Сильнее, чем желания

Академия вновь пробудилась от дневной летаргии — ожила, зашумела, забурлила, но только не для Лиама. После окончания лекций широкие коридоры с панорамными стеклянными стенами, сквозь которые лился золотистый свет послеполуденного солнца, наполнились оживлённым, приглушённым гулом. Воздух, идеально кондиционированный, был свеж и пропитан ароматами свежесмолотого кофе из хромированных автоматов последнего поколения. Полированные до зеркального блеска полы из тёмного полимера отражали быстрые силуэты студентов в безупречной форме цвета тёмного индиго с серебряными шевронами, символизирующими их факультеты. Все они казались частью одного большого, отлаженного механизма, винтиками идеальной социальной машины. Группки студентов смеялись ультразвуковым, отточенным смехом, обменивались данными с планшетов, планируя совместные проекты, делились историями. Но для Лиама весь этот гул был подобен далёкому, невидимому шторму за прочнейшим стеклом. Он двигался по самому краю коридора, его плечо почти касалось прохладной, матовой поверхности стены, чувствуя, как его одно лишь присутствие вызывает едва заметные, но чёткие волны шепота и волн холодного, безмолвного презрения. Если раньше насмешки были откровенными, грубыми, сопровождались толчками и громкими, унизительными шутками, то теперь наступила иная, куда более изощрённая фаза — странная, зловещая тишина, тяжелая, как свинец, словно пауза перед ударом молнии. С ним никто не заговаривал напрямую. Но стоило ему пройти мимо, как за его спиной сразу же начинали шептаться — тихо, но с резкостью, царапающей слух, словно обсуждали не человека, а некую неисправную вещь, неприятный сбой в системе. — Ты только глянь, опять приперся — уловил он обрывок фразы, проходя мимо изящно небрежной группы девушек, собравшихся у интерактивного стенда с расписанием. Они хихикали, прикрывая искусно подведенные губы кончиками пальцев с идеальным маникюром. Их униформа сидела безукоризненно, а волосы, уложенные с небрежной элегантностью, отливали медью и платиной под мягким светом встроенных в потолок светодиодов. Одна из них, с миниатюрным серебряным знаком омеги — «правильной», «принятой» омеги — на лацкане пиджака, посмотрела прямо сквозь него, её взгляд был пустым и скользящим, как будто Лиам был лишь прозрачным препятствием на пути. — Держись от него подальше, а то его «ароматом» несчастным пропахнешь на всю неделю, — фыркнул, проходя мимо, высокий, с гипертрофированно развитой мускулатурой парень с факультета биомодификаций. От него исходил плотный, насыщенный, доминирующий аромат альфы — мускусный, с нотками дорогого парфюма и чего-то звериного, первобытного, который физически заполнял пространство вокруг, вызывая у Лиама спазм в горле. Парень стоял, уверенно скрестив руки на груди, и его слова ударили Лиама, как порция ледяного азота, пробивая все защитные барьеры. Лиам почувствовал, как щёки пылают огнём, а внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок из стыда и беспомощной ярости. «Почему? Почему они не видят ничего, кроме этого?», — пронеслось у него в голове, пока он ускорял шаг, стараясь не делать глубоких вдохов, чтобы не чувствовать их чуждые, удушающие запахи. Иногда слова бросались прямо в лицо, но без прямого взгляда — глаза говорящего скользили мимо, уставясь в планшет или в окно, как будто он был неодушевлённым предметом, фантомом, которого можно оскорблять безнаказанно, не удостаивая даже зрительного контакта. Во время большой перемены, когда основная масса студентов переместилась в просторную, залитую светом столовую с панорамным остеклением, открывающим вид на ландшафтный парк, Лиам сделал робкую попытку занять место за одним из столов. Воздух был насыщен аппетитными запахами свежеиспечённого круассана, экзотических трав и поджаренного миндаля. Но для Лиама каждый аромат имел горький, кислотный привкус. — Только не смей садиться рядом