видеть? В ответ остаётся только сильнее свести брови и ухмыльнуться ещё шире. Почти оскалиться. — Да. — Конечно, он хочет. Ему плевать, что именно он прочитает. Всё равно, что снова соприкоснётся с тем, чего желал бы никогда больше не видеть. Себастьян, похоже, не до конца догадывается обо всех тонкостях жажды, одолевающей Сиэля в такие моменты. Но сама жажда, безусловно, понятна ему, как никому другому. Стереть из памяти абсолютно дикий взгляд Себастьяна уже не выйдет. Интересно, у Сиэля сейчас тоже такие глаза? Телефон всё же оказывается в руках, и он молча начинает читать. Смотрит на безжизненно горящее «Том» на экране. Нет, не так. Кельвин. Большой интервал между датами говорит о том, что они переписывались не так часто. В последнее время особенно. Странное чувство — читать чужие переписки. Ещё более странное — читать сообщения людей, которые сломали твою жизнь. Кривая улыбка не сходит с лица, как и взгляд Себастьяна, продолжающего пристально за ним наблюдать. Они переписываются об отвлечённых вещах: о деньгах, о встречах, об общих сделках, о наркотиках, о детях, которых Кельвин собирался использовать в своих целях. И внезапно о благотворительности — он упоминает её особенно часто. Сиэль продолжает листать вверх, проматывая большие временные отрезки. Ни одного упоминания фамилии Михаэлис. «Я как он, понимаешь? Вербовщик, только добровольцы дети». Останавливается, когда видит свою фамилию. Ногти свободной руки плотно входят в ладонь. «Срочно выбей время, нужно что-то решать с Фантомхайвом». Дата — задолго до трагедии. Себастьян продолжает сверлить взглядом. Ну что ты смотришь? Думаешь увидеть, как пристывшая к лицу кривая улыбка треснет? Сиэль долистывает до конца и блокирует телефон. Многое из прочитанного было написано слишком абстрактно, чтобы это можно было легко расшифровать. Очевидно, что такие люди как Луис и Кельвин не стали бы откровенничать в сообщениях. Впившиеся полумесяцы ногтей медленно покидают мягкость ладони. — Ну и что ты там увидел? — Всё это время Себастьян терпеливо ждал, пока Сиэль закончит. — Ничего. — Выплёвывает сухо. Ничего из увиденного не сравнится с тем, что он уже видел раньше. — Как мы будем действовать дальше? Карие глаза больше не горят огнями, они сужаются и становятся потухшими угольками, потерявшими остроту. — Обсудим это позже. А пока пойдём, — стул отъезжает, и Себастьян внезапно поднимается, — мне нужно всё обдумать и развеяться. Было сложно не заметить, как бледная рука лёгким касанием проехалась по месту ранения и чуть сжала его. — Куда пойдём? Твоя рана всё ещё болит. Швы разойдутся. — Вставай, — одной рукой Себастьян упирается в бок, а другой облокачивается на стол, — уж поверь, я знаю о швах побольше тебя. — Исполосованная грудь всплывает в сознании безмолвным подтверждением. — Идём. Сиэль познакомился со швами и ранами не так давно, Себастьян же оброс ими полностью. Они — его естественная среда обитания. Сиэль встаёт и идёт за ним. Он пойдёт за Себастьяном в любом случае.

