Blood in the water

Когда Сиэль прокручивает в голове варианты заведений, которые когда-то посещал, понимает, что слишком плохо помнит их, чтобы выбрать подходящее. Что-то не слишком вычурное, спокойное, практически укромное, но при этом достойное. Ресторан, в который они ходили с Мидфордами в последний раз? Ну и глупость. Это мелочи. Нужно открыть список заведений и внимательно изучить меню, интерьер и остальные критерии, а после сравнить с другими. Он прокручивает колёсико мышки, блуждая взглядом по названиям на экране. Сортирует понравившиеся в отдельные вкладки и вчитывается в названия блюд, не усваивая половину информации и проваливаясь глазами в буквы. Себастьян бесшумными шагами подходит ближе — Сиэль совсем не заметил, как он подошёл. Кажется, после последних событий у него не очень хорошо работает голова, иногда заставляя застревать в пространстве сильнее, чем раньше, а иногда не обрабатывая привычные мелочи. Ему сказали, что вскоре это пройдёт. Бледные пальцы аккуратно ставят на столик чашку чая рядом с ноутбуком. — Спасибо, — отрывается и замечает, как бесцеремонно сейчас заглядывают в экран, отчего становится стыдно: неуместная обнажившаяся дотошность отдаётся смущением. Даже если Себастьян и стал вести себя по-другому — а он стал, так, что в это до сих пор не верится — он всё равно оставался в корне всё тем же, продолжая нарушать его огороженное хлипкими стенами пространство. Движение обрывается в рваной попытке закрыть вкладки или переключить страницу, но не завершается — это бессмысленно, потому что у него уже спрашивают: — Что ты ищешь? — Он наклоняется ниже, практически касаясь подбородком напряжённого плеча, а Сиэль, тем временем, опускает взгляд в пол и старается спрятаться за чёлкой. Молчаливое покачивание головой в отрицании. — Это не так важно. — Бледные узоры на паркете приковывают всё внимание, а рука тянется к карману брюк и нащупывает там телефон Белла, который Сиэль прибрал к себе, как только вернулся. Держать его поблизости, зная, что это последняя ниточка для него, было физической потребностью. Себастьян ещё какое-то время пытается вглядываться в его лицо — чувствуется боковым зрением. Сиэль думает, что вглядываться туда сейчас так внимательно не нужно: синяки всё ещё рассасываются и красят кожу в жёлто-фиолетовый. Он видел в отражении зеркала. Обычно не обращал внимания на такие мелочи, как оценка собственного внешнего вида — как-никак, после того, как его лишили глаза, воспринимать себя нормальным всё равно бы не вышло. Но этот распухший нос и поплывшие черты тяжело было не заметить. Ему сказали, что отёк будет держаться ещё какое-то время. И это, на самом деле, незначительно, но когда Себастьян вот так пытается заглядывать в его лицо, когда присаживается на корточки рядом, опускаясь на уровень ниже, смотря снизу вверх как на что-то слишком, невозможно хрупкое, Сиэлю хочется зажмуриться и попросить, чтобы снова посмотрел как раньше — с вызовом или лукавством. Может быть, с безразличием. Он ведь смотрел на него так когда-то? Сложно вспомнить — это шалит неспокойная память, которая и раньше была непредсказуемой, а сейчас и вовсе стала окончательно сбившейся, вспоминающей те вещи, которые он, как казалось, уже и не вспомнит. Но лучше, чтобы он и вообще не смотрел так на его изувеченное лицо. Внутри что-то изменилось. А может, причиной этому вовсе не болящая голова, а то, что они с Себастьяном… Нет. Сиэль шумно выдыхает и следующий вдох старается сделать особенно глубоким. Нет — говорит он себе, когда Себастьян, продолжающий просверливать в нём дыру своими внимательными глазами, спрашивает: — Время обедать. Что тебе приготовить? — А после тянется бледной кистью к его волосам, осторожно, едва касаясь, заправляя свисающую на глаза чёлку за ухо. В груди в этот момент внутренности совершают ощутимый кувырок, а по телу электрическим импульсом пробегается дрожь и отдаётся в кончиках пальцев. — Спасибо, я не хочу есть. — Взгляд он пытается насильно вернуть к полу под ногами, лишь бы не обжигаться об эту высветлившуюся в рубиново-жёлтый от солнечных лучей радужку. — Приготовь что-нибудь для себя. Телефон в кармане крутится между пальцев, сжимается в крепкой хватке и снова разжимается. Себастьян так и продолжает сидеть у его ног, а мог бы сесть на соседнее кресло. Медленно, Сиэль поворачивает голову к монитору, показывая тем самым, что собирается вернуться к своему бесполезному занятию. — Ты практически ничего не ешь. — От этих слов приходиться закусить губу. Сказать на них нечего: еда не лезет в горло и периодически всё ещё встречается тошнотой. Разве что попросить Себастьяна не зацикливаться на этой детали и не морочить себе голову. Он и так достаточно натерпелся. Забрал его из больницы и привёз к себе, сказав, или вернее, впечатав слова на задворки: Будь здесь со мной. Не хочу тебя отпускать. Себастьян имел в виду не что-то эфемерное, нет, вполне конкретное — он буквально не хотел физически выпускать Сиэля из своего поля зрения. Иногда судорожно оглядывался, когда терял его из виду в гостиной. Или когда вчера вечером Сиэлю захотелось ненадолго выйти на улицу, без предупреждения. Понял, что не предупредил, уже когда увидел взволнованное лицо на крыльце. — Что ты… — Захотелось подышать свежим