Буриме

Холодно. Воздух насквозь пропах тысячелетними церковными свечами, пылью от разрушенных стен и припоздавшим ложным спасением. Жаль, что надежда покинула это священное место, и тихие всхлипы у алтаря медленно заняли её трон. Достоевский воодушевленно шагнул навстречу жалобным мокрым звукам, доносившимся у самого эпицентра церкви. С лица не сходила довольная самим собой улыбка. Жуткая. Холодная. Будто не Фёдор восхищается собой, а третье лицо не сводит глаз с мужчины и только и может что выдавить из себя улыбку. — Так и будешь медленно разлагаться на святой земле? — Фёдор укорительно ткнул на единственную вещь мальчишки: билет в его руках. — Поднимайся и прими мой тебе дар: дом. — Винные глаза засияли до жути приятной подлостью. Ещё немного и Достоевский не сдержал бы громкий смех от того, что вот-вот он начнёт казаться юноше лжеспасителем. Оборванец поднял безжизненный взгляд на Федора. Тусклые, блеклые совершенно непримечательные глаза заставили Достоевского на секунду усомниться в разумности своих действий. Мужчина с незримым удивлением и тяжёлым ударом сердца встретил реакцию своего творения. До чего же юноша был прекрасен. Даже приставшая грязь не могла скрыть прописанный самим Достоевским идеал. — Ах? — Выдавил из себя парень, неосознанно подаваясь к мужчине. Единственный живой голос в бреду казался юноше выходом. — Как тебя зовут? — Фёдор был начитанным человеком и прекрасно знал как люди проявляют заботу. Он тоже подался вперед, сокращая расстояние между ними, едва ли не сбивая юношу. Парень долго думал. У него нет имени. Нет фамилии. Нет семьи. Нет дома. Но стоящий перед ним только что... предложил дом?! Значит ли, что раз у него появится он, то, соответственно, и семья, и фамилия, и имя не заставят долго ждать. — Сигма. — Юноша шумно сглотнул. — Сигма... Вот как... — Достоевскому даже не пришлось притворяться. Имя и правда подходило ему. — Сигма, ты ведь хочешь иметь дом? Я в силах исполнить твою мечту. Одно лишь короткое "дом" зажгло уставший взгляд, и Сигма отчаянно сорвался с места, кидаясь в ноги Федору. Юноша уткнулся в бедро, несмотря на то, что от Достоевского так и несло смертью, и изо всех сил сжал его, на что получил приподнятые брови, удивленный взгляд и ласковое: — Так значит хочешь. — На светлую макушку легла смертельно тяжелая рука и аккуратно примяла волосы. — Тебе больше не о чем беспокоиться и печалиться, душа моя. — Достоевский заботливо вверил себе руку Сигмы и поднял парня на свой уровень. Но разница между ним и измученным телом, которое с трудом доставало линией роста волос до кончика носа Федора, была слишком заметна. Лишь мгновением Достоевский желал, чтобы однажды парень возмужал, чтобы тогда это уже Федор не доставал до него. Но это было лишь глупое мгновение. На деле же Сигма всегда будет на голову ниже Достоевского. Федор все продумал заранее: приводить мальчика в действующий штаб нельзя ровно также, как и в Казино. В первую очередь он должен всем сердцем полюбить и припасть к своему спасителю, а потому для этого был выбран номер в отеле, где они проведут ближайшую неделю. Именно за это время Сигма и должен принять апофеоз роли Федора в его жизни. Наконец тишина. Больше не слышен плачь песка и рев ветра, смрада сожженных свечей и присутствия бога. Тело окутала мягкость твердого холодного пола в номере, на котором устроился Сигма по приказу-просьбе Федора, пока мужчина не закончит с напыщенным приготовлениями. Глухие удары, цветочно-мыльный запах и… вода? Сигма широко раскрыл глаза. Вода. Вода? Вода! В юноше тут же появились новые силы, какие он испытывал только в самом первом воспоминании: «рождении». В мгновение парень сорвался с места и побежал на шум. Перед ним предстала теплая ванная комната, наполненная паром, ароматом шампуня и… Ванна… С водой! В горле болезненно отдалась сухость, а тело обмякло. Сигма даже не посмотрел на Федора, как нагнулся к глубине и начал шумно глотать мыльную горечь. Достоевский среагировал быстро: обхватил талию парня и оттащил его к стене, после чего одарил сочувствующим взглядом и нежным прикосновением ко лбу. — Душа моя, — Федор устроился на плече Сигмы. В нос ударил острый запах разложения. Надо поскорее отмыть этого… несчастного, иначе Достоевский более не выдержит смрада перед