со мной, ясно? — прошипела девушка с идеальной укладкой, её голос был тихим, но отточенным и ядовитым, как игла микрошприца. Она демонстративно отодвинула свой стул, будто он был заражён. — С ним в одной проектной группе — это гарантированный провал и понижение рейтинга, — бросил в пространство другой студент, даже не повернув головы, просто констатируя факт, как о погоде. Они продолжили есть и смеяться своим безупречным, фальшивым смехом, а Лиам замер на месте, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, чувствуя, как леденящее одиночество окутывает его с головой, словно внезапно наступившая тишина в шумном помещении. Боль пульсировала в его висках, пока он разворачивался и уходил, так и не прикоснувшись к еде, с пустым желудком, сжавшимся в тугой, болезненный узел. И сквозь всё это проходил он — Итан. Он по-прежнему хранил молчание. Ни намёка на прежние насмешки, ни открытых задирок — его новое, леденящее молчание было в тысячу раз хуже любых слов. Высокий, с осанкой, горорящей о врождённом доминировании, идеальный продукт этой системы, он всегда был в эпицентре всеобщего внимания: его улыбка была харизматичной, шутки — острыми, а мнение — весомым. Но для Лиама существовал лишь его взгляд. Во время лекций по корпоративной этике, которые вёл седой профессор, Итан сидел несколькими рядами сзади, и Лиам буквально спиной чувствовал его тяжёлый, прицельный, холодный взгляд. Он был настырным, слишком долгим, считывающий каждый его недостаток, каждую порывистую эмоцию, проникающий под кожу. Это было невыносимее прямых оскорблений — это было постоянным, безмолвным напоминанием о его месте за пределами их круга, о том, что само его существование здесь является досадной аномалией, вызывающей лишь холодное, аналитическое отвращение. «Почему он не отводит глаз? Что он высматривает? Выжидает? Или он… наконец-то понял?» — лихорадочно думал Лиам, спускаясь по широкой, пустынной лестнице из матового черного камня после перемены, его одинокие шаги гулко отдавались в стерильной, безжизненной тишине, где с ним никто не шёл рядом.

***

На уроке физкультуры Лиам почувствовал себя особенно одиноким. Просторный спортивный зал академии был залит ровным дневным светом, лившимся из высоких арочных окон. Лучи солнца пыльными дорожками ложились на идеально отполированный паркет, подсвечивая мельчайшие царапины от подошв. Воздух был плотным и знакомым — густая смесь запахов пота, резины от мячей, древесной полировки и сладковатого аромата дезодорантов, которым ученики щедро пользовались после душа. Учитель физкультуры, мистер Спаркс, мужчина с проседью в висках и спортивной выправкой, в майке с эмблемой академии, весело скомандовал: — Так, народ, сегодня балуемся в волейбол! Делитесь на две команды, как душа пожелает! Зал моментально ожил. Мяч, ярко-желтый и упругий, со звонким шлепком полетел от одной группы к другой. Смех, крики, шутки — все быстро разбились на свои компании. Лиам замер у стены, в тени баскетбольного щита, надеясь, что его хоть кто-то заметит. Но взгляды скользили по нему, как по пустому месту. И тогда прозвучал голос — громкий, уверенный, с лёгкой, но отчётливой ноткой пренебрежения. — Только этого не берите, — Кристиан не смотрел на Лиама, кивая головой в его сторону, обращаясь к своим друзьям. — Мы же не проиграть хотим. — Он же у нас мяча, кажется, боится, как огня, — подхватила рыжеволосая девушка из его компании. Её улыбка была бы милой, если бы не язвительный блеск в глазах. Тихий, приглушённый смех прокатился по группе. Те, кто ещё секунду назад смотрели на Лиама с безразличием, теперь демонстративно отворачивались. Мистер Спаркс, неуверенно кашлянул в кулак, избегая смотреть в сторону Лиама, и махнул рукой: — Харрис, встань пока на замену. Посиди на скамейке. Лиам молча кивнул и побрёл к длинной деревянной скамейке у стены. Он чувствовал, как под майкой выступает холодный пот, а ткань на спине