Райские птички и их адские привычки

      Они ошиблись оба.       Кавех, опасавшийся, что надоест своей новоиспеченной паре слишком быстро, если даст волю чувствам и желаниям, а потому старательно сохранявший некоторые границы. Разве что позволил себе чуть чаще касаться, как бы случайно — но нарочно, — кончиками пальцев теплых ладоней вечерами и пепельных растрепанных волос за завтраками.       Хайтам, решивший, что их жизнь не изменится вовсе, ведь и так приемлемо, а потому, по началу, спустивший все на тормозах. Охотно лишь отвечал на робкие признаки внимания и инициировал их сам. Будто ничего не изменилось.       Но именно в неделю, когда Кавех с каким-то иррациональным отчаянием отказывался ночевать в одной постели, Хайтам свою ошибку осознал: случившийся в тот дождливый день приток эйфории покинул его пару, оставив после себя лишь тревогу и ощущение совершенной ошибки. — Нам нужно поговорить. — Горячий бархатный шепот настиг Кавеха, когда он расставлял книги на только что протертой полке. Обжег ухо с новенькой бирюзовой серьгой, рассыпал по светлой коже под рубашкой мелкие мурашки, а сильные руки, обняв крепкую талию, лишили любой надежды на побег. — Поговори со мной.       И Кавех говорил. Отвечал на вопросы под пыткой касавшихся шеи и затылка губ, гладивших бока ладоней, будто выскабливающих его из плена вновь разросшихся сомнений. Аль-Хайтам выслушал, опроверг каждое из опасений, украл печальную улыбку поцелуем и поставил перед фактом: отныне они спят вместе.       Точка.       Наградой ему был вид Кавеха перед сном: уютный, без тяжелых украшений в нежных мочках и десятка заколок в пшеничных волосах. Спрятанный в мягкую свободную, пижаму он одним видом вызвал в умной хайтамовой голове понимание той давней фразы об упущенном времени. Хайтам уже пожалел, что так долго они не были официальной парой, и теперь собирался всё наверстать с лихвой.       В ту ночь никто из них не выспался: рассвет застал двух крылатых гениев на кухне, изрядно помятых и всклокоченных, с измятыми крыльями и хвостами. Бодрости им не добавлял даже поглощаемый кофе.       Они снова ошиблись.       Стоило наперед подумать об особенностях совместного сна двух гарпий, а не пытаться в оказавшейся неожиданно тесной постели придумать, куда деть массивные крылья и непослушные хвосты. Они разворошили всю постель в попытках удобно улечься, отдавили друг другу лапы и когтями разорвали простыню. Зыбкая дрема сморила обоих лишь под утро, когда Хайтам устроился лежа на спине, а Кавех улегся у него на груди.       Конечно же, будильник жестоко прервал сон обоих через жалкие полчаса. — Давай обсудим. — Предложил Кавех и оставил меж хмуро сведенных пепельных бровей теплый поцелуй, пока Хайтам пытался проснуться, ведь ему еще нужно было идти на работу.       Их первое утро после ночи вместе прошло уютно-лениво за обсуждением вариантов, но так ни к чему универсальному прийти и не удалось. Хайтам тогда ушел в Академию, награжденный у самой двери прощальным поцелуем в щеку, и половину дня провел за очередной книжкой о птичьих повадках и исследованиях гарпий. О совместном сне там не было ни слова, лишь брачные традиции и особенности поведения разных подвидов, судя по которым, если, конечно, верить книге, райские птицы в ночи могли быть ужасно беспокойными и суматошными.       И это самое «беспокойное и суматошное» встретило его хитрой улыбкой, пока толкало кровать из своей комнаты — ныне рабочего кабинета, — в спальню Аль-Хайтама — теперь их общую. А потом, все с той же улыбкой, преподнесло два празднично упакованных свертка. — Что это? — Не успевший отдохнуть за ночь разум отказывался даже предполагать, что там могло быть. — Решение нашей проблемы. Примеришь? — Улыбка напротив и не собиралась меркнуть.       Примеришь.       В свертке оказались те самые «чехлы для неоперившихся конечностей во избежание пагубного воздействия погодных условий и окружающей среды» или «накрылки». Пижамные. Большие, ровно по размеру каждого соколиного крыла, да еще и с тесьмой в области спины, видимо, чтобы нежная ткань из шелковицы не вздумала соскальзывать. И такая же «пижама» для хвоста.       