ним. — это пить нельзя. Иначе можешь только навредить себе. Сигма вздрогнул, осознав ситуацию, в которую вогнал себя. Но долгожданная влага слишком приятно смочила сухие губы, а неожиданная горечь оставила неприятный привкус. Но это ничего. Ему даже понравилось, поскольку именно такой вкус и был у его жизни. Федор тяжело выдохнул. Сигма не отвечал. Только напряженное тело говорило об испуге и непонимании ситуации. С неприятным осадком смирились они оба, и Достоевский, взяв Сигму под мышки, поднял парня и подтащил к ванне. — Сначала я хотел оставить тебя наедине с самим собой, — Мужчина поспешно снял избитую рубашку с Сигмы, отбрасывая ее в дальний угол. — но, видимо, тебе потребуется помощь даже с принятием ванны. — Сигма понурился и приобнял себя. Он слишком устал от всего. Пусть его спаситель делает с ним все, что потребуется. А он будет немым наблюдателем. — Молчишь? Скажи уже что-нибудь. — Я сам разденусь. — В тон тишине попросил Сигма. Хоть он и не жил как полноценный человек все это время, но хоть какое-то понимание смущения у него было. К примеру, Сигма не позволил бы Федору снять с него штаны или… Впрочем, на этом его «смущение» ограничивалось. — Как пожелаешь, душа моя. — Достоевский оставил Сигму, и он смог вздохнуть с облегчением. В мгновение юноша уже стоял полностью раздетый, поскольку опасение того, что мужчина поменяет свое мнение на этот счет не покидало его. И это было не напрасно. Сигма вскинул брови, когда заметил, что Федор тоже снял рубашку. Парня вмиг окутал страх, забрался под самое сердце и заставил голос предательски задрожать. — Вы тоже будете…? — Тихо спросил Сигма, пряча обнажённое тело и громкий стук груди в длинных прядях. Сейчас больше всего он боялся Федора. Точнее внезапного ощущения трепетных чувств к нему. — А? — Достоевский обернулся. Несмотря на то, что юноше определенно недоставало веса, вид его тела заставил Федора замереть на секунду, чтобы поспешно пройтись взглядом по алым следам на запястьях и лодыжках, молочной коже и впалому животу. — Прошу. — Мужчина помог Сигме устроиться в теплой воде, в которой парень тут же расслабился и прикрыл глаза. — Я просто помогу тебе и прослежу за тем, чтобы ты не наделал глупостей. Сигма окунулся всем телом, прямо до подбородка. Приятный жар окутывал старые раны и дымкой погружал в полудрем. Следом холодные костлявые руки коснулись линии роста волос и разграничили пробор. Юноша ненамеренно подался навстречу прикосновениям, которые по инерции оказались на щеках. Достоевский поистине восхищался своим творением, поскольку внешность целиком и полностью лежала на нем, как, впрочем, и способность, и некоторые черты характера, уместившиеся на остаток клочка бумаги. А видеть Сигму таким слабым, беспомощным, доверчивым… Приносило еще большее удовольствие. Такому человеку, как Федор, никогда не следует любить. — У тебя мягкая кожа. — Мужчина набрал в ладонь воду и принялся оттирать приставшую грязь с лица Сигмы. — Не открывай глаза. Сигма послушно зажмурился, все также ластясь под случайные грубые прикосновения, после которых стало по-особенному легко и свежо. «Пусть он сделает так везде». Пронеслось в отдаленных мыслях юноши, пока Федор заботливо протирал его лицо полотенцем. Сигма испуганно открыл глаза, когда душистая мягкость отстала от лица. Перед собой он увидел только Федора, который тоже отвечает тревогой во взгляде. — Я помыл лицо. — Объяснился перед ним Достоевский. — Я знаю. — Сигма не скрывал восхищенный вид. — Я всего тебя так вымою. — Федор коснулся плеч Сигмы, укладывая того обратно в воду. Он видел, чего хотел юноша. И парень совершенно не сопротивлялся. Под чужими уверенными руками слышались только нежность и любовные ноты. Кто бы еще так трепетно касался его? Только сам ангел. Тонкие пальцы неспешно проходили по проборам, игрались с расплывшимися прядями и массировали кожу голову, изредка задевая ее искусанными ногтями. Сигма тяжело дышал: жар окутывал не только тело, но и щеки, которые с каждым движением Достоевского становились лишь ярче. Стоило Федору остановиться, потянуться за шампунем, как Сигма резко поднялся, растерянно смотря на мужчину. Светлые пряди неприятно липли к лицу и лезли в глаза. — Я помою тебе голову. — Достоевский под пристальным взглядом парня