воздухом. Себастьян выглядел по-настоящему напуганным, и стало окончательно ясно, что в тот день, когда он обнаружил свой дом пустующим, пережил это далеко не так просто, как могло показаться. Как он показывал сам. Конечно, для таких людей, как они, оказываться в реконструкции прошлого, вероятнее всего, кончающейся смертью, особенно выбивает из колеи. Смущает только одно — отголоски его извинений в тот день, зацикленным эхом повторяющиеся в памяти. То, каким разбитым был его голос. И всё такое же неизменно виноватое лицо, будто Себастьян целиком и полностью решил, что ответственность лежит на нём. Какой же глупый. — Скажи мне, если тебе нужно съездить домой. Поедем в любое время. Сиэль промолчал о том, что вообще не собирался возвращаться туда. — Не нужно. Ты уже привёз всё необходимое. — Пожалуйста. — Говорит с такой нехарактерной для него обнажившейся эмоцией не то заботы, так навязчиво и по-особому больно напоминающей родительскую, не то требовательного надрыва. В тяжёлой голове против воли вращаются мысли о том, как это могло бы звучать от него раньше. Да, точно, раньше бы он сказал что-то вроде: «Привыкай. Придётся есть после всего, что произошло, чтобы обеспечивать функционирование организма. Или как ты собрался возвращаться к нормальной жизни?» Комок в горле проглатывается, пока внутри что-то подсказывает — не сказал бы. Слова Себастьяна продолжают иногда вот так хаотично смешиваться в сознании в неразборчивую кашу. Сиэль и правда давно ничего не ел. Телефон достаётся из кармана в бездумном действии, крепко сжимается и снова кладётся назад. — Не знаю. Можешь приготовить что-то лёгкое. — Голос звучит слишком тихо и безразлично — оттого слишком жалко — но с этим уже бессмысленно что-то делать. Бессмысленно окрашивать его цветами интонации, как и бессмысленно сейчас всё, кроме бледного лица напротив. Себастьян вдумчиво кивает, перемещается, наконец, из этого смущающего положения в другое, около его плеча, вновь заглядывая в ноутбук. — Выбираешь место для встречи с Мидфордами? На это остаётся только усмехнуться. — А ты догадливый. — Вижу, вариантов у тебя много. Смотря на количество вкладок, кажется, что он и вовсе выбирает среди всех возможных заведений в городе. Бессмысленная трата времени и сил. Бессмысленное прожигание усилий не до конца восстановившего привычную реакцию на свет после удара глаза. Неужели всё, что можно по-настоящему взять под контроль, это выбор чёртового ресторана на вечер? Становится ясно, почему у Себастьяна приборы лежат всего чётким ненарушаемым рядом, или почему в его гардеробной, куда вчера вечером ненароком заглянул Сиэль, даже ряды с парами одинаковых носков выглажены идеально. Как и ряды монохромной одежды, кое-где мешающиеся с синими и тёмно-бардовыми цветами. Водолазки, рубашки, лежащие стопкой футболки в нижнем ящике. Пара летних вещей, похожих на отпускные комплекты. Вопрос о том, где именно он бывал, пульсирует внутри слабым интересом. Он бы пульсировал сильнее раньше. Не сейчас. — Помочь определиться? Могу что-то посоветовать. Больше приборы у Себастьяна не лежат в упорядоченной сортировке — Сиэль видел, когда мыл руки на кухне перед едой. — Не обращай внимания. — Крышка ноутбука закрывается. — Видишь же, что я попусту прожигаю время на какой-то бред. С него не сводят глаз. Кажется, всем телом неосознанно тянутся ближе — очень знакомое чувство. Он поворачивает голову вбок и встречается прямым цепким взглядом, рассматривает капилляры на белой радужке и свисающие острые пряди. — Не бред, если тебе это важно. Себастьян наклоняется к нему ещё ближе. А потом ещё. Просто приближается, не прикасаясь. Но руку поднимает так, будто прикоснуться всё же хочет — к этому опухшему лицу. — И к тому же, как я встречусь с ними в таком виде? Себастьян заметно нахмуривается. Ну и ну, какой ожившей на самом деле может быть его мимика. А Сиэль смотрит на его пошедшие трещинками сухие губы. Смотрит и неосознанно облизывается, тут же ругая себя за такую необдуманную откровенность. Вчера они спали на одной кровати, но друг друга практически не касались — оба слишком быстро уснули, едва упав на подушки. Подводящий организм, всё ещё неспособный восстановить былое функционирование, теперь заставлял чувствовать сонливость и усталость слишком часто. — Они скоро пройдут. На крайний случай, у меня есть косметика, чтобы замазать. Тихая усмешка получается вымученной и неуместной: — Тоже замазывал синяки? Глупый вопрос. Ответа не следует. Как и не следует какого-либо движения — они всё ещё друг к другу слишком близко. Чувствуется запах табака, а вместе с ним чего-то древесного и естественного. Вместе с собственным домом, он вскоре собирается больше не возвращаться и сюда тоже. Нет, думает Сиэль, этот факт не даёт ему права перед самим собой потянуться вперёд и снова попробовать прикоснуться к этим губам. Нет. Он тянется и прикасается. Сделать это совсем просто. Его неожиданно встречают ответным движением без промедления: наклоняют голову, опуская её ниже, аккуратно двигают нижней губой в ответ. Сиэль не знает, как это на самом деле делается — просто делает то, что чувствует сейчас. Иногда это полезно. Во рту тоже привкус табака и сигаретной горечи, Себастьян только-только покурил. Их касания совсем осторожные