мгновенно стала мокрой и липкой. Он прислонился ладонями к прохладной поверхности стены, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом внезапно поплывшем мире. Он смотрел, как мяч летает над сеткой, как ребята прыгают, кричат, радуются удачным подачам — живая, шумная, сплочённая жизнь, от которой его вновь отсекли невидимым барьером. Он был призраком, немым наблюдателем чужого праздника. Хуже насмешек — это полное, тотальное равнодушие; больнее ударов — быть абсолютным нулём, пустым местом для всех. Его взгляд случайно встретился со взглядом Итана. Тот стоял под сеткой, уверенный и расслабленный, владеющий пространством и ситуацией. Его глаза были холодными, отстранёнными, в них не было ни злобы, ни насмешки — лишь полное, безразличное отсутствие интереса, как к предмету мебели. Лиам первым отвёл глаза, чувствуя, как комок подступает к горлу, и сжал кулаки, сдерживая дрожь. Для них он был всего лишь слабаком, ошибкой, чужаком в их отлаженной игре. Первая игра закончилась с разгромным счётом. Команда Итана ликовала, хлопая друг друга по спинам. Мистер Спаркс свистнул и объявил: — Так, меняемся! Вторая команда, выходите, первые — на отдых. И тут Итан, перехватывая мяч и легко подбрасывая его на пальце, негромко, но так, что услышали все, бросил через весь зал: — А знаете что? Пусть Харрис к ним присоединится. — В зале на секунду повисла удивлённая тишина. Итан ухмыльнулся, и в его улыбке появилось что-то колкое, хищное. — Раз такой уверенный в себе после недавних событий, пусть покажет, чего он стоит. Учитель растерянно пожал плечами, не находя возражений. Лиам, ошеломлённый, поднялся со скамейки. Его сердце заколотилось — не от радости, а от тревожного предчувствия. Он вышел на площадку, чувствуя себя голым и беззащитным под десятками любопытных и насмешливых взглядов. Игра началась. И почти сразу же стало ясно, что это не игра, а целенаправленная охота. Итан и его «шайка» — двое его крепких друзей с соседних факультетов — стали пасовать мяч с такой невероятной, свирепой силой, что тот летел в Лиама не круглым снарядом, а увесистой, жёсткой пулей. Первый удар он кое-как отбил предплечьем — по руке прошла волна огненной боли, кожа моментально заалела. Второй удар он едва успел принять на сцепленные кисти — громкий хлопок от удара разнёсся по залу, а по нервным окончаниям побежало противное, колющее онемение. — Давай, Харрис, не подводи! — кричал Итан с той стороны сетки, и в его голосе звенела неподдельная, жестокая весёлость. — Покажи свою крутость! Мяч летел в него снова и снова. Он отбивался уже почти на автомате, на одних инстинктах, руки горели, как в огне, каждое касание отзывалось новой волной боли. Он видел, как кожа на его предплечьях покрывается алыми пятнами, зная, что завтра они превратятся в тёмно-багровые, жуткие синяки. Его дыхание сбилось, в глазах помутнело от слёз боли и унижения. И вот случилось неизбежное. Очередная «свеча» от Итана прилетела с такой чудовищной скоростью и силой, что Лиам, ослеплённый болью и паникой, лишь инстинктивно дёрнулся. Мяч пролетел в сантиметре от его ослабевших пальцев и с глухим стуком ударился о паркет за его спиной. Наступила секунда оглушительной тишины. А затем на Лиама обрушился шквал. — Да ты серьёзно?! — взревел капитан его же команды, парень по имени Марк, срываясь с места, подходя ближе. — Мы же почти отыгрались! Ты один всё испортил! — Придурок! — крикнула кто-то из девушек с задних рядов. — Я же говорил, что он ничего не может! — это был тот самый высокий парень, что отвернулся от него в начале урока. Лиам стоял, опустив голову, тяжело дыша. Его пылающие, отёкшие руки бессильно висели вдоль тела. Крик и упрёки команды сливались в один сплошной, ядовитый гул. Он чувствовал лишь одно: леденящий холод провала и торжествующий, тяжёлый взгляд Итана, который молча наблюдал за этим разгромом с той стороны сетки, с лёгкой, довольной ухмылкой на губах.