выдавил на ладонь прозрачно-фиолетовую жидкость, которая тонкой ниточкой потекла в воду у самой ноги Сигмы. Юноша вмиг поймал цветочную струйку и, поднявшись по ней, прижался своей рукой к достоевской. Больше шампунь не стекал. «Забавное дитя». Подумал Федор и запустил руки в мокрые волосы, тщательно промывая корни. От силы, с которой Достоевский старался, Сигма болезненно стонал, но сразу же, ловя себя на этом, закусывал губу. Не хочет жаловаться. Вот и правильно. С Федором такое не поможет. После долгого вымывания вросшей грязи и смрада, Достоевский вновь любовно опустил Сигму в воду. Вмиг по всей ванной растеклось серое пятно. Тысячелетняя грязь. Федор раздраженно сузил глаза, но все же вымыл шампунь, после чего вынул пробку, и вода начала медленно убывать. На что Сигма не мог не отреагировать. Когда стало видно его грудь, он смущенно зачесал волосы, чтобы они лежали спереди и скрывали хоть что-то. Федор же не смел отвести взгляд с линий тела Сигмы. Будто античная статуя. Сигма — не личность. Еще нет. И если Федор прикоснется к нему под голосом вожделения, то ничего плохого не произойдет? Оголились молочные бедра, грязь с которых уже начала вымываться, и Достоевский не упустил смущенную попытку свести их вместе, но прервал ее, коснувшись покрасневшего колена. — Незачем смущаться предо мной, — Федор показательно развел ноги парня, на спуская взгляд с крайней степени ошарашенного выражения лица, взор которого был направлен меж ног. — Душа моя. — Играть с Сигмой, который метался из стороны в сторону, было забавно, и создатель внутри него ликовал от одного лишь вида своего идеала. — Прекрати… те, — Сигма взволнованно попытался убрать руку Федора. — Пожалуйста. — Что мне прекратить? — Федор усмехнулся. — Пожалуйста, — Сигма вновь попытался свести ноги. — Вода… — И Федор последовал просьбе юноши: ванную начала заполнять теплая чистая вода. Но несильная хватка Достоевского никуда не делась. А Сигма уже не смущался так, как раньше, и не пытался свести ноги. Видимо, в воде чувствует себя защищённее. Интерес вмиг остыл. Теперь Федор восхищенно всматривается в совершенно плоскую грудь юноши, тонкие кисти рук, на которых красуются следы от шрамов, их он не прописывал, но все же не мог не признать, что они ему подходят, впалый живот и… Достоевский пару секунд смотрел на чужую эрекцию, а после поднял привычный отстраненный взгляд на Сигму, который замер с широко раскрытыми глазами. — Я не… Я не хотел, — Голос начал дрожать, и теперь Сигме ничего не помешало свести ноги. — Извините! — Юноша спрятал смущение и выступающие слезы в мокрых прядях. — Сигма, — Федор притворно-нежно прильнул к скулам парня подушечками пальцев, устремляя его взгляд на себя. — ты мне тоже понравился. — Мужчина и подумать не мог, что все будет настолько легко. Люди такие доверчивые. Дай им немного заботы, как они тут же будут петь серенады. А Сигма еще более неполноценен, чем человек. Ему хватило корыстного обещания и пары прикосновений. Как и ожидалось: Сигма свел брови «домиком» и приблизился к мужчине. — Меня еще никто так не касался… — Сигма чувствовал, что вот-вот и его сердце остановится. Достоевский вычленил чужую симпатию и зарождающуюся зависимость. Превосходство переполняло грудь, а руки стали намного податливее. Мужчина убрал пряди с груди Сигмы за спину, на что он совершенно не был против. Наоборот, встал на колени, чтобы она была на одном уровне с Достоевским, но Федор тут же коснулся ключиц парня и вернул того в воду. — А как Вас зовут?! — Вдруг спросил Сигма без капли зазрения. Он действительно забыл узнать имя своего спасителя. — Федор. — Отстраненно ответил Достоевский, обводя грудь юноши и вызывая небольшие всплески воды. — Федор Достоевский. — Изучение тела своего создания вышло на передний план, и мужчина лишь после вспомнил, что в Японии обычно обращаются по фамилии. — Тавстаевски… — Сигма пробовал фамилию мужчины. Сладкая. Впрочем, это могло произойти и из-за изучающих прикосновений: Федор ни на секунду не прекращал ласкать грудь, невесомо задевая соски и подтягивая кожу. Стоило мужчине еще раз обвести круг, как Сигма не сдержал дрожащий стон и вмиг сжал руки Федора в немой просьбе подождать. И он прислушался к ней. От груди Достоевский отстранился, но осторожным движением