Кавех помогал их надеть перед сном. Пока он щебетал о том, какая эта ткань нежная, и как серебру крыльев подходит именно этот цвет, Хайтам думал лишь о чуткости кавеховых рук, что обнимали со спины, закрепляя тесьму на груди, укладывали перо к перу так бережно, что мурашки выступали на шее. А потом он сам помог Кавеху спрятать блестящие алые перья под тонкой тканью и не упустил своего шанса зацеловать шею, бледную из-за вечно распущенных волос, чувствительное место между лопаток, на котором тут же вздыбились алые перышки. Их тоже. Он поцеловал бы каждый сантиметр ярких крыльев, если бы Кавех не вывернулся и не утянул в постель.       Ночью, когда Хайтам уже почти заснул, его уха коснулось теплое дыхание: «Обещаю, мы полетим вместе на ужин к Тигнари», почти мгновенно исчезнув в духоте летней ночи.       Они часто ошибаются и часто разговаривают — Аль-Хайтам, кажется, в жизни столько не разговаривал, — разбирая ошибки, принимая решения и будто боясь повторения той ссоры. Каждый итог становится новой деталью их маленького быта: сначала сон, потом пижамы, очередность приготовления ужина и походов за продуктами, позволение ухаживать за крыльями, теперь это… — Х…Хайтам... сколько еще? — Еще тридцать секунд. — Ты…чудовище!       Хайтам с удовольствием смотрит сверху вниз на Кавеха: по раскрасневшемуся лицу скользит от виска мимо плотно сжатых губ блестящая капля, ресницы зажмуренных глаз трепещут беспокойными крыльями бабочек, но разглядеть их лучше мешает растрепавшаяся челка, щекочущая кончик носа. Тело в легкой, липнущей к спине рубашке дрожит, едва удерживаясь на полусогнутых руках. — Ты сам согласился.       Алые крылья, удерживаемые на весу, едва заметно качаются в воздухе, будто пытаясь облегчить участь своему хозяину, но Кавех все равно загнанно дышит, шмыгая носом. Впадинки между лопаток хотелось коснуться пальцами, провести по линии позвоночника: от основания шеи к вырезу рубашки, разгоняя по взмокшему телу новую волну дрожи. Хайтам подтягивается на руках и слышит глухой стук рухнувшего на пол тела и долгий мученический стон. Тридцать секунд прошли. — Как получается, что ты запросто таскаешь тяжести, но упражнения на выносливость для тебя что-то сверх возможностей? — Хайтам спрыгивает на пол, заканчивая подтягиваться, и подходит к пыхтящей груде алых перьев ближе, чтобы обтереть полотенцем лицо и шею. — Тяжести…легче… — Кавех охотно подставляется заботе, переворачиваясь на спину и раскидывая конечности в стороны, словно прибитый комар. — Но я неплохо справился, согласись! — Для того, кто никогда не стоял в планке, да. Вообще-то, я удивлен, что ты продержался пять минут. Обычно начинают как раз с тридцати секунд. — Хайтам не отказывает себе в удовольствии убрать светлую челку прочь с раскрасневшегося, довольно улыбающегося лица. — Эй, куда это ты? — Кавех ловит его за руку, стоит лишь попытаться выпрямиться. — Зарядку нужно закончить. Остались отжимания. — Я знаю. Уходить тебе зачем? Хочешь остаться без награды?       Чуткие руки, которые каждую ночь помогают надевать пижаму, с внушительной силой тянут вниз, заставляя упереться в пол ладонями по обе стороны от головы Кавеха, а взглядом пронзительных глаз замереть на изогнутых в улыбке губах. — Ну? Давай, отжимайся. Я буду считать.       Что ж, следующие десять минут Хайтам разрывается в мысленной борьбе между намерением никогда больше не делать разминку с Кавехом вместе и желанием заниматься вместе вообще всегда. Потому что на каждом движении тела вниз, навстречу озорной улыбке, Хайтам оказывался втянут в поцелуй, лишь по недоразумению обозначенный «счетом». Примерно на десятом поцелуе-считалке Хайтам, под бархатный смех, опускается в планку на локти, чтобы Кавеху было удобнее зарыться пальцами во взмокшее у корней серебро волос и упоенно целовать уже без пауз.       Наблюдать за тем, как Кавех смелеет и осваивается — особенное удовольствие, давно слившееся воедино с исследовательским интересом. Он будто вытекает робким ручьем из своей прежней комнаты, позволяя себе занимать все больше пространства и претендовать на совместную жизнь. Хайтам, не без внутреннего торжества, обнаруживает то новенькую, но совершенно не подходящую интерьеру диванную подушку — а это означает лишь приближающуюся лекцию о том, что давно пора поменять всю мебель, — то новые книги на полках… Раньше Кавех позволял себе оставлять следы лишь на кухне и в ванной, а теперь их можно найти где угодно.       