***

Застёгнутое на все пуговицы пальто, сильный резкий ветер вместе с безоблачным небом и неизменный запах сигарет. От пробирающегося в каждую щель солнца некуда скрыться. Они неторопливо минуют несколько скромных домиков, расположившихся на границе городской черты. Дом Себастьяна на контрасте с ними кажется ещё более впечатляющим. Захваченный с собой по инерции телефон Белла тяготеет в кармане. Сиэль взял его на всякий случай, как гарантию того, что ниточка, распутывающая весь клубок, крепко накручена на палец. Как доказательство, что по пришествии назад он не растворится в воздухе. Солнце слепит и ничуть не греет, а ветер, бьющий прямо под подолы пальто, заставляет кутаться сильнее и периодически растирать замерзающие руки. Себастьян сказал, что им нужно быть крайне осторожными сейчас. Нужно всё несколько раз обдумать и отвлечься. А ещё сказал, что за лесополосой неподалёку есть небольшая речка, у которой спокойно и тихо. Дорога, идущая вдоль трассы, по которой проезжают редкие автомобили, начинает подниматься наверх, отчего идти становится сложнее. Сиэль периодически проверяет, не держится ли Себастьян за раненный живот, но тот успевает вышагивать так быстро, что за ним становится тяжело поспевать. Он смотрит только на высокую фигуру в длинном пальто, пронизываемую ореолом солнечных лучей, замирающую в ожидании того, когда с трудом волочащиеся ноги её догонят. Отблёскивающие светом чёрные волосы, покачивающиеся на ветру, сливаются с плотной чёрной тканью. Когда Себастьян оборачивается, его лицо в окружении этих тёмных пятен практически светится. За его спиной — чистый холмистый горизонт и голые стволы деревьев, жёлто-серая трава и далёкий одинокий автомобиль, проезжающий по трассе. Хочется запомнить эту картину и впитать её каждую деталь, чтобы потом ещё долгое время рассматривать. От представшего перед ним вида внутри тревожно и спокойно одновременно. Сиэль знает, что ещё не раз вспомнит такого Себастьяна: по-особенному безмятежного, монументально возвышающегося впереди над всей посеревшей природой. — Идёшь? — Одним изящным движением с лица убираются развевающиеся на ветру острые смольные пряди. У Сиэля тоже перед глазами мельтешат волосы, но так деликатно и аккуратно от них избавиться у него не получается: сколько бы раз он не поправлял чёлку, она всё равно мешала смотреть вперёд. — Иду, — задыхаясь из-за нелёгкого подъёма. Чтобы отдышаться приходиться согнуться пополам и схватиться за колени. А затем над ним, наконец, сжаливаются: когда они ровняются, Себастьян замедляет шаг. Пройдя ещё чуть-чуть, они сворачивают в сторону выстроенных в ряд деревьев. — Уже скоро, — оповещают Сиэля, когда тропинка, по которой приходится петлять чтобы выйти из рядов серых стволов, заканчивается. И правда, на горизонте в небольшом овражке мелькает впитывающая в себя ясное небо речка. Она особенно ярко переливается голубым в окружении выцветшей травы. Редких машин со стороны трассы не слышно. Вокруг вообще ничего не слышно, кроме журчания воды и шелеста сухих травинок. Себастьян ведёт его к старой потемневшей скамейке — её доски покосились под натиском времени. Они присаживаются на неё под треск опавших жухлых листьев. Сбоку вспыхивает огонёк зажигалки. — Почему ты решил прийти сюда? — Сиэль хочет сказать «привести меня сюда», но эта формулировка кажется не совсем правильной. Слишком личной. Будто с ним делятся знаковым местом из прошлого, частичкой воспоминаний или ещё чем-то важным, ничего при этом не говоря. Неясно, является ли