***

Тишина в раздевалке после урока была густой и звенящей, нарушаемой лишь мерным потрескиванием ламп дневного света где-то под потолком. Воздух был насыщен запахом хлорки, пота и влажного кафеля. Лиам сидел на скамейке один, его спина была сгорблена, а пальцы с трудом разминали молнию на спортивной куртке. Каждое движение отзывалось жгучей болью в предплечьях, где алая кожа уже начала багроветь и обещала завтра превратиться в жуткие, фиолетовые синяки. Он двигался медленно, осторожно, будто боялся разбудить боль. Мысли путались, отчаянные и горькие. «За что?..Что я им сделал? Просто существую. И это уже преступление. Синяки сойдут. А это чувство… это чувство, что ты никто, что ты ошибка, которое они в тебя вбивают с каждым днём — оно останется. Навсегда». Вдруг резкий скрип открывающейся двери нарушил гнетущее молчание. Лиам вздрогнул, сердце его бешено заколотилось, предчувствуя беду. В проеме, освещенный мерцающим светом, стоял Итан. Паника, холодная и тошнотворная, тут же сжала горло Лиама. Он инстинктивно отпрянул к шкафчикам, прижимаясь спиной к холодному металлу, желая провалиться сквозь него. Итан вошел не спеша, его шаги гулко отдавались по кафельному полу. Он был без куртки, в одной майке, обнажавшей сильные руки. Его альфа-аура, всегда ощутимая, сейчас казалась почти физической гнетущей пеленой, заполняющей все пространство маленькой раздевалки, вытесняющей воздух. Он остановился в паре шагов, его взгляд, тяжелый и мрачный, был прикован к Лиаму. — Ну что, герой? — его голос был низким, без единой нотки насмешки, лишь с леденящей, чистой злобой. — Показал всем, чего ты стоишь? Как и ожидалось. Лиам не находил слов. Он мог только молча смотреть, чувствуя, как предательская дрожь бежит по его спине. — Судьба действительно паршивая сука, — вдруг выдохнул Итан с таким искренним, яростным отвращением, что Лиам внутренне сжался еще сильнее. — Решила так подъебать именно меня. Из всех людей на этой грешной земле — меня. Он сделал шаг вперед. Лиам отпрянул сильнее, ударившись плечом о дверцу шкафчика. Звонкий стук эхом разнесся по помещению. — И знаешь, что самое омерзительное? — Итан продолжил, его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Так это то, что ты… ты даже не понимаешь. Сидишь тут, жалкий, трясешься от страха. И ведешь себя соответственно. Как последнее ничтожество. Он плюхнулся на скамейку напротив, развалившись, но его поза была обманчиво расслабленной. Это была поза хищника, уверенного в своей добыче. — Мне не нужен ты. Слышишь? — каждое слово было как удар тупым ножом. — Ни сейчас, ни потом, ни в каком другом будущем, которое ты, возможно, там себе выдумал в своих жалких фантазиях. Забудь. Выбрось это из головы. Ты мне не ровня. Ты — позор, недоразумение, которое мне приходится терпеть. Лиам чувствовал, как по щекам катятся предательские горячие слезы. Он пытался их сдержать, сжимая веки, но они текли сами, смешиваясь с потом и пылью на его лице. Он дрожал, и эта дрожь была видна невооруженным глазом. — Я… я ничего не выдумывал, — прошептал он, и его голос сорвался на жалкий, несчастный шепот. — Молчи! — рыкнул Итан, резко вскочив. Лиам аж подпрыгнул от страха. Итан навис над ним, загораживая свет. — Ты вообще не имеешь права со мной говорить. Твое существование — это уже наглость. И если ты думаешь, что что-то между нами возможно… что я буду смотреть на тебя, как на… — он с отвращением сморщился, будто от дурного запаха, — …на свою пару, то ты еще больший идиот, чем я думал. Он наклонился так близко, что Лиам почувствовал его дыхание и тот самый мускусный, доминирующий запах, который сводил его с ума. От страха и беспомощности у Лиама перехватило дыхание, в висках застучало, а мир сузился до двух ледяных глаз, полных ненависти. — Прекрасного будущего не будет, — прошипел Итан прямо ему в лицо. — Никаких прогулок под луной, никаких обещаний. Ты для меня — никто. Пустое место. Понял? И в этот момент, от пережитого ужаса, унижения и полного крушения всех тайных