Да и на самого Кавеха теперь смотреть будто комфортнее: он свободно — сколько позволяла не рассчитанная на гарпий гостиная, — расправляет вечно прижатые к спине крылья, улыбается больше и, к соколиной радости, наглеет, забираясь ладонями Хайтаму под домашние свободные майки и откровенно лапая. Как бы ни считал раньше Хайтам, что они слишком уж взрослые особи для пресловутого конфетно-букетного периода, пришлось признать, что новая ступень отношений кружит голову обоим похлеще крепленого вина. — Поможешь мне с крыльями? А то из-за того, как ты меня прижимаешь к полу, они все помялись. — Кавех лукавит, пряча все еще сохраняющийся стыд за свое оперение за полушуткой и ворчанием. Впрочем, Хайтам успокаивает волнения новым поцелуем — сначала в уголок губ, а после — между лопаток, когда Кавех устраивается в гнезде из чужих ног и читает вслух, принимая ухаживания.       Золотые маховые перья отрастают медленно. Их не было, когда Хайтам обнаружил Кавеха, разбитого и выцветшего, в таверне, но на вопрос о случившемся он только отмахнулся: «То же, что и с моим домом — все ради Алькасар-сарая!» Каждый отросший сантиметр Хайтам — не признается, — отмечает в своем мозгу, приближая мысленно день их с Кавехом совместного полета.       Наблюдает украдкой, как медленно, но верно удлиняется золотое оперение, становясь все ярче и крепче, обещая снова позволить Кавеху взмыть в небо, не утомлять изящные когтистые ноги хождением пешком по плитке и брусчатке, не тратить кучу времени на дорогу, сбросить эту тяжесть, тянущую к земле…       Кавех и сам заботливо ухаживает за растущими перышками: вычищает часами щеткой, не отрывая взгляда от нового чертежа какого-то домика в Аару, и втирает в основание каждого пера масло с редкими минералами, которые ему рекомендует Тигнари. Недовольно чирикает, если Хайтам тянет руку к только что уложенным и блестящим перьям, чтобы тронуть, уворачивается, поэтому остается только наблюдать поверх страниц книги.       И ждать.       Кавех снова будет счастлив. Кавех исполнит обещание, свидетелем которого стал безмятежный ночной воздух. Может быть, отпустит часть своих печалей, перестанет так суетиться, уделит внимание себе, прекратив душу свою раздавать каждому… От этих мыслей Хайтам невольно клекочет, отвлекаясь от осторожного прочесывания кожи между багрянцем и золотом, делает вид, что закашлялся.       Кавех делает вид, что верит.       Он много какой вид на себя напускает. Например, что он ни капли не смущается, когда Хайтам позволяет себе поцеловать светлую шею перед сном; что он, подобно умудренному опытом старшему, готов отчитать нерадивого младшего, что прячет, засыпая, лицо у Кавеха в сгибе шеи. Вид важной птицы, вид гордого ученого — какой угодно, чтобы скрыть плещущееся за ребрами волнение и оплетающую легкие тревожность. Кавех никак не может позволить себе утонуть в их новых отношениях, в их «давай-попробуем-быть-парой», потому что страшно боится затеряться на глубине собственных чувств, обмануться ими, и вместо счастья тонет в собственных «что, если».       А Хайтам всякий раз упрямо тянет его из темной пучины сомнений к себе, в тепло объятий под защитой серебряных крыльев, близко-близко к бьющемуся любящему сердцу. И Кавех дает обещание себе и ему, в тишине летней ночи, где свидетели лишь чужой сон, да мох под окном.       Жить становится будто бы легче, когда он позволяет себе быть счастливым, свободным и бесстрашным. Клиенты, словно чувствуя его уверенность, куда охотнее поддаются убеждениям и вносят гораздо меньше правок, прислушиваясь к авторитетному мнению выдающегося архитектора. Быть может, конечно, их пленит блеск нового оперения, солнечными лучами выглядывающего из-под алого плаща, но смотреть на них слишком пристально, позволено только одному созданию. Главное, что нынешних средств от работы хватает на стабильную оплату долгов, покупку продуктов и прочие житейские мелочи. — Завтра у тебя ведь выходной? — Кавех в который раз перекладывает новые тарелки в шкафу, пытаясь уместить все компактно и красиво, но вывод напрашивается один — им нужен новый шкаф для посуды. — Да, планировал дочитать последний том «Тонкостей лингвистики Ли Юэ времен правления Камня и Пыли». — Глядя на тщетные попытки, Хайтам готовится к предложению пойти в выходной день на рынок за новой мебелью, но Кавех, как всегда, предлагает совершенно иное. — Тогда, пойдем сейчас прогуляемся подальше от города, найдем какой-нибудь высокий холм… — Стройное легкое тело плавно седлает широкие бедра и жмется сразу к груди, задевая голой кожей самоцвет меж ключиц. — Разомнем крылья. — На ночь глядя? — Книга о лингвистике отправляется на стол, потому что руки срочно требуется занять крепкой талией Кавеха. — А ты хочешь, чтобы я позорился при свете дня? — Ладони Кавеха мягко обхватывают Хайтама за схуднувшие по завершении линьки щечки и принимаются ласково наминать до появления румянца. — Конечно, романтик в тебе не то, что мертв, а даже не рождался, но ты не можешь отказать мне в прогулке при свете заката!       