вообще это место для Себастьяна чем-то важным. — Доктор советовал больше дышать свежим воздухом, — он крепко затягивается и медленно выпускает дым. Так тихо, что можно прислушаться к дыханию рядом: к протяжному выдоху, когда белые завитки начинают струиться с губ, и к медленному вдоху, когда дым втягивается в лёгкие. Рядом с Себастьяном и без того яркое небо кажется ещё ярче. А пробирающий глубокий голос, кажется, звучит прямо под ухом: — Мы слишком торопимся. Только-только закончили с Беллом, а теперь сразу же переходим к Кельвину. Если наспех примем неправильное решение, то совершим фатальную ошибку. К тому же, внезапная массовая огласка не может означать ничего хорошего. — Массовая огласка, — Сиэль ёжится от холода, — из-за неё Кельвин наверняка уже обо всём в курсе. Среди оставшихся людей Белла были те, кому выгодно донести всё до СМИ. Для чего? Чтобы предупредить Кельвина? — Или предупредить кого-то ещё. — Это, конечно же, не может быть совпадением. — Именно так. Подобные сведения обычно не разглашаются так быстро, особенно если дело касается таких людей, как Белл. Или Кельвин, который тесно связан с городскими властями. Все СМИ в курсе о том, кто они. — Значит, весь этот шум всё же для Кельвина и его людей? Себастьян сморщивает лоб и прикрывает веки. — Не обязательно. В ответ остаётся только заглянуть в глаза с немым вопросом. — Может быть, эта огласка должна служить предупреждением для кого-то другого… — За только что скуренной сигаретой из портсигара выуживается и поджигается вторая. — А может, это даже предназначено нам. — Нам?! — Сиэль не успевает скрыть слишком откровенного удивления. Себастьян какое-то время молчит и смотрит в сторону воды, по которой бегут солнечные зайчики. — Мне. Ты не так сильно известен в таких кругах — твоё имя делает отец. К тому же, на тебя можно выйти через Лау. На меня же… Со мной никак не связаться, если я того не захочу. Это вполне может быть предупреждением. Сиэль растирает замёрзшие руки, опускает рукава ниже и наблюдает за севшей на берег реки маленькой птицей. — Значит, главное, что мы можем из этого всего вынести — Кельвин в любом случае знает о смерти Белла, — руки заключают предплечья в крепкую хватку, чтобы согреться хоть как-то, — но теперь у нас есть доступ к его номеру и большому количеству личной информации. А ещё мы можем связаться с ним напрямую. Себастьян не отвечает слишком долго. Птица успевает улететь с берега. Прочитать, что сейчас написано на его лице не представляется возможным — он отвернул голову в другую сторону, в сторону пустоши у холма. — И что ты планируешь делать? — Приходится заговаривать повторно. — Думать. — Третья сигарета вставляется в губы вслед за второй. — Попробую передать его личный номер Анджеле. В мыслях сразу возникает идея подключить к этому Лау. В прошлый раз, собрав информацию вместе, они хорошо сработались. На периферии сверкают искры — это в очередной раз с щёлканьем прокручивается колёсико зажигалки. — А доктор не говорил тебе не курить так много? — Сиэль рассматривает чёрные ссохшиеся листья, хрустящие под подошвой ботинок. Он придвигается к теплу под боком чуть ближе, так, чтобы соприкоснуться с Себастьяном плечом. Кажется, что под этим прикосновением и правда легче согреться. Они сидят в перебиваемой ветром тишине, под несуществующим защитным куполом, огораживающим от всего мира. Сбой в пространстве, поставленное на паузу течение времени, изоляция от любого, стучащегося извне события. Хорошо. Сиэлю сейчас хорошо. Редкие