и сухие, медленные, обоюдно притирающиеся. Практически испуганные в этой перелившейся за границы нематериального неге. Не хотелось припадать к нему сейчас — это вышло само собой из-за скопления рвущей грудь заботы в низком голосе. Не хотелось до последнего повторять это обжигающее соединение губ, потому что если бы оно вдруг повторилось, откреститься от него уже бы не получилось. Не получилось бы себя оторвать. Не получилось бы сдержаться, убедить себя, что ему не хотелось делать этого постоянно. С той самой ночи, а может быть, ещё раньше. Ведь Сиэль думал, что этого может больше не повториться, а сам подсознательно ждал, произойдёт ли это опять? И вот, они снова будто во сне сминают губы друг друга в один из тех моментов, на которые Сиэль даже не мог подумать. Просто внутри всё натянулось и напряглось с такой силой, что ослабить натяжение можно было только таким способом. Только прикосновениями с такой нежностью, с которой к нему никогда не прикасалась. К нему вообще никогда так не прикасались. Чувствуется, как прикрытые ресницы щекочут щёку. Как рука осторожно подбирается к подбородку и невесомо гладит его, поднимая голову чуть выше — Себастьяну, наверное, неудобно наклоняться к нему в этом положении. Сиэль хочет перебраться выше, чтобы дотянуться до его лица, потому подаётся вперёд и задирает голову, провоцируя случайное столкновение зубами. Ожидает реакции, но её не следует, они просто продолжают медленный вязкий поцелуй. Он ощущает губами каждую трещинку. Каждую впадинку. Мелькающий между тонких губ язык. Голова кружится, руками Сиэль упирается в кресло, до конца не понимая, куда их можно пристроить. Можно ли ему прикоснуться как-то ещё? Он может запустить её в волосы? Может? Запускает, чуть сжимая и наслаждаясь тем, какие они мягкие. Обводит пальцами контуры острой скулы, опускается к линии подбородка, так, будто исследует впервые и будто совсем не резался об неё взглядом каждый раз, когда старался незаметно поглядывать на водительское. Он хочет быть ещё ближе, если это возможно, но ему мешает ставящий между ними границу подлокотник. Эта потребность слишком явственно ощущается физически, будто потребность в воде или еде — сейчас ему необходимо ощутить этот вкус полностью, до конца, насытившись как в последний раз. Может быть, он и будет последним. Сиэль открывает рот шире, когда в его волосы с трепетной осторожностью ответно заныривает кисть. Они сталкиваются языками, отчего внутренности перетряхивает и расщепляет на тысячи мелких частиц. Или разбивает на тысячи осколков — от щемящего ощущения в грудной клетке что-то точно трескается. Рёбра ломаются не от боли, а… — Х-ха… Резкий выдох и против воли разорвавшийся контакт, когда Себастьян случайно задевает мягким перебором волос какую-то особую точку, заставляющую ощутить, что он снова крепко приложился затылком о стену. — Больно? Извини, я… Его глаза расширяются, брови нахмуриваются, а сам он резко отстраняется, вновь надевая на лицо это выражение бесконечной вины. — Всё нормально, — Сиэль снова целует. Подхватывает нижнюю губу, когда чувствует, как она отстраняется. Припадает корпусом вперёд, когда руки отводят назад его плечи, чтобы подняться по их перекату к шее, а потом к щекам, осторожно обхватив их с двух сторон. Себастьян вот так вот просто удерживает его лицо в своих руках. А губы у него больше не бескровные, а порозовевшие. — Что-то всё ещё продолжает болеть? Твой затылок. Фиксирует ладонями, легонько поворачивая голову в стороны, будто может увидеть в слишком медленно сходящих увечьях что-то новое. Мимолётный жест, заставляющий улыбнуться — кончиком большого пальца проезжается по распухшим губам, словно тоже удивляется тому, как они налились краской. Сиэль просто смотрит на него, не моргая, и не может заставить уголки губ не тянуться вверх. Тонет в этом чайном цвете, в этой бледной коже, подсвеченной изнутри от падающих с окна солнечных лучей. На неизменно рассекающую лицо почти напополам чёрную прядку хочется подуть, чтобы убедиться, что она не приклеена к этой матовой коже. Он так и делает: легонько дует. Себастьян на это в недоумении приподнимает бровь, что заставляет забавляться ещё сильнее. И нет, таки не приклеена: вместе с ней чуть покачиваются и остальные передние пряди чёлки. А его лицо всё ещё у Себастьяна в руках. Он бережно обходит теплом пальцев синяки, наивно полагая, что он хрустальный и от любого чуть более сильного нажима рассыплется. Не рассыплется. Опять тянется к губам, как можно скорее припадая к желанному выразительному изгибу верхней — как же он сводит с ума, этот изгиб! Себастьян снова отстраняется, никак не выпуская из рук его щёки. Соприкосновения губами заменяет соприкосновением кончиками носов, едва-едва заметное, такое невесомое, почти эфемерное, что от него хочется поплавиться и поплыть ещё сильнее, чем прежде. — Это может быть серьёзно, если всё ещё продолжает болеть. Я позвоню врачу. — Успокойся. Остаточные боли — это нормально. Тебе ли не знать. Лучше бы позвонил, чтобы провериться самому, ведь они оба сейчас побитые и перелатанные. — Такие — не нормально. Ты думаешь, я по тебе не вижу? Слишком поздно: больше щёки не согреваются теплом, а Себастьян и вовсе окончательно разгибается, поднимается и на шаг отходит. Сиэль