Койка

Койка. Скрипучая, с промятым, пятнистым, пропахшим сигаретами матрасом. На этом матрасе лежит не менее вонючая подушка, тоже с белесыми пятнам и в такой же расцветке, как одеяло. Одеяло с пододеяльником. Простое, с комками наполнителя внутри. Пододеяльник такой же не стираный и пропахший Marlboro, как и прочий комплект постельного белья. Напротив, через проход по облезшему автобусному коврику, у окна стоит такая же койка, только новее. Это видно, потому что она ровная, а матрас чище. От этой койки не несет сигами — от нее несет стиральным порошком. — И вы хотите сказать, что мне надо спать на этом куске грязи? Кёрк недоволен. Он стоит в проходе, держа в руках маленький рюкзак с самым ненужным (два комплекта чистых носков, два комплекта чистых трусов, три косяка, упаковка с кислыми конфетками «вырви глаз» и комикс, вложенный в томик Г.Ф.Лавкрафта). —…я не хочу тут спать! — Хнычет как малое обиженное дитя Кёрк, — Честно, лучше на полу лягу. Мне кажется он даже чище. И пахнет приятнее. — Он делает паузу раздумий длиною в две секунды, а после бросается к Ларсу, — Ларс, давай поменяемся! Ну пожалуйста! — Не-а, поезд уехал, — Отказывается Ульрих, — Надо было раньше в автобус загружаться, а не по сортирам на заправке бегать. — Ты и так в грязи постоянной живешь. Ты как-то на тусовке рядом с обблеванным сортиром заснул. Ну одна ночь, ну что тебе стоит? — А тебе что стоит? Помоешься потом. Не сахарный же, не расплавишься. Ларс смеется, а после стягивает с себя футболку и картинно ныряет под одеяло своей койки, чуть ли не мурча от удовольствия. Специально, чтобы позлить своего патлатого чернявого дружка. — Джеймс… — Даже не проси. — Отрезает Хэт. Он уже давно расположился на своей кровати, не собираясь уходить. В одной его руке банка пива, во второй — журнал. Светлые длинные волосы завязаны в гульку. Из нее торчит пластмассовая вилка с заправки. Как у японской гейши. Кёрк вернулся к своей койке. Красивше она не стала. Не стала и меньше вонять сигами. Через проход, у автобусного окна, все еще стоит хорошая кровать. Удобная, чистая и мягкая. Но там сидит Клифф. — Клифф, — Кёрк поворачивается к нему, с последней надеждой, — Может махнемся местами? Клиффорд чешет затылок. Отказ. Кёрк уже готов. — А давай. — Кайф! Спасибо, Клиффорд… — Нет, стой. — Обрывает обрадовавшегося Бёртон, — Махнемся только если выиграешь в карты. По рукам, чувак? — По рукам. Карты. Столик шатается. Особенно сильно он шатается, когда автобус наезжает на случайную кочку, или проваливается колесом в то и дело встречающуюся дыру на дороге. Из-за этого, Кёрк держит пиво в руках. Так меньше вероятно, что бутылка упадает на пол и разольется. У Клиффа между пальцев застряла сигарета. Этой же рукой он держит карты. По его лицу видно, что карты хорошие. — Травка? — Спрашивает Бёртон. Кёрк кивает. — Закурим? — Джеймс опять ругаться будет. — Как хочешь, — Клифф усмехается, — Мое дело предложить. Он кладет несколько карт на стол. В это время, автобус налетает на кочку и они осененными листами разлетаются по полу. На другом конце слышно, как шлепается с кровати Ларс и остервенело матерится на датском. — Дороги плохие. — Собирая карты изрекает Кёрк. Клифф улыбается. — В России хуже. — Ты откуда знаешь? — Недавно Достоевского читал. — А там что, дороги чтоли описаны? — Да нет. Просто предположение на основе депрессивных пейзажей в депрессивных сюжетах. Разве напишут такое люди, когда у них есть всё? В том числе и дороги. Клифф кладет карту. С его сигареты на шатающийся стол летит пепел. Половина падает на обшарпанную поверхность, половина — на штаны Бёртона. Он невозмутимо смахивает грязь на