коричневые листья проплывают по воде и закручиваются течением. Себастьян плотно зажимает в губах тлеющую сигарету и неожиданно вытягивает руки, чтобы снять пальто. А после встаёт со скамейки и накидывает его на Сиэля. — Пойдём, а то ещё заболеешь. — Он остаётся в одной лишь рубашке. Румянец в этот момент загорается в щеках и доходит до самых кончиков ушей. Пальто пахнет сигаретами и самим Себастьяном, точнее, смешением этих двух неотделимых друг от друга запахов. — Забери обратно! — Но силуэт впереди успевает поспешно отдалиться. Сиэль не перестаёт ощущать разрывающий рёбра трепет, вдыхает глубже и кутается плотнее. Он, этот трепет, пришедший к нему вместе со странной нежностью, скручивает всё внутри. Терпкий, горьковатый, табачный, до безумия манящий запах. Призрачные нотки парфюма на воротнике. Подолы бьют по щиколоткам, а рукава свисают вниз. Сиэль быстро нагоняет Себастьяна, и они молча идут назад сквозь голые стволы деревьев. Думать. Никогда до этого Себастьян не использовал такую формулировку для обозначения своего замешательства. Не торопиться. Сиэлю сложно не торопиться и выжидать, зная, что в кармане лежит этот чёртов телефон. Он думает о другом: о лице Белла, тянущего к нему свои грязные руки. А после о разбитом лице Белла в крови от прилетевшего в висок приклада. И о согревающем его продрогшее тело пальто. Сиэль закусывает губу, когда они подходят к дому и минуют забор с системой охраны. У крыльца всё так же стоит автомобиль, который он вёл в ту ночь. Хорошо было бы перегнать его в гараж. — Ты отмыл следы крови на заднем сиденье? — Глупый вопрос. Когда бы Себастьян успел это сделать? — Нет. — Говорит, не оборачиваясь, когда заходит внутрь. — Здесь остаётся только менять перетяжку. Сиэль идёт следом. Поглубже вдыхает запах с воротника Себастьяна, прежде чем распрощаться с его пальто. Хочется, чтобы горький табачный флёр впитался в его собственную кожу — так им можно будет дышать постоянно. Тяжёлая ткань покидает плечи. Брови Себастьяна секундно изламываются, когда он наклоняется, чтобы разуться, а дыхание на мгновение становится тяжелее. Сиэль злится, потому что его швы, очевидно, болят, а он решил, что разгуливать по холодной улице полураздетым будет хорошей идеей. И только потом становится видно: рубашка слиплась и покраснела в районе раненного участка. Пристальный взгляд не остаётся незамеченным: — Всё нормально. Я пойду сменю бинты.

***

— Нашёл. — Звучит со второго этажа, вторя семенящим по лестнице шагам. Себастьян спускается вниз и усаживается в кресло. Они ужинают быстро приготовленным мясом и оставшимися фруктами из корзины, прежде чем Себастьян заявляет, что хочет кое-что показать. Подзывает подойти к креслу и посмотреть на зажатый в руках лист красочного картона. Удивлённый вздох вырывается из груди против воли. Яркими расписными буквами на бумажке красуется надпись «Пригласительный билет в цирк!» И подпись красным пунктиром в самом низу: «Том, сын дудочника». А вокруг детальные иллюстрации: дудочник, играющий на золотой флейте, зелёные поля, холмы и лица улыбающихся детей, идущих в цирк вслед за сказочной мелодией — ноты обрамляют открытку по краям. — Откуда она у тебя? — Сиэль придвигается ближе и заглядывает через острое плечо, легонько с ним соприкасаясь, чтобы лучше рассмотреть рисунок. Но даже этого небольшого контакта достаточно, чтобы заострить на нём всё внимание. Он стоит чуть сзади — отсюда можно узнать, как пахнут смольные волосы. Сиэль наклоняется близко-близко и чувствует, как внутри всё