потоком мягкой воды мужчина продолжил обводить живот и бедра, намеренно не касаясь члена. Прервала идиллию вода, которая дошла до груди. Федор отстранился, чтобы ее выключить. Сигма же, не отрываясь, следил за руками мужчины. Именно их прикосновения он, кажется, и искал все свое существование. — Пожалуйста, — Сигма выгнулся в талии, дабы Федор вновь прильнул к его груди. — я хочу еще. — Они разделили желание, а потому парень вскоре вновь ощутил холодные прикосновения, которые лишь усиливали ранее неизведанное возбуждение: тепло внутри росло по мере продолжения ласк, а тело напрягалось в случайных местах, настойчиво требуя прикосновений к члену. А Федор все не спешил оставлять грудь, лишь изредка то поднимался к шее, после чего Сигма преданно отводил голову в сторону, то опускался к животу и бедрам, когда парень хотел свести их, дабы получить хоть какую-то стимуляцию. Мучительные ласки продолжались до тех пор, пока Сигма, собрав остатки трезвости, не взвыл: — Достоевский, пожалуйста, — Парень осторожно переместил руку мужчины со своей груди на возбужденную плоть. — потрогайте меня… тут. Федор расплылся в блаженной улыбке, когда Сигма открылся ему. Достоевский — единственный человек, который примет Сигму, покажет ему нежность и взрастет в нем нездоровую привязанность к себе. Достоевский смирил нетерпеливого строгим взглядом, а после заключил головку члена в кольцо пальцев. Желанное прикосновение сорвало с губ Сигмы несдержанный стон, и парень вмиг обмяк. Федор обхватил его, дабы тот в момент оргазма не захлебнулся, и начал размеренные движения от начала и до середины. Лицезреть моменты томного наслаждения, по-интимному прикрытые дрожащими ресницами глаза и неосознанную тягу прикоснуться к Достоевскому в ответ было для Федора моментом безоговорочной победы. Сигма никому не нужен. Отчасти и Достоевскому. Его привлекала лишь возможность использовать эспера… И совсем немного идеальное, по мнению мужчины, тело. А потому Федор праздновал вдвойне. В такт нарастающим движениям звенела вода, волнами билась о твердые соски, разгребала кучи пены, а Федор уже по локоть оказался мокрым. Но от неприятного жжения горячих капель Достоевский ни разу не остановился и не замедлил темп. Пусть мальчишка попробует на вкус чувство, когда ему отдают всего себя. И действительно, под влажными трепетными движениями Сигма расплывался водой, так же лип к рукам и груди Федора, пытаясь хоть как-то удержаться. Но выходили лишь жалобные стоны и смятые вздохи, уходившие куда-то в плечо мужчине. Федор первый, кто принял Сигму. Резкий толчок сжал основание члена на пару секунд. Федор первый, кому Сигма слепо полностью доверился. Грубое движение вышло нежным оттягиванием кожицы. Федор первый в жизни Сигмы. Парень взвизгнул, когда мужчина попытался раздвинуть небольшие стенки уретры, и крепко вцепился в руку того. Федор первый. Но сразу после Достоевский оставил эту идею. Небольшая комнатушка вновь заполнилась звонкими брызгами, тяжелым дыханием и редкими стонами Сигмы и игривой ухмылкой Достоевского. До того момента, как Сигма не напрягся всем телом, еще сильнее вжимаясь в руку Федора. Для мужчины это было знаком приложить еще больше усилий в последний момент. В воде все это казалось недостаточно быстрыми, а потому, помимо по возможности ускоряющихся движений, Достоевский припал к губам Сигмы, настойчиво сминая их. Мгновение и парень дрожит, сжав до белых пятен пальцы на ногах, и громко стонет в затянувшийся поцелуй. Мгновение и Достоевский морально кончает вместе с Сигмой. Он бы соврал, если бы сказал, что не нашел в акте разврата ничего привлекательного. Чего только стоило предоргазменное напряжение мягких губ, которые только и искали полного уединения с теплом Достоевского, и болезненной хватки. После десятка секунд Сигма обмяк и самостоятельно отстранился от губ Достоевского, тяжело глотая воздух под внимательным взглядом винных глаз. На мгновение Федору показалось, что ему даже нравится растрепанный вид парня. Но это было бы глупо, поскольку в дьявольском подобии сердца никогда не будет места для собственного создания. — Можно воды? — Прервала чужие размышления слабая просьба парня. — Конечно. — Достоевский оставил Сигму наедине с самим собой, но вскоре вернулся со стаканом холодной воды.