встаёт тоже. Знает, что чёрта с два его сейчас послушают, может быть, даже оттолкнут, но он всё равно снова припадает к Себастьяну, на этот раз окончательно падая в его придерживающие спину руки и снова смешивая дыхания. Не отталкивают. Направляют назад, заставляя найти в подлокотнике точку опоры. А она очень нужна, даже несмотря на то, что его крепко удерживают одной рукой за лопатки, а другой за талию. Нужна, потому что от ощущения горячего дыхания во рту, от переплетения языков, от обволакивающей влаги, и от этой переливающейся за края близости слишком сложно удержаться на ногах. Так бы и остаться навсегда, да вот только не выйдет. Сиэль бездумно хватается за ворот его домашней футболки в попытке не то удержаться, как за опору или маяк, не то стать ещё ближе. Позволить подсознательным жестам выйти наружу. Позволить себе вдохнуть полной грудью этот обволакивающий запах, не обжечься от этих рук, ранее в тайне пугающих своей смертоносностью, а расслабиться и выдохнуть от того, как аккуратно они поглаживают спину. Медленные-медленные движения губами, заставляющие плавиться пространство. Себастьян захватывает его нижнюю, пропускает между своих и в это время их языки встречаются в вязком неторопливом переплетении. Он тоже, понимает Сиэль, тоже не может. Оторваться сейчас. Становится всё равно на вновь сдавившую затылок тупую боль, недостаточно сильную, чтобы обращать на неё внимание. Это ничтожно, мелочно, незначительно, неважно — скоро всё закончится. Дыхание Себастьяна учащается, он снова отстраняется, чтобы сказать: — Время обеда. — Из-за того, что Сиэль запускал руки в эти чёрные пряди, сейчас они пребывают в беспорядке. — А ты можешь вернуться к тому, чем занимался. — Сложно понять, мерещится ли, или кальциевая белизна кожи сейчас и правда слегка порозовела. Нет, всё же, так кажется из-за тёплого света от окна. — Позже решим, что делать с твоим состоянием. Какой же невозможной теплотой отдаётся этот утвердительный тон. Тепло такой силы просто-напросто нельзя чувствовать. Сиэль улыбается.

***

Отражение в зеркале множество раз оценивается критическим взглядом, прежде чем сойти за смутно удовлетворительное. Кажется, попытку скрыть тональным кремом ещё больше посветлевшие, но всё ещё до конца не сошедшие синяки за столом в ресторане будет слишком хорошо видно. Себастьян помог ему нанести крем, проверил, что выглядит убедительно, а после сказал, что довезёт до выбранного места и подождёт, пока они не закончат ужин. — И это не обсуждается. — Это уже слишком. Может, ещё сядешь за соседний столик и будешь за нами следить? — Сяду, если продолжишь противиться. Это было нехорошо — то, как Себастьян начал к нему относиться. Беспечная разрушительная ошибка, заставляющая чувствовать вину за то, что будет дальше. Сиэль правда не думал, что всё обернётся вот так. Он до сих пор не может в полной мере осознать, утрамбовать и обработать у себя в голове то, что он правда пришёл за ним в тот день. Потому что в момент, когда его истязали и насиловали на протяжении долгого времени за ним никто так и не пришёл, хотя он звал и наивно верил, что это может произойти. Здесь же внутри не было никакой настоящей веры — он сомневался до последнего. И оказался не прав. Теперь платил тем, что по собственной непробиваемой глупости допустил это похищение и вызвал в Себастьяне эту странную паранойю. Неужели он правда так сильно за него волнуется? В это действительно сложно поверить. — Долго будешь стоять? Переднее сиденье автомобиля ждёт его, а докуренная сигарета отправляется в урну. Поменял ли Себастьян пропитанную кровью перетяжку у оставленной у дома Сиэля машины спрашивать не хочется. Он промаргивается, крепко зажмуривается, стараясь прогнать странное ощущение застревания в пространстве, осматривает ткань нелепо висящего на нём костюма и лишь после этого делает скованный шаг вперёд. Покидать дом Себастьяна после того, как долгое время из него не выходил, напоминает ощущение, когда тёплый и утробно влажный купол лопается и заставляет соприкоснуться с пустым колючим холодом внешнего мира. Находиться в куполе долгое время опасно — можно случайно забыть, что настоящий мир существует за его пределами. Необходимо всегда помнить: то, как он лопается, может быть фатальным. Они едут плавно, что играет на руку — дорога с различными препятствиями в виде случайной пробки или же внезапно загорающихся красных огнях на светофорах отсрочивает момент неприятной встречи. Но иначе нельзя: Сиэлю нужно попрощаться. — Ты правда больше не собираешься с ними видеться? — Спрашивает Себастьян, вторя мыслям. Да, правда. — Не знаю. — Хочет пожать плечами беспечно, но получается чуть нервно. — Жизнь непредсказуема. И тогда Себастьян поворачивает к нему голову, чуть наклоняет её и уже ставшим привычным за последнее время особым образом вглядывается в него, будто пытается найти ответы. Забавно, потому что Сиэль искать ответы больше не пытается. — Тогда, может быть, вам просто поужинать вместе? Без всяких этих прощаний. Безразличный расфокусированный взгляд проваливается в окно, когда он ещё раз пожимает плечами. Окончательный выбор пал на небольшой, но элегантный ресторан подальше от людных мест. Итальянская и французская кухня, сдержанный интерьер в тёмных тонах, разбавленный