замирает. Себастьян не отстраняется; напротив, он тоже придвигается и подносит открытку ближе. Во рту пересыхает. — Я был там, — кончики волос покачиваются при повороте головы, — очень давно. Ему нужно бы спросить, с какой целью он там был, но их лица оказываются так близко, что все слова застревают в горле. Сиэль тут же упивается глазами в открытку, потому что ещё одна лишняя секунда прямого взгляда попросту убьёт его. Голова кружится, как и всё вокруг. Так близко, что страшно лишний раз вздохнуть. Нужно бы отстраниться, пропустить в горло хоть немного воздуха, но тело обращается в камень, а руки, забравшие из других рук открытку, застывают намертво. В кончиках пальцев чуть-чуть покалывает. Хватит, ну хватит так смотреть. Ну же, нужно сказать что-нибудь. Хоть что-нибудь. Жёлтые, красные и синие ноты по краям открытки. Острые длинные ресницы, обрамляющие выразительные веки, совсем близко. Весёлые детские лица, радующиеся походу в цирк на глянцевой картонке. Губы, на которых видно каждую прожилку, на периферии зрения. Вблизи хорошо видна синева под карим взглядом — припухлость под нижними веками от усталости и истощённости измотанного организма. Фиолетовый смешивается с серым и голубым на белом полотне. Фигурные кончики верхней губы с широкой лункой и чуть припухлая нижняя. Они, эти лепестки, такие осязаемые и настоящие, что если потянуться чуть вперёд, их можно будет коснуться. Чуть вперёд — и можно ощутить призрачное порхание ресниц на своей щеке. Можно прикоснуться, прикоснуться к коже цвета кальция, провести рукой по точёной скуле, просто чтобы убедиться, что она и правда острая. Сиэль чувствует головокружение и тошноту. Открытка выпадает из рук, и он резко отстраняется. Перед глазами всё плывёт. Он тянется вниз, чтобы поднять её, но подцепить кончик листа оказывается трудно, и Сиэль, стараясь схватить её подрагивающими пальцами, не может справиться с первого раза. За ним наблюдают с хорошо считываемым смятением. А когда он всё же её поднимает, то быстро вкладывает Себастьяну в руки и отстраняется. Отходит нарочно подальше и старается больше не смотреть. Лучше изучать пол, потолок или стены. Или окно, за которым к вечеру начинают появляться облака. «Зачем ты показал мне эту открытку?» — Вопрос не озвучивается. Вместо этого изо рта вылетает скомканное «сейчас вернусь» с запинкой на первом слоге. И Сиэль стремительно идёт в ванную, чтобы окатить лицо холодной водой. Несколько раз, если это будет нужно, чтобы прийти в себя. Он старается думать о чём угодно, кроме Себастьяна и… Обо всём, кроме этого. Телефон Белла, приглашение из цирка, впитавшаяся в заднее сиденье кровь, кровь от раны — раны на животе Себастьяна. Круг, как всегда, безнадёжно замыкается. Долго стоять у раковины в ванной плохая идея — лучше поскорее вернуться назад, чтобы не вызывать лишних вопросов. Выйти нужно уверенно и безмятежно, и сразу же поднять какую-нибудь отвлечённую тему. И Сиэль тут же феерично проваливается, замирая посреди гостиной в ступоре, когда видит на лице Себастьяна пустой взгляд и горькую, вымученную, едва заметную печальную улыбку. Она так мимолётна, что возможно её и вовсе не было — черты выравниваются в привычную флегматичность, как только Сиэль оказывается поблизости. Если бы его сознание не было таким замутнённым этим глупым наваждением в момент, когда Себастьян принёс приглашение, он смог бы считать с его лица больше эмоций. Но, поздно — разноцветного листка рядом уже не было. Сиэль не знает, куда себя деть, поэтому садится