надежд, в организме Лиама что-то надорвалось и сорвалось с цепи. Произошел мощный, неконтролируемый выброс феромонов — не призывный, нет, а горький, отчаянный, пронзительный, как крик о помощи, запах страха, боли и абсолютной, беззащитной податливости. Итан, находившийся в сантиметрах от него, вдруг резко отшатнулся, будто от удара током. Его уверенная, развалившаяся поза сменилась на напряженную, почти болезненную. Его собственные альфа-инстинкты, которые он так тщательно контролировал, взбунтовались против этого внезапного, чистого сигнала. По его телу пробежала мелкая, видимая дрожь, он даже поднес руку к носу, будто пытаясь заблокировать этот запах, этот немой крик, который бил прямо в подкорку, вызывая дикую, животную и абсолютно нежеланную реакцию. Его взгляд из холодного и ненавидящего в одно мгновение стал диким, растерянным и яростным одновременно. Он смотрел на Лиама не как на жертву, а как на источник внезапной, мучительной угрозы своему самоконтролю. — Ты… — его голос, всегда такой уверенный, сдавленно зазвучал, срываясь на хрип. — Ты опять всё портишь! Всегда всё портишь! Прекрати это! Немедленно! Лиам ничего не понимал. Он видел лишь, что Итан внезапно сошел с ума. Его собственная паника достигла пика. Он инстинктивно отполз по скамейке, прижимаясь к шкафчикам, пытаясь стать меньше, незаметнее, желая только одного — чтобы это безумие закончилось. — Я ничего не делаю! — испуганно прошептал он, зажимаясь в комок. — Молчи! — проревел Итан, но в его крике была уже не только злоба, а какая-то почти паническая ярость. Он сделал шаг вперед, но словно споткнулся о невидимую преграду, снова отшатнувшись от исходящего от Лиама запаха. Его трясло. В этот момент дверь в раздевалку с скрипом приоткрылась, и в проеме показалась фигура учителя физкультуры. — Эй, вы тут что застряли? — прокричал Мистер Спаркс. — Всех покинуть помещение, раздевалка закрывается на санобработку! Живо! Голос учителя прозвучал как спасательный круг. Итан резко выпрямился, с силой провел рукой по лицу, пытаясь стряхнуть с себя это неподобающее состояние. Он бросил на Лиама последний взгляд — уже не просто ненавидящий, а сложный, ядовитый, полный какого-то животного смятения и злобы за свою собственную слабость. Фыркнул, резко развернулся и, оттолкнув дверь плечом, вышел, тяжело ступая по коридору. Лиам еще несколько секунд сидел, не в силах пошевелиться, тяжело дыша и прислушиваясь к удаляющимся шагам. Его собственное сердце бешено колотилось, а по телу все еще бегали мурашки от страха и непонятного, остаточного чувства, которое он не мог опознать. Словно в воздухе все еще висело эхо того, что только что произошло — эхо его собственного отчаяния и внезапной, непонятной потери контроля со стороны того, кто всегда контролировал всё.

***

Стоя в гуле многолюдного коридора у своего шкафчика, Лиам механическим движением вставил ключ, его пальцы чуть дрожали. В ушах всё еще стоял оглушительный гул — накладки на перемену, звонок, смех, гул голосов, сливающихся в единый, давящий на виски шум. Воздух был густым и слоистым: сладковатый запах свежесваренного кофе из автомата у столовой, едкая химическая нотка новой краски на только что повешенном плакате о предстоящем дебат-клубе. Он потянул дверцу, и в этот момент чьё-то плечо — твёрдое, уверенное, намеренное — с силой толкнуло его в спину. Удар был точным, рассчитанным, лишённым всякой случайности. Лиам, застигнутый врасплох, пошатнулся, и стопка учебников и тетрадей выскользнула из его ослабевших рук. Они с глухим, унизительным стуком рухнули на пол, страницы разлетелись веером, белые листы захлопали на кафеле, как крылья подстреленной птицы. Сразу же, будто этого только и ждали, раздался громкий, нарочито гогочущий смех. Шайка Итана, проходя мимо кортежем, не скрывала своего удовольствия. Они даже не остановились. — Ой, смотрите-ка, кто-то опять спотыкается о собственные ноги! — гаркнул один из них, высокий, широкоплечий альфа, от которого исходил густой, терпкий