растительностью, приглушённый свет — чтобы не провоцировать перенапряжение сбоящего глаза. Слишком официальный дресс-код не требовался, но Сиэль всё равно надел один единственный костюм, который успел прихватить к Себастьяну, когда пришёл с чёртовой фруктовой корзинкой. Себастьян погладил его, и это было уже слишком. Просто взял и погладил, поставив перед фактом, когда положил его перед ним на вешалке. — Он лежал смятым у тебя в сумке. — Приятно знать, что рыться в вещах друг друга у нас обоюдно. И вот, нужное здание было уже перед глазами. В этот раз никаких цветов, извинений и пафоса. Одни лишь чёткие намерения убедить больше за ним не идти. Наивно думать, что это бы так легко получилось — он ведь не просто друг детства Элизабет, он сын Винсента, а отец долгие годы был другом их целой семьи. И всё же Сиэль для них, должно быть, сплошное разочарование. Себастьян паркуется рядом, что отдаёт в груди смущением — если он правда будет вот так ждать его. — Иногда родители ждали меня так со школы, когда мне было семь. Не находишь это странным? — На это не следует никакой реакции, будто здесь и правда нет ничего смущающего. Они какое-то время смотрят друг на друга, безмолвно общаясь взглядами: у Сиэля — требовательный и непонимающий, у Себастьяна обволакивающий и спокойный. — Иди, а то опоздаешь. И Сиэль выходит, с тихим стуком захлопнув дверь, а затем прослеживает, куда именно припаркуется автомобиль. Лишь потом делает шаг вперёд, попутно сверив время на телефоне. Время показывает ровно то значение, о котором они договаривались — отлично. Но внутри никого не оказывается. Сиэль проходит за столик, который бронировал, и проверяет сообщения, но там пусто. Садится, подпирая щёку рукой, но тут же осекается — нельзя, можно смазать маскировку. Спустя пару вопросов от официанта и нескольких нервных сверок времени, он решает, что напишет. Но тут в зале показывается знакомая золотая макушка, которую Сиэль тут же поднимается встречать. — Привет, Лиззи. — На ней сдержанное тёмное платье с высоким воротом. Раньше она предпочитала более воздушные цвета. — Привет, Сиэль. Прости, но остальные отказались прийти, потому что считают, что ты одумаешься. А я… Я поддержу тебя в любом случае, но… — Она замялась и запнулась, и он мягко указал ей ладонью присесть. — Что хочешь взять? Я изучил меню и могу посоветовать пару позиций. Причёска Лиззи была более растрёпанной, чем обычно, что могло свидетельствовать о том, что она собиралась в спешке. Она вбирает меню в руки и быстро пролистывает страницы, не вчитываясь в содержимое. — Возьми что-нибудь на свой вкус. Сиэль заказывает пасту, десерт и сладкий напиток. Себе — ничего. — Ты ничего не возьмёшь? — Было видно, как она рассматривает его лицо. Хорошо, что внутри полумрак, скрывающий неровности. — Я поел. Они ждут еду в неуместной тишине, которая ощущается как отсрочивание неизбежного разговора. Зелёные глаза на него больше не смотрят, вместо этого они устремлены в стол. По правде говоря, то, что Лиззи придёт одна, было ожидаемо. Зачем всем остальным подыгрывать его глупому сценарию, который они не разделяют? Официант ставит блюда на стол и вырывает их обоих из мыслей. Вероятно, если бы Себастьян и правда решил проследить за ним изнутри (Сиэль на всякий случай оглядывается по сторонам, но никого не видит), он бы заскучал от унылости этой картины: совместное прожигание взглядом дыр в столе и затянувшееся молчание. Он благодарит официанта и решает выдавить из себя хоть слово. — Как ты? Лиззи смотрит на него с недоумением. — Я? — Да. Не можем же мы постоянно говорить обо мне. Она вертит в руках вилку, но не приступает к трапезе. — Не знаю. — Отводит глаза в сторону. — Готовлюсь к сессии. Он расспрашивает её про учёбу и университет, замечая, как постепенно оттаивает её несвойственная закрытость, за которую он чувствует сдавливающие лёгкие вину. Спустя некоторое время она даже улыбается — это очень приятно видеть. Она всегда была улыбчивой с ним на контрасте. Именно таким и хотелось запомнить её подрумяненное мягкое лицо. — В последнее время я часто вспоминаю детство. Не знаю, с чем это связано, но чувство ностальгии помогает мне справляться с тяжёлыми мыслями. — Она роется в сумочке, а после достаёт оттуда небольшой свёрток в праздничной голубой упаковке. — Вероятно, так я пытаюсь убежать в лучшие времена. Я не хочу говорить об этом с тобой, потому что для тебя это больно. — Всё в порядке. — Но это не так. Я понимаю, чтобы была недостаточно внимательна к тебе после трагедии… — Лиззи протягивает свёрток ему. — Может быть, это когда-нибудь сможет поднять тебе настроение. Только не открывай сейчас! Открой тогда, когда вспомнишь обо мне, если правда уедешь… То есть, я всё ещё не понимаю, насколько ты серьёзен. Упаковка шуршит в его руках. Сиэль забирает свёрток себе и откладывает в сторону. Наконец-то они приблизились к теме, которую он ждал. — Это уже точно. Взгляд Лиззи тут же искажается страданием. Сложно смотреть на эти намокающие зелёные глаза, поэтому Сиэль фокусируется на пузырьках в лимонаде. — Неужели ты правда хочешь порвать абсолютно все связи с прошлым? Вопрос неожиданно ставит в тупик. Лиззи нервно перебирает свисающие с плеча локоны. Он молчит, пока высокий голос продолжает: — Ты