Конечно, не может. В первую очередь потому, что хочется увидеть Кавеха в воздухе, с улыбкой, что ярче звезд и пылающим пламенем крыльев, оттеняющих даже закат. Хайтам научился со временем ценить красоту, потому что видит ее воплощение рядом с собой каждый день. Второй причиной его согласия стала действительная необходимость размять крылья. — Только пойдем к Ущелью Чинват. — С трудом, из-за сминаемых щек, выговаривает Хайтам и ловит прохладные ладони в свои. — Не рухнуть в крокодилью пасть будет твоей мотивацией.       Чирикнув «Бессердечный!», Кавех спешит собраться, чтобы совсем скоро, стоя на краю глубокого оврага, медлить, не решаясь сделать первый шаг навстречу блестящей в догорающем солнце мелкой речушке и сочной зелени. И спящим крокодилам.       Он снова тонул в своих «что если»: Что если крылья не выдержат его вес? Что если он все же взлетит, но не справится и рухнет вниз? Что если?.. — Как давно ты не летал? — Касается затылка Кавеха бархатный шепот, а следом за ним горячие руки обнимают поперек живота. — Года два? Сам же видел, какие они стали тонкие. — Кавех ощущает себя непутевым птенцом перед первым полетом. Хотя, казалось бы — научись однажды, и никогда уже не разучишься. Но вот он здесь, покрывается мурашками под освежающим вечерним ветром, щурится от лезущего в глаза закатного солнца, и смотрит вниз. И никак не может воскресить ощущение полета в собственном теле. — Хочешь покажу, какие брачные игры исполняют соколы? — После затянувшегося молчания предлагает Хайтам, а Кавех пялится на него так, будто он сознался, что приготовил кладку для высиживания. — Или ты предпочтешь об этом узнать из книг? — О, нет, это твоя ужасная привычка — вычитывать абсурдную ерундистику и применять ее ко мне. — Но красные фрукты действительно сделали твои перья ярче. — То немногое, в чем ты был прав! — Кавех нахохливается, но улыбается. — Хорошо, покажи. — Мне будешь нужен ты. — Хайтам делает шаг вперед и чуть подталкивает Кавеха к краю. — Прыгнешь? Или предпочитаешь взлетать с места? — Нет, с места я не умею. — Лапы в белых тапочках крепче цепляются за траву. Кавеху всегда нужно было сначала прыгнуть вниз, чтобы взлететь повыше. С земли никогда не удавалось. — Хайтам, если я упаду… — Не упадешь. Не позволю. Я поймаю тебя. — Горячие руки обхватывают талию крепче, и где-то позади воздух тяжелеет от широкого размаха раскрывшихся крыльев. — Хочешь я…? — Нет, я сам. Я должен сам.       Все же, Хайтам не пожалел, что согласился на эту прогулку: Кавех затмил собой закат в его глазах, как только расправил крылья. Багровые с золотом, они были словно лучи, расходящиеся от сияющего в центре солнца в белоснежной рубашке, пышный хвост с длинными боковыми перьями распушился сильнее, хрустнули затекшие суставы в лапах и плечах, пару раз на пробу взмахнули крылья…       И Кавех ухнул вниз с обрыва, вместе со скрывшимся за горизонтом солнцем, чтобы через пару мгновений, немного неловко двигая крыльями, вновь появиться на фоне догоревшего неба.       Лишь на долю мгновения сковал страх, подкатил к горлу вместе с щекочущим ощущением свободного падения, Кавех просто закрыл глаза, выдохнул, и все случилось само: сильный взмах крыльев, второй, пугающая слабость в отвыкших от нагрузки мышцах груди и спины была малой платой за то, чтобы, забывая дышать, поймать поток воздуха и взмыть к загорающимся в небосводе звездам. У Кавеха, опьяненного полетом, смеющегося, закружилась голова и перепутались между собой земля и небо. Как во сне он почувствовал, что, кажется, падает, заметил метнувшееся прямо с земли серебро и почти сразу осознал себя в крепких объятиях посреди небесных просторов. Гораздо выше, чем он взлетел сам. Гарпиям Анемо Архонт не даровал благословения, коим наделил планеры людей, а потому Хайтаму приходилось стараться, чтобы сохранить свое положение в высоте. — Как всегда: много на себя берешь, старший. Так сильно хочешь накормить крокодилов? Как самоотверженно. — Но ты ведь поймал меня! — Кавех смеется, запыхавшийся, и пытается выбраться из объятий. О, как давно он не летал, как давно не ощущал этой мягкости воздуха под крыльями. Людям такое не объяснить! — Я хочу еще. Давай, ты ведь еще хотел брачную игру показать? — Да, нам нужно вверх. — Хайтам вновь поддерживает Кавеха за талию, пока тот не совладает с крыльями и не полетит сам. — Я не слишком люблю эту традицию, на мой взгляд она излишне экстремальная и хлопотная. Пара должна взлететь повыше, и после этого самка падает вниз, а самец должен ее поймать. И не поранить. — Звучит, и правда, довольно рискованно. Даже представить не могу, чтобы такой хилый ученый как ты занимался подобным. — Кавех, взлетая, кружится, словно в танце. Боковые перья его хвоста закручиваются между собой в объемную спираль, ввинчивающуюся мгновенно образом в память Хайтама. — Ты уже поймал меня, так что, думаю, и в этот раз справишься.       