в кресло напротив. Чувствует, что увидел то, что не должен был. И Себастьян в соседнем кресле кажется бесконечно далёким. Сейчас он зажимает в руках свой телефон и что-то печатает. — Я передал Анджеле номер, — отстранённо, не поднимая глаз, — теперь ждём. Если бы под руками был ноутбук, Сиэль бы тоже передал Лау все сведения. Надо поскорее привезти его сюда из дома. — Значит, я уже могу планировать дату прощального ужина с Мидфордами, — глухим голосом, вторя услышанной отстранённости. — Ты опять про эту глупость. — Это не глупость. — Она и есть. — Пренебрежительно. — Ещё и прощальный ужин — какой пафос. — Ты думаешь, лучше уйти не попрощавшись? — Сиэль вскидывает брови в возмущении. — Это простая вежливость. Себастьян медленно поворачивает к нему голову и смотрит холодным, сковывающим любые движения взглядом. Колкий, угрожающий, насквозь пронизывающий — такой он сейчас. — Куда ты собрался уходить? — Размеренный голос звучит ещё острее. Сначала Сиэль теряется, закусывает губу и ёрзает в кресле, слишком резко перекидывая одну ногу через другую, но потом смиряет себя и находится в ответе: — Я сказал им, что принял решение уехать. — Спокойно и уверенно. — Ты хочешь уехать, когда всё закончится? Губы растягиваются в невесёлой улыбке одними уголками. Что именно должно закончиться, Себастьян? Разве оно может закончиться? — Да. А вот Себастьяну, похоже, выражение его лица не слишком нравится — он только сильнее нахмуривается. Но после, вторя странной улыбке, смягчается и сам, будто понимая, что эту стену ему не пробить никакими уловками. Простой реверс: его не должно касаться то, что Сиэль собрался уехать, как и Сиэля не должны были касаться частички его прошлого, которые он так отчаянно прятал. Но если присмотреться повнимательнее, то из отдельных фрагментов сложится целый паззл, не правда ли? Быть внимательнее — они прекрасно умеют это делать. Как и молчать, когда это нужно. — В таком случае, — неудовлетворённость в интонации пытается тщательно спрятаться, — логичнее было бы устраивать ужин уже после смерти Кельвина. — Не хочу звучать слишком пессимистично, но ты наверняка и сам понимаешь, что лучше перестраховаться. Последний бой — самый трудный. Поэтому, я хочу попрощаться заранее. Простой расчёт, всего лишь меры предосторожности и акт заботы на случай, если с нами что-то случится. — Они ведь помогали тебе со следствием. Неужели так просто приняли твоё прощание? — А у них был выбор? Себастьян закрывает глаза, ссутуливается и растирает виски. Между его бровей рисуется морщинка, а на лице слишком отчётливо отпечатывается усталость. Он поднимается с кресла и движется в сторону своей комнаты. Рукой держится за живот и явно пытается это скрыть. Оборачивается у двери. — Возможно, ты ещё слишком юн, чтобы понять, как глупо поступаешь, отрезая от себя близких людей. Как я и говорил ранее — если не можешь понять это в чувственном контексте, тогда посмотри с точки зрения личной выгоды. Убежать и закрыться от всех легче всего. — Тебе ли меня этому учить, — Сиэль вовремя останавливается. У тебя у самого нет ни одного близкого человека рядом. Это неважно. В голове звучит голос Себастьяна: «Он убил всех, кого я любил». Сиэль благодарит себя за то, что не успевает выплюнуть лишние слова. Он глубоко вздыхает и прочищает горло. — И что ты предлагаешь? Жениться на Элизабет? Себастьян в последний раз оглядывается через плечо, прежде чем войти в комнату и бросить напоследок: — Почему бы и нет. Зубы скрипят вместе с захлопывающейся дверью.

