горячо-холодно

дань хэн выглядит подавленным после очередной суматошной ночи, наполненной ужасами прошлого и постоянными кошмарами, заставляющими просыпаться в испуге и долго смотреть в потолок, не желая смыкать глаза вновь. круги под его глазами впалые и тёмные, его тошнит от одного только упоминания слова "отдых", и даже крошка хлеба не лезет в рот. измотанный и донельзя подавленный, он мечтает хоть раз выспаться или хотя бы побыть в тишине и покое, но, к огромному его сожалению, ему не удаётся ни одно, ни другое. и вот, наконец, одно из тяжёлых поручений выполнено. отель "гёте" дружелюбно приглашает в объятия сна, и юноша хотел бы обрадоваться предстоящей ночи в компании теплого одеяла, однако он знает, что снова не сможет отоспаться. разбредаясь по комнатам, гости звездного экспресса пожелали друг другу добрых снов, и дань хэн даже улыбнулся : интересно, какое по счету это пожелание в его жизни? может, кто-то должен пожелать ему плохих снов, чтобы наоборот, он увидел хорошие? март семь прошла в свой номер и закрыла дверь, и стелла, заметив это, остановилась напротив своей комнаты и взглянула на мнущегося юношу. он не собирался заходить к себе, стоял и рассматривал дверную ручку, словно что-то невидимое не позволяло ему открыть дверь и пройти внутрь. -- у тебя что-то случилось? -- наконец подаёт она голос, и темноволосый пожимает плечами. -- тебе не спится, да? -- да. -- хочешь, я посижу с тобой немного? -- нет, не нужно. тебе стоит отдохнуть. -- я не хочу отдыхать, зная, что ты плохо спишь. давай поговорим? "страж экспресса" недолго думает, затем наконец проходит в номер и оставляет дверь открытой, позволяя попутчице зайти следом. стелла улыбается необычному жесту, заходит внутрь и сразу присаживается на кровать. даже комната дань хэна пропитана аурой таинственности и загадочности : в окне нет отражения света улиц, не слышны переговоры стражей, и даже детские счастливые визги сюда не доходят. только всепоглощающая и пожирающая тишина, перебивающаяся тяжестью дыхания. стелла слышит скрип матраса, который заставляет ее немного расслабиться, и принимает более непринужденную позу. как он живёт в таком громком безмолвии? неужели кому-то может быть комфортно в молчании, когда вокруг излишество звуков? с момента их появления в комнате прошло уже некоторое время, но ни один из них не проронил ни слова. единственное, что сделал дань хэн, - сел на кровать рядом с девушкой, держа дистанцию, и сложил руки на груди, будто бы готовясь к чему-то морально. -- эй, -- начала стелла, привлекая к себе внимание. юноша не шелохнулся, лишь перевёл на неё взгляд, ожидая. -- я могу чем-то помочь тебе? -- вряд ли. -- тебе со мной... неуютно? -- не знаю. но мне однозначно уютнее в одиночестве. -- тогда мне уйти? -- ...нет. в замешательстве, девушка лишь уставилась на свои руки, лежащие на коленях, и замолчала, позволяя разделить с ней мгновение беззвучия. одна минута сменялась другой, но они так и не начали разговор, который одному из них был абсолютно не нужен, а другой до тошноты его не хватало. на улице давно уже горели фонари, шумели вагончики, стремящиеся к конечной станции. свет керосиновой лампы в одном из окон дома напротив касался окутанной в тьму комнаты дань хэна, ласково ложась желтоватым отблеском на волосы стеллы, касаясь прядей, перебирая и разделяя их одну за другой, мягко пропуская сквозь пальцы тусклого еле видимого огонька. темнота словно стала осязаемой. привыкшие к мраку глаза начали различать отголоски теней, прокравшихся холодком к худым ногам. мурашки по белёсой коже стучали прямо в кости, вызывая во всем теле мелкую дрожь. заледеневшие пальцы рук, все ещё покоясь на слегка порозовевших коленях, вызывали новую волну мороза, и стелла готова была поклясться, что, выдохнув, перед глазами можно было бы разглядеть завесу из пара. -- ты продрогла. держи, укройся, -- юноша накинул на чужие оголенные ноги тонкий плед, и холодная ткань, пропитанная комнатной мерзлотой, заставила поежиться с новой силой. -- тебе не холодно? -- она коснулась чужой горячей ладони, и, повинуясь желанию согреться, примкнула к груди дань хэна, запуская свои руки прямо в его теплую кожу. он был для неё костром среди глухого леса, он был для нее шумным радио посреди безголосой пустоши, он был спасательным кругом в переполненном водой океане, он был глотком воды во время убивающего обезвоживания. в покрытой льдом комнате он стал тусклым светом керосиновой лампы. -- я согрею, -- пробившийся сквозь оконную раму огонек, пальцы дань хэна стали перебирать светлые пряди волос, слегка касаясь костяшками кожи на шее; корка льда начала незамедлительно таять под палящим градусом. выдох - и нет пара из приоткрытых губ, лишь горячее дыхание и дым. -- теплый, -- она тянется к чужим губам, оттаявшая, и он, растопивший, тянется в ответ, укладывая. прикрывая нежную кожу, не давая льду вновь коснуться, он начинает обжигать, но, ощутив однажды мороз, она совсем не против сгореть. в комнате, окруженной глыбами льда и земетённой хлынувшей лавиной, два распаленных тела судорожно ловили губами остатки воздуха, желая проглотить ещё немного, ещё чуть-чуть, лишь бы этого хватило на предстоящую ночь. словно задутые в день рождения