В следующую секунду Кавех расслабляется и отдает себя в руки гравитации, падая спиной вперед. Смотрит только своими невыносимыми, гранатовыми из-за сумерек, глазами. И улыбается доверчиво, стремительно превращаясь в точку.       Ощущение свободного падения опьяняет, притупляя рациональный страх, заставляя забыть, что он стремительно и бесконтрольно летит вниз вообще. Все, что остается — ветер, путающийся в волосах и перьях, и вид камнем падающего следом сокола. Массивный, быстрый, с горящими глазами, он рассекает воздушное пространство, вытянувшись и ускоряясь все больше. Внутри Кавеха вдруг испуганно взвигивают инстинкты: за ним гонится хищник. Опасный, смертоносный, с острыми когтями, который, еще немного — схватит и растерзает.       Все нутро готовится к болезненному столкновению.       Но эти горячие, сильные руки, такие знакомые и любимые, подхватывают плавно и мягко, увлекая снова в высоту. — Больше не будем так делать. — Сердце у Хайтама бешено бьется в широкой груди, а кавехово вторит в унисон. Не признается, нет, Хайтам не признается, что испугался за эту доверчивую и бесстрашную гарпию. — Не будем. — Смеется Кавех, своей же заколкой перехватывая серебристую челку, чтобы убрать ее прочь от пронзительных глаз. — Давай лучше до дома наперегонки! Но я сам! Хватит таскать меня на руках.       И снова он выскальзывает прочь из рук, не боясь уже пустоты под ногами, все увереннее управляясь с крыльями. Кавех даже почти выигрывает в их маленьком соревновании — «Этого дерева там не было никогда, я тебе клянусь!» — и, как подобает «почти победителю» отправляется готовить ужин.       Они решают добавить такие прогулки в список маленьких традиций их пары.       На следующий день Кавех, скованный болью в натруженных накануне мышцах, приписывает подпункт обязательного массажа для себя любимого после каждой прогулки.       Хайтам не возражает.       Скорее, день ото дня все больше наслаждается происходящим: их совместная жизнь, не смотря на маленькие стычки, вытесняет из памяти рабочую рутину, подстегивая возвращаться домой как можно скорее. Даже когда он уже дома, а Кавех страдает над очередным чертежом, ощущение правильности и комфорта не покидает, лишь крепче укутывая в теплое одеяло.       По сложившейся традиции, Хайтам, возвращаясь домой, включает «осушающую машину», чтобы согреть спальню ко сну, готовит нехитрый ужин — потому что сегодня его очередь, — и с книгой идет в их с Кавехом кабинет, оставляя на тумбе рядом с чертежным столом порцию еды. Сам же садится рядом, в принесенное не так давно кресло, чтобы составить компанию своей паре и отдохнуть.       Кавех приветствует его поцелуем в лоб, лишь на мгновенье отвлекаясь от бумаг. Он последний месяц упрямо бодается с клиентом за правки, не позволяя превратить будущий особняк в визуальный кошмар — «Смесь хиличурлского барака с гнездом пустынного стервятника, Хайтам, даже у тебя есть вкус, в отличие от него!» — и в который раз уже переписывает смету с учетом постоянно меняющейся конструкции здания. День ото дня Кавех нервничает все заметнее, ведь все еще не получил оплату. Даже крохи аванса не увидел! Поступись он своими принципами, наплюй на несочетаемые между собой запросы и сделай все, как просят — давно бы уже звенел долгожданной морой в кошельке. Но клиент желал отгрохать себе дом на одном из самых видных мест Сумеру. Кавех просто не мог допустить, чтобы людям мозолил глаза архитектурный ужас, сотворенный его руками. — Я сегодня снова буду спать один? — Спрашивает Хайтам, разминая Кавеху плечи, когда время переваливает за полночь. — М-м-м… Нет, я закончил. В этот раз дам ему сначала один вариант, потом второй. Я, кажется, понял ход его мыслей. — Мышцы Кавеха словно камень, ведь он целый день сидел почти неподвижно. — Мне кажется, Хайтам, что он, как будто, дурит меня, нарочно не принимая чертежи. — Почему тогда не откажешься от этого проекта? — Теплые ладони массирующим движением проходятся по щеке с едва заметными веснушками, стирая росчерк грифеля. — Потому что тогда у меня не будет денег, разве не логично? Брось, я почти доконал его. Обещал завтра отдать аванс. Пойдем лучше спать.       