***

Проходит около часа, прежде чем Сиэль решает съездить за ноутбуком. Заодно прихватить из дома парочку нужных для повседневной жизни вещей. Целый час Себастьян не показывается из комнаты. А он сейчас очень нужен, чтобы попросить его одолжить свою машину. Мысль о такси отметается сразу же — вся эта массовая огласка не сулит ничего хорошего, заставляя опасаться даже такой мелочи. К тому же, в багажнике автомобиля лежит лечащее страх оружие. Сиэль подходит к дверному проёму и прислушивается — тишина. Не слышно ни единого звука. Пара перестуков по двери — и всё ещё тихо. Он принимает решение заглянуть внутрь через маленькую щёлочку, приоткрыв проём. Нужно постараться сделать это незаметно на случай, если его вторжение будет нежелательным. Кто знает, что Себастьян делает наедине с собой в своей комнате? Он аккуратно тянет за ручку и встречает темноту. Свет не горит, поэтому приходится открыть дверь ещё шире и приглядеться. Всё оказывается куда проще: Себастьян безмятежно спит. Сиэль знает, где лежат ключи от машины, знает, что ему бы в любом случае дали добро сесть за руль, но всё равно не уходит. Что-то подобное уже случалось раньше. Но на этот раз он обойдётся без глупых оправданий. На этот раз Сиэль тихо вышагивает к кровати, чётко понимая, что хочет сделать. Себастьян держится за место наложения швов даже во сне — ему было гораздо больнее, чем он показывал. На прикроватной тумбочке покоится блистер обезболивающих таблеток. Сиэль аккуратно приподнимает краешек одеяла и осматривает плотно облегающие торс бинты. Сложно разглядеть детали в полумраке комнаты, подсвечиваемой лишь дорожкой света из-под приоткрытой двери, но даже так становится видно, что бинты свежие и чистые. Грудь мерно вздымается вверх и вниз. Он осторожно возвращает одеяло на место и прислушивается к размеренному дыханию. Фигурные тени ложатся на остроугольное, кажущееся особенно худым лицо. С такого взгляда сверху щёки Себастьяна выглядят ещё более впалыми, как и углубившиеся выемки под глазами. Сейчас он выглядит гораздо старше, чем обычно. Рука со всей существующей в ней лёгкостью и нежностью отметает змейками лёгшие на лоб волосы, чтобы убедиться, что тот не горячий. Но кожа под ладонью кажется ни то тёплой, ни то холодной, и Сиэль не может заставить себя отстраниться от её гладкого бархата. Чужие касания обжигают, поэтому всё, что он может себе позволить — это прикоснуться самому, пока никто не видит. Сиэль опускается ниже, встаёт на колени перед кроватью и прикасается ко лбу губами — так в детстве делала мама, когда он болел. Его перешибает насквозь, пробивает грудь несуществующим ударом, который заставляет сильнее прижиматься губами к горячей коже. У Себастьяна жар. Он дышит запахом спутавшихся волос, медленно подносит кончики пальцев к желанным скулам и, наконец, очерчивает их по контуру. Сейчас Себастьян точно не проснётся. Губы мажут по виску, а щёки гладятся о другие щёки. Длинные ресницы трепещут на его коже. Тело сотрясает дрожью, когда Сиэль призрачно опаляет своим дыханием недвижимые сухие губы. Внутри всё рвётся. Он невесомо кладёт свою голову на мерно поднимающуюся грудь и вслушивается в успокаивающий ритм сердца, впитывая его каждый тихий стук. После чего, в последний раз взяв в свои ладони бледное лицо и огладив каждую его черту, Сиэль поднимается с колен. Смотрит ещё раз, запоминает каждую малейшую деталь в этих красивых до невозможности чертах, освещаемых лишь далёким светом откуда-то извне. А здесь, прямо перед ним, эти черты отстраненны от всего людского и насущного, они — возвышенны. Он охранял бы сон Себастьяна всю ночь, как что-то священное, вслушиваясь в каждый вдох. Он простоял бы на коленях до утра, если бы это понадобилось. Сиэль ещё раз поправляет одеяло, убеждаясь, что оно натянуто до плеч, и осторожно выходит из комнаты. Закрывает дверь, едва дотрагиваясь до ручки, чтобы не создать даже малейшего шума. Подбирает ключи с полки в прихожей и выходит из дома.