свечи на праздничном торте, каждый вздрогнувший мускул заставлял с придыханием откинуть голову назад, утопая в наслаждении. его касания были интимнее любого разговора. его движения говорили громче любых слов. его поцелуи кричали, его поглаживания шептали, его стоны молили. -- потише... пожалуйста, потише... она говорила не про голос. она говорила про его руки, которые изучали каждый видимый и невидимый миллиметр кожи, она говорила про его губы, которые целовали некогда нецелованные участки, она говорила про его глаза, которые смотрели туда, куда даже сама стелла смотреть не привыкла, - в душу. -- я могу..? -- ты все можешь. керосиновая лампа в окне дома напротив больше не горела, но она и не была нужна. комната наполнилась сладкими шептаниями и нежными словами, значений которых никто, кроме этих двоих, не знал. она говорила про бескрайнее небо, первый снег и апрельскую сирень, он же вспоминал сладкий запах лаванды, приятные сны и детские мечты. он целовал её руки и улыбался на закрытое от смущения лицо. она говорила, как ей стыдно, ведь она не подрезала кутикулу, а он повторял, что ему это совсем уж неважно, а у самого были ухоженные ногти да нежные ладони. дань хэн очерчивал языком её шею и ключицы, а стелла водила дрожащими пальцами по его скулам, нащупывая губы, зацелованные до крови. пылающие, пульсирующие, внимающие, разгоряченные и трепещущие, погрязнувшие в пучине всеобъемлющей влюблённости с ароматом первой весны, они желали слиться воедино, стать одним целым, лишь бы смешать внутри жар и холод. покусанные заусенцы кровоточили, и он целовал каждую каплю крови, и интимнее этого момента в жизни стеллы ещё ничего не было. она не видела света, не видела звёзд, она не видела собственного отражения, - перед глазами её был лишь чужой взгляд, наполненный невиданной ранее тоской. -- по чему ты тоскуешь? -- по тому, что не знал тебя раньше. он льнет к её груди, словно младенец, припавший к матери в попытке защититься, и она тянет ближе к себе, даруя желанную защиту. -- что тебе снится? -- она не спрашивает, а вымаливает этот вопрос, пока его холодные ладони, огрубевшие от рукояти меча, нежно проходятся по чужой спине, проводя тонкую дорожку изо льда на стеклянной коже. убаюканный процессом, он сосредоточен на нежнейшем теле, которое с содроганием сердца боязно даже просто поглаживать, страшась разбить вдребезги. -- прошлое, -- не отвлекается, но не хочет оставлять без ответа. проговаривает куда-то в сторону, адресовывая сказанное пустоте, и переводит взгляд на чужое лицо, встречаясь глазами. он удивляется чужому взору : печальный и истерзанный, словно это она подвергается нападкам гнусных кошмаров; чувствительно-болезненный, будто она ощущает чужую трагедию в подкорках; влюбленно-искалеченный, желающий забрать себе все страшные сны и прожить их за него. -- не бойся. я буду рядом. она тянется за поцелуем и проводит по его губам языком, стирая с его уст прошлое. мягко, нежнейше до дрожи и мягчайше-ласково целует в лоб, выбирая из мыслей плохое в надежде оставить лишь хорошее. кончиками пальцев дотрагивается до виска и немного поднимает его голову, зарывая в горячие объятия. наконец они смешались. мороз и зной стали оттепелью, первые ручьи покатились по гальке, встречая первый весенний рассвет. дрожащий ручеек извилисто следовал по неровной дорожке, пока ласковые лучи ещё нетеплого мартовского солнца находили свое отражение в глади узкой струйки оттаявшего снега. кровящие губы дань хэна дрожали, пока он беззвучно говорил обо всем, что когда-либо его тревожило. не только прошлое даровало ему беспокойство и тревогу : настоящее и будущее виделось ему гораздо более страшным и пугающим. и пока она считывала с немого рассказа каждое слово, он желал поскорее окончить свой монолог, чтобы хоть на пару мгновений скорее вернуться из ужасающих воспоминаний в свое спокойное и умиротворенное нынешнее. -- я так боюсь, -- он обронил эти слова, а она поймала, не давая расколоться от падения в бездонную неизвестность, протянула обратно и помогла проглотить. -- хотя бы своих чувств не бойся. больше он не хотел бояться. больше он не хотел дать непроглядной толще снега проникнуть в самое сердце, замораживая и без того покрытого коркой льда. позволив тусклому свету уличного фонаря проникнуть в зашторенные окна, он почувствовал горячее послевкусие теплого июньского солнца. -- я хочу искупаться в проруби. -- мы обязательно это сделаем. -- хочу прочитать множество книг, которые я не читал ранее. -- и это мы сделаем. -- я так хочу встретить рассвет, стелла. -- о чем ты говоришь? мы можем сделать это сегодня. -- и как бы я хотел погладить много кошек, я бы гладил каждую, которую увижу перед глазами. -- так вперед, дань хэн. давай гладить всех-всех кошек, купаться в непрогретой солнцем проруби, встречать рассветы и читать заумные книги. давай же. пожалуйста, давай. некогда холодный плед, накинутый на промерзшие колени, грел. первые лучи рассвета просочились сквозь прогал между шторами, даруя комнате недлинную линию из розового солнца. и когда возле окна пролетела пташка, напоследок пролепетав, дань хэн закрыл глаза, объятый любовью и теплом, и увидел сон, который никогда ранее не видел : белую ласковую кошку.