ведь так хотел найти виновных раньше. Помню, как ты хватался за любой способ, просил моего папу помочь. Я понимаю, что отсутствие продвижения и не те люди, сидящие за решёткой, окончательно убивают надежду. Когда ты ждёшь хотя бы какого-нибудь маленького движения, сигнала, или чего-то ещё, а этого не происходит, ты просто перестаёшь ждать… — Она затихает на последнем слоге, пока Сиэль пытается уменьшить разрастающуюся внутри дыру от слов, косвенно адресованных ему. — Я в тупике. Мне слишком сложно продолжать это дело сейчас. — Ты не один. — Она говорит решительно, чем напоминает Фрэнсис. — Мама перед выходом сказала тебе об этом напомнить. — Спасибо, но это непросто. Я не могу до конца быть уверенным, что больше никогда не вернусь к расследованию, но сейчас… Сейчас мне тяжело продолжать это дело. Кажется, что следы настоящих виновных неуловимы, либо их прикрывают, что это безнадёжно изначально. Подумай сама, кто мог бы убить моего отца, и так связанным с властью? И есть ли у нас шанс на реальную справедливость? Лиззи молчала. — Оставаться здесь для меня — как продолжать ходить по кладбищу. В этом нет твоей вины. Ты достаточно поддерживала меня. — Надежда есть всегда. Например, тот твой юрист, о котором ты говорил. Помнишь? Сиэль раздосадовано качает головой. — С ним всё сложно. Не думаю, что он сможет помочь. — Но он давал тебе мотивацию двигаться дальше? Где ты нашёл его? — Среди бывших отцовских знакомых, — она закусывает нижнюю губу. Еда доедена, стакан с лимонадом опустошён. Быстрая проверка времени показывает, что они сидят здесь уже достаточно долго. Сиэль изо всех сил старается выбить у себя в памяти эти знакомые с детства черты лица, запомнить их живыми, такими, какими они предстают перед ним сейчас. Он просит у официанта счёт и расплачивается. — Я всё равно буду тебе писать, и надеюсь, ты будешь писать мне тоже. — Похоже, Лиззи всё ещё не может воспринять его достаточно серьёзно. — Я пойму, если тебе нужно время. — Лиззи, — говорит он ей, слегка удерживая за локоть, когда она встаёт и начинает идти к выходу. — Что, Сиэль? — Золотые локоны покачиваются, когда она оборачивается. Сложно обратить мысли в слова с нужной точностью, смягчить их в нужной мере, но при этом не дать ложной надежды — это будет более жестоко чем то, что он делает. — Не жди меня. Она поспешно отворачивается и идёт к гардеробу, и он спешит туда же, чтобы накинуть её песочное пальто на хрупкие плечи. Его учили сохранять манеры и вести себя подобающе в любой ситуации. Лиззи открещивается, прячет поблёскивающий взгляд и рваными движениями перевязывает пояс. Боль в затылке усиливается и отдаёт в глаз, рука неосознанно тянется к волосам, стараясь покрепче ухватиться. Они выходят на улицу, не проронив больше ни слова. Не хотелось бы устраивать сцены перед Себастьяном — его машина так и стояла на том же месте, а окошко было приоткрыто, и оттуда вверх устремлялся сигаретный дым. Это привычное зрелище придало уверенности. Сиэль снова попытался мягко прикоснуться к её плечу и развернуть к себе. Она неожиданно выпаливает: — Помнишь, когда в последний раз ты остановил меня перед признанием? — Тушь под её глазами смазалась, а сами они налились красным, но она не плакала, как могла бы плакать в детстве. Не заливалась слезами в открытую, громко всхлипывая и привлекая, тем самым, внимание всех вокруг. — Ты ведь прекрасно знал, что я хочу сказать. Наверное, Сиэль запомнит её той маленькой плачущей девочкой, а не девушкой, отчаянно пытающейся их сдержать. — Прости меня за всё. Она делает шаг навстречу и крепко обнимает, окольцовывая спину. Сиэль не менее крепко обнимает её в ответ, прижимая к себе, как частичку детства, частичку чего-то по-настоящему чистого и светлого. — Не нужно извиняться. — Она улыбается сквозь слёзы и достаёт телефон, чтобы вызвать такси. Наконец, когда Лиззи садится в машину, а он какое-то время смотрит вслед, пока она совсем не исчезнет из виду, напряжение огромный силы скатывается с плеч, позволяя вдохнуть полной грудью. Теперь можно вернуться к Себастьяну. Путь до черного автомобиля кажется иррационально длинным, ноги ощущаются ватными и неподъёмнымм. Он открывает дверь переднего сиденья, встречая прямой заинтересованный взгляд. В бледных пальцах зажата чуть смятая пачка сигарет, уже практически пустая. Упаковка помялась в крепкой бессознательной хватке. Что же с ним происходит? — Ты что, докурил все? — Оставалось там, как Сиэль помнит из-за очередной случайно подмеченной мелочи, ещё довольно много. Пачка сминается сильнее и из неё выуживается ещё одна сигарета. Себастьян изгибает бровь в немом вопросе. После щелчка колёсика зажигалки, затягиваясь и выпуская дым в окно, заговаривает: — Вижу, всё прошло драматично. Пришла только одна Элизабет. — Не так драматично как могло бы. — Сиэль приоткрывает и своё окно тоже, потому что салон больше обычного пропах табаком. — На самом деле, всё прошло хорошо. — Хорошо — это значит, ты передумал устраивать эти сцены? Открытое окно не поможет снизить в воздухе концентрацию табачного запаха, который, кажется, пропитал насквозь стёкла, обивку и воздух. Эта встреча вымотала сильнее, чем ожидалось — усталость опять накатывала сокрушающей волной в неподходящее время. — Поехали домой, Себастьян.