***

Поездка по улицам вечернего города до дома проходит в странном умиротворении, от которого Сиэль давно отвык. На заднем сидении всё ещё красуется внушительное кровавое пятно, и он думает заехать в химчистку на обратном пути. Если всё получится отмыть, то Себастьяну не придётся менять перетяжку. Хочется приспустить боковое стекло, чтобы почувствовать бьющий в лицо ветер. Проносящиеся мимо фонари расплываются в лобовом стекле белыми ореолами. Он едет не торопясь, наслаждается каждой секундой накрывшего спокойствия. Когда паркуется, хочет поскорее схватить ноутбук с вещами и направиться в химчистку, чтобы не задерживаться в пыльном доме ни на одну лишнюю секунду. Сиэль захлопывает дверь и стремительно направляется к крыльцу. Перед глазами все ещё стоит лицо спящего Себастьяна, что почему-то делает собственные шаги необычайно лёгкими. Почти парящими. Поворот ключа, и перед глазами встаёт привычная прихожая, встречающая его замершей пустотой — каждая вещь недвижимо застыла во времени, как и всё вокруг. Пыль и запах сырости. Сиэль быстро скидывает обувь и идёт к лестнице. Внезапно останавливается. Замирает. Ключи с громким лязгом выпадают из безвольно разжавшейся руки. Пустые глаза обводят комнату. С лестницы на него смотрит дуло пистолета. Дуло пистолета, зажатое в огромных смуглых руках. А сзади — молниеносно приближающийся топот шагов. Сиэль успевает зацепить взглядом разбитое окно на первом этаже, прежде чем оглушительный удар по голове, от которого перед глазами разлетаются искры, укладывает его на пол. Яркие, намертво ослепляющие искры. Он хватается руками за голову. Глазная повязка отлетает в сторону. А после его, держащегося за сознание из последних сил, не ощущающего ничего, кроме проламывающей череп боли, поднимают на плечи и лёгким движением отшвыривают куда-то в сторону. Ничего. Абсолютное ничего перед глазами. И два силуэта, стремительно приближающиеся к его безвольному телу. Снова. Он снова один и снова абсолютно беззащитен. — Одноглазый, — скандирует бьющий по мозгам голос из-под воды, — значит он. — Он-он, это точно. Давай, встряхни его. Подобным образом скрипит расстроенная скрипка. Его грубо хватают за волосы, кажется, вырывая парочку, и волочат к стене. Заставляют прижаться к ней изнывающим затылком. Это может быть предупреждением, так ты говорил? Щёки обжигает несколько сильных ударов, которые насильно заставляют зрение проясниться. Подобным образом разбивается уже разбитая ваза. Из носа хлещет кровь и через горло затекает в рот. Сиэль не может проглотить её. — Сиэль Фантомхайв, значит… — перед ним появляется уродливое мужское лицо со огромным шрамом на носу — это всё, что он успевает запомнить. Он видит рот, полный слюны, которая с показательным гарканьем извергается на пол вместе с жёлтой слизью. — Красивый домик. Он хотел умереть совсем не так. Он мог… — Вы с дружком всё время ходите вместе, как педики. Он, наверное, будет очень расстроен, если я пришлю ему подарок в виде твоего отрезанного пальца, как считаешь? …Хотя бы взять с собой пистолет. Ненависть. В первую очередь к себе. Сиэль думает, что сможет вытерпеть всё: любые побои и повреждения, отрезанные конечности, если придётся. Не впервой. Ему не впервой — комната мутнеет сильнее с каждой секундой. Главное, чтобы это не было очередным надругательством. Палец или глаз. Что будет больнее? — Не молчи давай, сопляк, или я сейчас выбью из тебя такие речи, — его низкий и вязкий, как могильная земля, вымокшая под дождём, голос заставляет заблуждаться, что всё сейчас происходит где-то далеко. Где угодно, но только не здесь. Так всегда, когда тебя бьют. Сиэль закрывает глаза и видит себя на месте своего отца, а Лиззи на месте своей матери. Рекурсия оборачивается разъедающей сознание сепией: кадры из детства и далёкого прошлого повторяются снова и снова. Понять, что этим людям нужен не он, а Себастьян, оказывается совсем не сложно. Знать слабые места. То, чем жертва дорожит больше всего — рычаги воздействия. Всё просто, не так ли? Темнота затягивает окончательно.