Конечно, ночью Кавех тихо выскальзывает из постели, чтобы внести правки в третий вариант сметы, думая, что Хайтам спит. За воодушевленный вид, с которым Кавех работает, ему прощают этот маленький побег.       Ведь все остальное в порядке: маленький поцелуй на пороге дома, когда Кавех, с бумагами в обнимку, убегает на встречу, вкусный завтрак и заботливо собранный обед, а следом за всем этим — рабочая рутина.       Исключением становится письмо, на имя Кавеха, присланное в Академию, ведь он так и не указал дом Хайтама — их дом, — как действующий адрес. Плотный конверт из дорогой бумаги закреплен печатью с гербом Ли Юэ и группировки Цисин — совсем не типичный гость среди корреспонденции, но открыть его и прочесть не позволяет совесть. Оставляет это для адресата.       Впрочем, конверт оказывается спрятан в сумку на поясе и забыт до самого возвращения домой, которого Хайтам ждет особенно: завтра у них обоих выходной, а значит сегодня состоится прогулка для полетов. Ему нравится летать вместе с Кавехом, придерживать его за талию, пока тот со смехом отбрыкивается и упрямо твердит, что все может сам, нравится касаться мягкой кожи спины и плеч, когда необходимо размять мышцы после тренировки… Хайтам бы никогда не думал, что он очень тактильный, пока это не отметил вслух Кавех.       Дом встречает привычной тишиной, какая бывает, когда никто еще не вернулся после работы, и уютной темнотой, разбиваемой лишь светом с улицы.       Стоит щелкнуть выключателем настенного светильника, как в поле зрения попадает Кавех, вцепившийся одной рукой в ручку своей бывшей спальни, а второй…       …в тканевый мешок… — Хайтам…       …доверху набитый золотыми перьями. — Не смотри.       Хайтам не может не смотреть. Не может отвести взгляд от покрасневших от слез глаз и блестящего носа, от изломанной болезненной улыбки, насквозь пропитанной виной, от дрожащих рук, от… — Я заплачу за аренду позже, обещаю.       …алых… только алых крыльев. Взъерошенных и поникших, как и их хозяин.       Кавех ничего больше не говорит. Шмыгает носом, набрасывая плащ в цвет основного оперения на крыльях и покидает дом — встреча с кредиторами. С Дори. Хайтам никогда не спрашивал напрямую — выяснил сам, но легче не стало. Жалости он не испытывает — Кавех платит цену за свои идеалы и мечты.       Но дышать тяжело. В нос забивается запах горячей воды и крови. Новые, живые перья выдергивать больнее всего.       Почему именно перья должны стать частью оплаты? И почему Кавех на это согласился тогда? Почему не скажет «нет»? Хотя… Отказывал ли он когда-нибудь? Только если Хайтам предлагал поставить на видное место собственноручно выбранную утварь для дома, которая не подходила к интерьеру.       Кавех не нуждается в чужой жалости. Поддержке, да, но не жалости.       Вот только внутри скребется ядовитыми когтями едкое осознание надвигающейся катастрофы в виде потока вины и самобичевания одного яркого, словно солнечный зайчик, создания.       Кавех дал обещание самому себе в первую очередь, а не Хайтаму — тот ведь, якобы, спал. И это обещание нарушил.       На корне языка селится мерзкая, вязкая горечь от мысли, что все начнется заново, как в первые дни их совместной жизни. Хайтама будут избегать погасшие опаловые глаза, в доме поселится горький запах вина, половину вечера придется тратить на то, чтобы вытащить Кавеха из таверны. А дверь во вторую спальню будет наглухо заперта. Никаких вещей Кавеха в остальном доме. Никаких совместных завтраков. Никаких вечеров за чтением и уходом за перьями. Никаких улыбок и нежных прикосновений. Никакого сна вместе.       Только не снова.       Получив так много, пройдя такой путь Хайтам просто не готов вернуться к стартовой точке, где Кавеха необходимо прикусывать и подтрунивать колкими словами, чтобы только он снова встал на ноги и пошел вперед, хотя бы из желания пристукнуть язвительного наглеца.       Только не снова.       