мускусный шлейф. Его запах был физическим проявлением доминирования, он витал в воздухе, как невидимая стена, отгораживающая их от таких, как Лиам. Слова, громкие и ядовитые, эхом раскатились по коридору, заставив пару девушек у своего шкафчика обернуться и сдержанно ухмыльнуться. Группа прошла дальше, их уверенные, гулкие шаги постепенно затихли в общем гуле, оставив Лиама в одиночестве среди хаоса его же разбросанных вещей. Лиам, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец унижения, опустился на колени. Пол был холодным и пыльным под его ладонями. «Всё кончено. Он всё понял. И теперь это будет всегда. Он будет уничтожать меня с ещё большей жестокостью». Мысли метались в голове, как пойманные в ловушку осы, жужжащие острой, невыносимой болью. Сцена в раздевалке стояла перед глазами в мельчайших, ужасающих подробностях: искажённое яростью и чем-то ещё, пугающе диким, лицо Итана, его сдавленный, хриплый голос, его… отшатывание. Этот момент был самым страшным. Это было не просто отторжение. Это было осквернение. Итан растоптал самую суть, саму возможность того, о чём Лиам боялся даже мечтать в самые тёмные ночи. Его омежья сущность, та самая, которую он пытался задавить, скрыть, умертвить, теперь выла внутри него от боли и бессильной, животной ярости. Она металась, требуя, умоляя, протестуя против такого предательства со стороны того, кто по праву крови и души должен был быть её защитой и опорой. От этого противоречия — жгучего желания и леденящей ненависти — внутри всё разрывалось на части, и ему было физически больно дышать. Его пальцы, всё ещё дрожа от адреналина и потрясения, неуклюже собирали растрепанные тетради. Формулы по математике, в которые он вкладывал столько сил, чтобы хоть как-то доказать свою состоятельность, теперь казались абсолютно бессмысленными каракулями на промокшей от его потных ладоней бумаге. Вдруг рядом с ним бесшумно присел на корточки Реми. Его появление было настолько тихим и незаметным, что Лиам вздрогнул, когда их пальцы случайно соприкоснулись у одной и той же книги. Прикосновение было мимолётным, но от него по спине Лиама пробежал холодок — не от неприязни, а от нервного, испуганного напряжения. От Реми пахло просто — чистым, почти асептическим мылом и нейтральным, неагрессивным дезодорантом. Его «бета-аура» была ровной, спокойной, она не давила и не провоцировала, но сейчас Лиам был настолько на взводе, что любое вторжение в его пространство воспринимал как потенциальную угрозу. — Спасибо, — выдавил Лиам, и его голос прозвучал сипло и неестественно громко в его собственных ушах. Он не смог поднять взгляд, уставившись в разломанный корешок учебника. Внутри всё сжалось в комок подозрения. «Зачем? Почему именно сейчас, после всего? Это что, часть плана? Итан подослал его? Чтобы посмотреть, как я окончательно развалюсь? Чтобы добить насмешкой, замаскированной под жалость?» — Не за что, — так же тихо, почти беззвучно ответил Реми, тут же отводя глаза, будто пойманный на чём-то неприличном. Он быстро, почти по-воровски, встал и растворился в толпе, оставив Лиама одного с грудой подобранных книг и новым витком изматывающих догадок. Через пару минут, словно во сне, Лиам сидел в просторном, залитом ослепительным послеобеденным солнцем классе математики. Лучи падали из высоких окон, подсвечивая мириады мельчайших царапин и выцарапанных надписей на старых деревянных партах. Учитель, монотонным голосом бубня что-то о дифференциальных уравнениях, выводил на доске заковыристую формулу. Пронзительный скрип мела резал слух, заставляя вздрагивать. Воздух в классе был густым и спёртым, насыщенным запахом меловой пыли, старой бумаги и лёгкого, но ощутимого запаха пота — запахом всеобщего напряжения. Повсюду стоял приглушённый шепот — не о уроках, а о предстоящих экзаменах, о рейтингах, о том, чьё будущее уже расписано по главам, а чьё висит на волоске. Лиам пытался заставить себя сосредоточиться на конспекте, но перед глазами стояло одно и то же: искажённое гримасой