***

Момент, когда снова бы пришлось поднять эту тему, был неотвратим. Сиэль выжидал, чтобы подобрать подходящее время. Продолжал изучать телефон Белла, пролистывать контакты и читать переписки, иногда воспринимая информацию бесцветно, а иногда со слишком бурной реакцией сдавленности в груди. Переписку с Кельвином он, возможно, уже выучил наизусть. Особенно тот момент с Фантомхайвами. Когда Себастьян выходит из душа, надевая на мокрое тело приковывающую всё внимание прилипающую к коже футболку, а Сиэль тупит взгляд и убавляет свет настольной лампы, делая его более приглушённым, чтобы он меньше мешал смотреть в экран ноутбука, то решает, что хоть время и не самое подходящее, но больше тянуть он не может. Поэтому рубит с плеча вопросом: — Ты говорил, что передашь номер Кельвина Анджеле. Есть ли какие-то продвижения? Хочется задержать дыхание, потому что по Себастьяну отчётливо видно, как он вытягивается по струнке и замирает от напряжения. Чертами сразу каменеет, жестами становится более резким и механизированным, когда вытирает волосы полотенцем и вышагивает к гардеробной. Сиэль же весь сегодняшний день не вставал из-за стола — пытался грамотно провернуть перераспределение обязанностей в вопросах компании. Нужно было начать заниматься этим заранее, придумать, куда пристроить активы и какого из представителей обрадовать повышением. Информацию Лау он тоже передал. Хоть и с запозданием, потому что слишком сильно полагался на Себастьяна в этот раз, но встречал лишь очередной день тишины и бездействия. Он ждал и готов был ждать ещё. Но сложно было не заметить это нарочное избегание — оно чувствовалось в каждом взгляде и жесте. В Себастьяне после того случая что-то необратимо переключилось, что-то очень глубокое и такое же скрытное как и всё, что касалось его особой личной границы. Эта скрытность читается гораздо легче со временем. Но от того, что её можно прочитать, в корне ничего не меняется. Недостаточно просто разгадать, необходимо было понять работу этих механизмов изнутри. Проходит время, а назад в свою комнату Себастьян так и не приходит. Сиэль встаёт из-за стола, разминает затёкшие мышцы и принимается его искать. Настрой на диалог решительный. Находит, когда видит его силуэт у окна на кухне. Сначала показалось, что он курил в окно, но после стало видно, что сигареты между пальцами не было. Что это, просто размышляет, смотря вдаль? Или хочет подышать прохладным воздухом с улицы — они нечасто выбирались из дома в последнее время. — Себастьян. — Сиэль подходит к окну и встаёт рядом, огибая взглядом выразительный профиль, разрезаемый острыми влажными прядями. Этот профиль выглядит идеальным, настолько магнетическим, что заставляет напрочь забыть крутившиеся в голове слова. — Ты ещё не до конца выздоровел. О каких продвижениях может идти речь? Взгляд Себастьяна замирает в одной точке и проваливается в неё. Становится даже интересно, что такого он нашёл за окном. За ним виден только огороженный двор и дорога с редкими машинами вдалеке. — Мы говорим не о моём здоровье. Я задал тебе другой вопрос. Профиль точно выточен из камня: так красиво он смотрится в этом застывшем положении. А чёлка после душа уложена назад, потому открывает чёткий обзор на выразительные надбровные дуги и гладкий лоб. До невозможного красиво. Молчание затягивается. — Или хотя бы скажи, что тебе мешает? — Сиэль сдвигается ближе, садясь на подоконник, пытаясь таким образом поймать взгляд. И наконец-то ловит. Тот пустой. Потерянный. Будто-то бы даже воспалённый. Одно ясно точно: синяки под его глазами заметно углубились. — Анджела передала мне информацию. Первичная реакция — глупое возмущение тем, что Себастьян молчит, имея на руках новые зацепки. Глупое, потому что эгоистичное. Он, может быть, и самый большой на свете эгоист, жаждущий эгоцентричного отмщения, но в этой ситуации кристально ясно, что причина затишья в чём-то очень серьёзном и болезненном. Главное, чтобы не в том, что Себастьян слишком быстро его разгадал. Даже если и разгадал бы — это ничего не поменяет. Он ждёт, пронзая взглядом, реакции негодования на сказанные слова. Но Сиэль не даёт ему получить ожидание и предсказать себя. Вместо этого реагирует спокойно, пожимая плечами: — Понятно. Так почему мы на самом деле не двигаемся дальше? — Смотрят друг на друга взаимно нежно. — Помимо моего здоровья. У тебя, вообще-то, тоже были свежие швы. — Они уже не беспокоят. — Да. Не так давно они ездили их снимать. — Время идёт. Ты и сам знаешь. — Ты должен был понять, что после того, как Кельвин узнал — а он бы всё равно узнал — время стало менее значительным. И стратегии, необходимые, чтобы к нему приблизиться, ужесточились. Нам нужна передышка. Время не стало менее значительным — Сиэль это не озвучивает. Отходит от окна и идёт обратно в комнату, снова застревая в мыслях. В руки случайно попадается подарок Лиззи, и он тут же тянется его открыть — ранее спящее любопытство сейчас разгорается с неожиданной силой. Бумага шуршит в руках, пока он разворачивает её. А когда окончательно раскрывает, замирает в ступоре. Это… Это его детская самодельная открытка с письмом, которую он дарил Лиззи в детстве. Страшно прикасаться к чему-то настолько… далёкому. Он упорно избегал подобных вещей всё это время, но вот, открытка уже лежит в его руках. С объёмной аппликацией из разноцветных камушков, которые он стащил у мамы. А внутри его