Вдох дается тяжело, и от него кружится голова. Хайтам отмирает, будто выходя из транса, спешит открыть окна, лишь бы не чувствовать этот проклятый шлейф крови и распаренной кожи. Запах боли, от которой он не уберег свою пару. Кроме него ничто не говорит о случившемся: в доме чисто, все на своих местах, будто не произошло ничего. Словно в тумане, Хайтам включает «осушающую машину». Готовит ужин. Моет посуду. Собирается идти искать Кавеха по тавернам, подозревая худшее, но дверь открывается раньше.       С порога его встречает улыбка. Будто ничего не случилось. — Представляешь, этот гад не принял ни один вариант! Так еще и сказал, мол, раз вообще ничего не подошло, то и аванс он отдаст позже! — Кавех проходит в дом, скинув тапочки у входа. Плащ не снимает. В глаза, нет, даже примерно в лицо Хайтаму не смотрит. — Ну, ладно, я сам виноват. Стоило тебя послушать… А как у тебя на работе?..       Соколы, и правда, стремительные охотники — райская птичка еще не успевает закончить свой щебет, как оказывается схвачена в крепкие теплые объятия. Кавех несмело похлопывает ладонью по широкой спине, чуть ниже лопаток и неловко смеется. — Ну-ну, мой младшенький переживает? Не стоит. Это ведь не первый раз… — Ты не виноват в случившемся. — Хайтам обнимает бережно, чувствуя, как рядом с Кавехом, живым, трезвым, в светлом и ясном сознании становится легче дышать. Его не отталкивают, не прячутся подальше. Шанс есть. — Я должен был тебя послушать… — Мне стоило навести справки, когда ты в первый раз пожаловался. — Ох, контролировать мою жизнь вздумал? — Кавех пытается, вроде как, рассердиться, но тепло и забота, с которыми его обнимают, лезут прямо сквозь кожу, под кости, вглубь, где сжался болезненный ком, поднимающийся все выше к горлу, мешающий говорить и ровно дышать. — Прости, я не успел бы заплатить ей иначе. — Не за что прощать.       Между ними повисает тишина, в которой различима дрожь алых крыльев, шорох одежды, когда Кавех обнимает в ответ, и звон сережек, когда прячет лицо в широкой груди. — Ты, — Кавех сглатывает ком, но слезы в голосе все равно слышно, — не вычитал там в своей глупой книжке про линьку, случайно, что будет, если перья выдергивать слишком часто? Они ведь…они ведь не перестают расти?       Страх, закономерный, потерять навсегда способность к полету, лишить себя ее собственными руками, окутывает Кавеха словно облако, которое необходимо развеять. — Не перестают. Если моя пара переживает, я буду кормить ее той едой, от которой оперение растет красивее прежнего. Спрошу у Тигнари, какие добавки лучше всего принимать. — Хайтам целует прохладный лоб, прямо сквозь светлую челку. — Поговори со мной. — О чем, душа моя? — Кавех дышит глубже, не позволяя заплакать, приходя в себя, подставляется под легкие поцелуи и опускает крылья расслабленно. — Что было на другой чаше весов в вашей с Дори сделке? Почему именно перья? — …простая ерунда. Они ценятся. Золотые. Редкие. Дорого смотрятся, и продать можно за хорошую цену. А на другой чаше весов… — В карминовых глазах, еще влажно блестящих, в обрамлении мокрых ресниц, плещется отражение самого Хайтама и его глаз, потому что Кавех смотрит только на него. — Моя свобода. Я должен бы был отработать весь долг при Алькасар-Сарае. Дори показалось…поэтичным запереть меня в моем идеале. Но она великодушно дала мне выбор. Я сам виноват. С другой стороны, не окажись я в таком положении, я не попал бы в твои объятия, возможно, никогда. — Я бы тебя из-под земли достал. — Как страшно! — Кавех смеется, словно оживая в теплых руках, утирает влагу из уголков глаз и неловко откашливается, принимаясь выпутываться из рук. — Ладно тебе, я не умру от выщипывания. Пойдем лучше прогуляемся. Нельзя ведь нарушать наши традиции, верно? Крылья я обработал, не волнуйся. — Мы можем сегодня провести вечер дома, Кавех. Не заставляй себя. — О, брось, Хайтам. — Легкий поцелуй сначала в лоб, под пепельную челку, а потом и в горбинку носа не заставляет себя ждать. — Ты ведь поймаешь меня, если я упаду. Прямо как сегодня. Прямо как и всегда.       Разве может сокол позволить своей райской пташке упасть?       Конечно нет.       Он ловит Кавеха во время их вечернего полета, когда тот, упрямо, как всегда, пытается лететь сам, но крыльям не хватает площади для того, чтобы удержать тело хозяина в воздухе. Ловит, когда Кавех, запутавшись в штанах, пытается упасть по пути ко сну. А потом ловит, когда вручает письмо из Ли Юэ, ведь, ошарашенный, Кавех сначала думает, что чем-то провинился, а это требование явиться на разбирательство, и принимается беспокойно ходить по комнате.       