почти что животной ярости лицо Итана, его широкие, испуганные зрачки в раздевалке. Руки под партой всё ещё предательски дрожали, а внутри всё ныло от унизительной, съедающей боли. Внезапно парта Реми слегка скрипнула. Лиам боковым зрением уловил движение — Реми, не глядя на него, почти незаметно пододвинул свой открытый учебник к самому краю своей парты, так что сложная, многоступенчатая задача с решением оказалась в идеальной видимости для Лиама. Лиам замер. Его сердце на мгновение замерло, а затем забилось с новой, бешеной силой. Этот жест был настолько неожиданным, таким острым и двусмысленным, что на секунду перекрыл даже фон его собственной паники. «Что это? Ловушка? Насмешка? Провокация? Или…?» — он не успел договорить даже про себя, как парень из шайки Итана, сидевший через ряд, обернулся, чтобы что-то пробормотать своему соседу. Мгновенно, с филигранной быстротой и абсолютно невозмутимым лицом, Реми так же незаметно отодвинул учебник назад, на своё законное место, продолжая смотреть на доску с идеально нейтральным, почти отстранённым выражением лица. Весь оставшийся урок Лиам сидел, сжав в потных, липких ладонях ручку так, что пальцы побелели. Он не видел ни формул на доске, ни страниц в собственной тетради. Он видел лишь хаос внутри себя. Он разрывался между остатком дикой, иррациональной надежды, что может, возможно, не всё так однозначно, и всепоглощающим, парализующим страхом, что это лишь более изощрённая, более жестокая игра. Мир, и без того казавшийся враждебным лабиринтом, теперь окончательно потерял все ориентиры. Единственный лучик, который мог бы хоть как-то осветить путь, оказался отражением в кривом зеркале, а единственный человек, который по всем законам природы и судьбы должен был быть его путеводной звездой, смотрел на него с лютой, уничтожающей ненавистью. И это знание прожигало его изнутри, оставляя после себя лишь пепел и невыносимую, всепоглощающую пустоту.

***

Домашняя столовая тонула в мягком, золотистом свете массивной хрустальной люстры, отбрасывающей сложные, дрожащие тени на полированную поверхность стола из тёмного дуба. На скатерти лежали крошки от свежего хлеба и тонкие, почти невидимые следы от вилок. Воздух был густым и насыщенным, он буквально висел тяжелыми ароматами жареного мяса с розмарином и чесноком, сладковатого парного овощного рагу и свежего тимьяна. Звуки ужина — мелодичный звон фарфора, глухое стуканье хрустальных бокалов, мерное поскрипывание стульев — наполняли звенящую тишину, которую лишь изредка прерывали сдержанные вздохи или шелест салфетки. Отец, сегодня, восседал во главе стола, как монарх на троне. Его плечи были напряжены даже сейчас, а от него исходил густой, терпкий мускусный запах альфы — запах власти, стресса и дорогого виски. Эта невидимая аура витала над столом, напоминая всем о его делах, которые в последнее время трещали по швам, угрожая развалом. — Эти проклятые Берги вставили палки в колёса, — внезапно рявкнул он, с силой откидываясь на стуле. Дерево под ним жалобно скрипнуло, и Лиам непроизвольно вздрогнул, замирая с вилкой в руке. Голос отца, низкий и раскатистый, был полон такой беспомощной ярости, что даже стекла в серванте слегка задрожали. — Полностью перекрыли логистические каналы на юге. Теперь, как шакалы, переманивают наших ключевых поставщиков, суля им золотые горы. Эти выскочки думают, что могут просто так прийти и откусить лакомый кусок от нашего пирога! Мы теряем контракты одного за другим, а они растут, как на дрожжах! При одном лишь упоминании фамилии «Берг» по спине Лиама пробежал ледяной холод. Его пальцы непроизвольно сжали столовый прибор так, что костяшки побелели. Берги. Эта фамилия била как хлыст, перед глазами вставал Итан, с его уверенной, высокомерной ухмылкой, с его шайкой, с тем леденящим взглядом в раздевалке. Сердце Лиама учащенно забилось, в висках застучало. Ему стало физически дурно, желудок сжался в тугой, болезненный комок. Он почувствовал, как по телу разливается знакомая, тошнотворная