кривой детский почерк, который довольно сложно прочесть с первого раза: Лизи я хочу чтоб ты стала моей женой И пририсованное дрожащими линиями сердечко сбоку. И не только сбоку: на пожелтевшей, но хорошо сохранившейся бумаге они повсюду. Так хорошо сохранилась, потому с ней обращались бережно. Кривые детские рисунки, где они в виде бесформенных человечков стоят рядом. Розовый маркер для неё и синий для себя. У головы розового силуэта хаос из закрученных кучерявых линий — в детстве Лиззи постоянно заплетали объёмные хвостики на макушке. Кажется, тогда он ещё даже не ходил в школу. Все вокруг умилялись, когда они играли вдвоём, и говорили, что в будущем они поженятся. Проходит время, прежде чем Себастьян входит в комнату и застаёт его в таком положении. Голубая упаковка сброшена на пол. — Извини. — Сиэль отмирает и тянется её поднять, но Себастьян делает это первым. Координация замедлилась, и он даже не успел проследить за тем, что его открытку уже пытаются рассмотреть. — Это твоё? Сиэль моргает. — Да. — Это мило. — Говорит без усмешки, искренне, когда вглядывается в текст. — Подарили при последней встрече? Кивок в ответ. Себастьян осторожно прикасается к бумаге, будто трогает нечто ценное. Это странно, поэтому Сиэль произносит: — Посмотри, если хочешь. — И только после разрешения Себастьян вбирает её в руки. Проводит пальцами по переливающимся камешкам. Со стороны видеть трепетную осторожность касаний этих костистых рук всегда будет удивительно. — Ты хотел жениться в детстве? — Сиэль спрашивает несерьёзно, чтобы отвлечь внимание от себя и на самом деле не надеясь на ответ. Но Себастьян неожиданно отвечает. — В детстве — нет. Но когда вырос, женился. Нет, всё это не должно всплывать сейчас. Нет. Сиэль судорожно ищет телефон, но вспоминает, что прошлый был уничтожен, а вместе с ним и та фотография. Та фотография, которую он сделал, когда рылся в бардачке его машины. В руках образуется небольшая дрожь, а дыхание слишком заметно учащается. Ему нужна фотография. Очень нужна. — У тебя в бардачке… — Сбивается, потому что не может сосредоточиться. В голове слишком много всего и она тут же начинает болеть. — Помнишь, нашу первую встречу? Не у меня дома, а… — Да. Там лежала её фотография. Сиэль чувствует, что задыхается. Это странно и иррационально, но он ничего не может с собой сделать. Воздуха вокруг всё меньше. Он старается медленно считать про себя, чтобы успокоиться. Себастьян замечает и нахмуривается. Нет! Продолжай говорить! Не смотри и не обращай на это внимания! — У нас была семья. Я к этому никогда не стремился, но… Многое поменялось после того, как я перестал работать на Белла. — Он… — Убил её, да. Это было давно. Ему хотелось знать детали, потому что их катастрофически не хватало, но казалось, что ещё чуть-чуть, и он не выдержит. Захотелось выпить воды и многое обдумать. Конечно, он догадывался об этом и раньше. Нет, даже внутри себя будто бы изначально всё знал. Но услышать это напрямую — совсем другое. Привыкнуть к тому, что Себастьян с ним разговаривает, всё ещё сложно. Он кладёт руку на его ощущающееся на контрасте несуразно хрупким плечо и осторожно сжимает, а другой рукой всё ещё удерживает эту нелепую открытку. — У меня не было семьи и родителей, как у тебя, и я к этому никогда не стремился. Вёл такую жизнь, о которой хотелось бы забыть. Совершал бесчеловечные вещи, убивал и выполнял всё, что он мне скажет. Но многое менялось, оборачивалось совершенно противоположным углом. Твой отец… Он и правда для меня многое сделал. Белл давно бы расправился и со мной, если бы не он. Я пробовал жить по-другому. И когда у меня получилось — всё это сгорело до углей. Если не выпить воды сейчас, он точно задохнётся или изрежется окольцевавшей горло сухостью. Сиэль бездумно впивается в его руку, всё ещё удерживающуюся плечо. Со всей силы сжимает. Наверняка выглядит слишком загнанно и испуганно, но Себастьян продолжает: — Именно поэтому я просто не могу позволить себе больше подвергать тебя риску. Когда я увидел, в каком состоянии ты был… Просто не могу. Они оба больше не в силах говорить что-либо. Сиэль всё ещё не может совладать с собственным дыханием, продолжая опираться на контакт с холодной кожей, продолжая сжимать его ладонь. Ему очень больно внутри, будто его снова бьют, хотя сейчас только поглаживают с нежностью. Стыдно за всё. В особенности за своё существование. Они молчат очень долго, и в этом молчании практически получается окончательно успокоиться. Приготовиться высушить голос, прочистить горло и медленно и глубоко вдохнуть. — Знаешь, на что похоже чувство, когда тебя наживую лишают глаза? Когда выдавливают его пальцами, при этом забавляясь? — Не провоцирует, нет, практически шепчет. Шепчет и смотрит в пустоту, обещая себе ни в коем случае не заглядывать Себастьяну в лицо. Реакцию сейчас видеть нельзя. — Это снится мне каждую ночь, хотя я плохо помню этот момент, потому что быстро потерял сознание. Сиэль замолкает, думая, как лучше обернуть дальнейшие слова. Как заставить понять, что свою месть он ещё не отпустил, что она прямо сейчас, как и в каждый из дней замершего существования, перекрывает ему кислород. Рука на плече с момента, как он начал говорить больше не двигается. У Себастьяна покрасневшие глаза — поднимать взгляд было ошибкой. — Я вижу это каждую ночь. — Сиэль говорит спокойно, не меняясь в лице. — Мне нужно это, Себастьян.