Это оказывается просьба прислать примеры своих работ для возможного заключения контракта на сотрудничество. Приписка «по рекомендации авторитетного лица» заставляет обоих подумать всего об одном человеке, который умудряется быть «авторитетным лицом» едва ли не для каждой страны. И пока Кавех решает следующим же днем выяснить у этого «лица» не шутка ли такое письмо, Хайтам борется с желанием найти нерадивого клиента, по вине которого Кавех остался без перьев.       Борется вполне успешно, скрываясь за работой, ровно до момента появления Сайно в кабинете исполняющего обязанности Великого Мудреца. — Не знаю, кто так тебя разозлил, но я ему не завидую. — Слышится заявление едва ли не с платформы лифта. — Поэтому к делу: где Кавех? — Почему ты думаешь, что я знаю? — Ответом на вопрос Аль-Хайтама служит крайне выразительный взгляд глаз цвета оранжевой глины. — Где-то. Вроде как искал Путешественника. Зачем он тебе? — Матры на днях обнаружили преступника, который мошенническими схемами вытягивал деньги из подрядчиков, а всю вину сваливал на архитекторов, оставляя их с долгами. Скрывал свою личность и действовал по всему Сумеру, вот его и не могли выявить. Хотел предупредить Кавеха, чтобы не спутался случайно. — Ты опоздал. — Аль-Хайтам ясно видит, как Сайно сжимает зубы. И он прекрасно его понимает. — Но, быть может, это и не плохо. Кавех все еще с ним работает. Есть шанс взять с поличным. — Тогда мне, тем более, нужен Кавех. — Я уже тебе сказал, где его найти. Хотя, — Хайтам прикрывает глаза, вспоминая все разговоры и жалобы Кавеха об этом клиенте. «Наглый, напыщенный, индюк без толики чувства прекрасного, постоянно требует встреч на базаре, а там так шумно, что ничего не разобрать!». — Попробуй с матрами прочесать рынок. Только без шума. — Кавех не узнает, об этом не беспокойся. Хайтам фыркает. — Сайно, если вдруг ты превысишь допустимые нормы физического воздействия — это не появится ни в одном отчете. Договорились? Он изрядно потрепал кое-кому нервы. — О. — Сайно, кажется, понял, на кого был так зол Хайтам, и только усмехнулся. Садизм был ему чужд, но бывали исключения. — Договорились.       Дом встречает тишиной, наполненной тихим шорохом книжных страниц и шкворчанием готовящегося рагу. Единственный источник света — крохотная лампа в кухне, где Кавех предусмотрительно зашторил окна, дабы не привлекать внимание с улицы.       Ведь дома, как будто бы, никого нет.       Хайтам задерживается в дверях, любуясь игрой теплого искусственного света: он позолотой ложится на светлую кожу бархатных щек Кавеха, оседает в тепле опаловых глаз, путается в темно-красных от скудности освещения крыльях. Так и льнет к задумчиво читающему книгу Кавеху, умудряющемуся параллельно помешивать еду. Хайтам обнимает со спины вместо света, тут же пряча лицо в изгибе шеи. — Меня, действительно, порекомендовал Итэр. — Вместо привычного поцелуя Кавех подсовывает к сложенным трубочкой губам ложку с охлажденным рагу. — Я отправил им копии своих чертежей, а еще фотографии того, как все в итоге выглядит. — Хочешь поехать? — Хайтам послушно открывает рот и кивает — вкусно. — Я подумаю, когда они дадут ответ и скажут, что нужно делать, но…ты сам читал — условия довольно заманчивые.       Снова это странное, тянущее холодом чувство в груди подбирается по ребрам к самому сердцу. Ли Юэ ужасно далеко, и если Хайтам тосковал по Кавеху, когда тот всего лишь был пару недель в Аару, то страшно подумать, каково будет в этот раз.       Но Кавех ведь еще не решил, что поедет, верно? — Если все будет так, как они обещают, то поезжай. Но я попрошу Итэра за тобой приглядывать, чтобы ты случайно не продал себя в рабство, подписав не ту бумагу в антикварной лавке. — Ты совсем в меня не веришь? — Кавех смеется, закрывая рагу крышкой, чтобы настаивалось, и поворачивается всем телом к Хайтаму. — Если все будет, как они обещают, я смогу погасить свой долг, а потом… Хм… куплю тебе новых красивых рубашек, чтобы следующим летом ты не мучился в этом облегающем черном кошмаре. — Кавех, тебе нравится этот «кошмар». — Отмечает Хайтам, ловя чуткие руки на своем прессе и хитрую улыбку на губах напротив. — Точнее, мне нравится то, что под ним. — Этот поцелуй медовый, тягучий, совершенно отличающийся от всех тех быстрых легких поцелуев, которыми Кавех одаривал с того самого дня. — Я не решил, поеду ли, но… Зато я решил, что наше «давай попробуем быть парой» пора поменять на «давай будем парой». Как тебе? — Лучшее твое решение за последние десять минут, Кавех.