слабость, будто он снова стоял лицом к лицу со своим мучителем. Мать, сидевшая напротив, тут же закивала с подобострастной готовностью, вставляя обтекаемые, успокаивающие фразы, будто хорошо отрепетированное эхо. — Конечно, дорогой, мы со всем справимся. У нас ведь есть связи, мы не раз выкручивались из ситуаций и похуже, — произнесла она мягким, певучим голосом, но её глаза, пустые и блестящие, как фарфоровые тарелки, нервно скользили по скатерти, тщательно избегая встретиться с потерянным взглядом Лиама. Она наклонилась вперёд, коснувшись руки мужа лёгким, почти невесомым жестом. — Нужно просто собраться с мыслями, пересмотреть стратегию. Как ты всегда и делаешь. Лиам сидел, словно призрак за праздничным пиром. Его собственная вилка замерла в воздухе над тарелкой, где аппетитный кусок мяса постепенно остывал, покрываясь тонкой плёнкой жира и теряя всякий вкус. «Опять это. Снова эти разговоры, от которых сжимается всё внутри», — пронеслось у него в голове. Знакомая, гнетущая пустота, смешанная с горькой желчью, подкатила к горлу. Властный, доминирующий запах отца, такой похожий на запах альф из академии, болезненно напоминал ему о его месте в этой иерархии — в самом низу. А образ Реми с его тихим, нейтральным запахом мыла казался сейчас таким далёким и недосягаемым, будто призрачным сном, не имеющим ничего общего с этой суровой реальностью, пропитанной семейными ожиданиями и тотальным игнорированием. — Эйден, — отец повернулся к старшему сыну, и его голос мгновенно смягчился, приобретя деловую, но отеческую интонацию. — Тебе нужно сосредоточиться на будущем, сын. Мы уже практически выбили для тебя место. Осталось лишь формальности уладить. Гарвард или Стэнфорл — выбирай. Именно там завязываются те связи, которые в будущем станут стальным каркасом твоего бизнеса. Мы вложим в тебя всё, что потребуется, но ты должен тянуть. Должен оправдать ожидания. Эйден кивнул, его лицо стало серьёзным и сосредоточенным. Но в глубине его глаз мелькнула быстрая, едва уловимая тень беспокойства. Его взгляд на мгновение скользнул через стол в сторону брата, будто ища молчаливой поддержки или прося прощения. Эйден всегда был уверенным в себе, его академические успехи отец хвалил при каждом удобном случае, в контраст к Лиаму, чьё существование в академическом плане обычно игнорировалось, как нечто само собой разумеющееся и не стоящее внимания. — Но, отец… может быть… — Эйден запнулся, его вилка замерла на полпути ко рту. Он сделал ещё одну робкую попытку, бросив быстрый, виноватый взгляд на Лиама. — Может, и Лиаму нужна помощь с учёбой? В академии сейчас очень сложная программа, а он не может сосредоточиться, ведь…… — Я сказал, хватит! — голос отца разрезал воздух, как лезвие. Его кулак с силой обрушился на стол, заставив тарелки и приборы неприятно задребезжать. Голос стал низким, металлическим и абсолютно бескомпромиссным. Мускусный запах альфы внезапно усилился, став почти удушающим, явным предупреждением, не терпящим возражений. — У него будет СВОЙ путь. Мы уже не раз обсуждали этот вопрос. Не смей смешивать эти вещи. Лиам съёжился, почувствовав, как каждое слово отца впивается в него, словно острый нож. «Его путь? — с горечью подумал он. — Какой путь? Колледж для омег? Или замужество по расчёту?» Горький комок подкатил к горлу, смешиваясь с безвкусным куском во рту. Мать тут же застыла в холодной, деланной улыбке, пытаясь сгладить нависшее над столом напряжение. Её пальцы нервно и быстро теребили край салфетки, пока она заливалась пустой болтовнёй о новых потенциальных партнёрах и предстоящих светских раутах, делая вид, что ничего не произошло. Ужин продолжился, но для Лиама он превратился в бессмысленный, пустой ритуал. Он сидел, окружённый звуками вилок, запахами еды и давящей тишиной, в которой его собственный голос не значил ровным счётом ничего. Он был всего лишь фоном, немым статистом в спектакле под названием «Идеальная семья», чья роль заключалась в том, чтобы молчать и не высовываться.