пол и после продолжает наблюдать за тем, как напряжено думает Кёрк. Кёрк хочет выиграть. Кёрк не хочет спать на полу. И в этот раз он выходит из воды сухим. Но игра не закончена. Теперь ходит Кёрк. — А разве Достоевский не в прошлом веке жил? — Спрашивает он. — В прошлом. — Отвечает Клифф. — Так может у них за сотку лет все дороги починились. — Кто знает… Из парней не знает никто. Клифф выкладывает карты. — Вот что бы ты делал, если бы у тебя не было ничего? Кёрк уставился на Клиффа большими, черными глазами. Задумывается. — Не знаю, — Отвечает он не очень уверенно, — Наверное ничего бы не делал. Скорее всего умер бы, ведь как жить если нету ничего? — Достоевский же как-то жил. И герой его — Раскольников, тоже как то жил. — Это же тот, который бабку замочил? — Ага. — У него были мучения. — Но до мучений-то ничего не было. — Не было. Кёрк вздыхает. —…Наверное. Теперь ходит Клифф. — Ни-че-го. — Бормочет он, шевеля своей линией тоненьких Усов над верхней губой. — Знаешь, ну полностью же ничего быть не может, — Говорит Кёрк, разглядывая свои карты, — должно же быть что-то. — В целом я с тобой согласен, — Клифф улыбается краешком рта, — Хотя иногда кажется, что уже ничего и нет. — Тебе казалось?… — Да. Когда умер брат. Теперь они молчат. Кёрк всегда боялся, и все еще боится спрашивать об этом. О брате Клиффа. В общих чертах все знали: У Клиффа был старший брат. А потом умер. Всё. Клифф редко говорит об этом, как и о многих других вещах, касаемо его жизни. В основном он говорит об искусстве, музыке, литературе, ужастиках. Иногда он говорит о своей девушке; о том, какая она хорошая, умная, красивая. Нет, про красоту он не говорит никогда, ибо на первом месте всегда должна стоять душа. Но все равно подружка Бёртона — знойная красотка. Кёрк знает. Ещё завтраки. Трава. Молотки (совершенно незначительная, казалось бы, вещь). И всё. — Чувак, мне так жаль… — Это всё, что Кёрк может сказать в ответ. Еще Клиффа хочется обнять, но можно обойтись и без объятий. — Он был классный. На Роберта Планта похож. — Клифф еле видно улыбается, — Знаешь, классные всегда уходят первыми. — Да ну, — Кёрк отмахнулся, — Не разводи печали, — Он слишком сентиментален, чтобы вести такие разговоры, — Не хочу в это верить. — Если ты не хочешь верить, это не значит, что всё исчезнет. — Нет, — Отрезает Кёрк, — Значит. Ты самый классный человек, которого я знаю. Да ты…ты мне как брат… и я не хочу верить в то, что ты уйдешь первым. Он хочет сказать что-то еще, но умалчивает и, запив образовавшийся в горле комок потеплевшим пивом, берет карты. Клифф тушит сигарету. — Чувак, пиковый туз. Я выиграл. — Ну бля-я-ять! — Автобус в момент переполняет гулкий стон, — Чёрт, чёрт, чёрт! — Заткнитесь! — Долетает из угла, где спит Ларс, — Затрахали орать!… Дальше идет благая матерщина. И уже отнюдь не датская. Клифф смеется. Долго и громко. А потом ложится на свою выигранную койку. Она мягкая, теплая, приятно пахнущая. Перед ней — окно. Единственное окно в автобусе, которое открывается. Клифф конечно же его открывает. Приятный холодный ветерок дует ему на лицо. Кёрк недовольно сидит на своей кровати и наблюдает за тем, как Бёртон нежится в своей уютной койке. Койка. Грязная, пропахшая сигами. А Кёрк — чистюля до мозга костей. Он оценивает пятна на матрасе и решает, что спать будет закутавшись в капюшон толстовки — не дай бог тронет щекой подушку. Наволочка кажется грязно-желтой в свете помигивающего ночника, выключатель которого — длинная нитка с нанизанными на нее пластмассовыми маленькими облезлыми шариками, почти достает до матраса. — Спокойной ночи, чувак, — Говорит Кёрк Клиффу. Тот кивает, приоткрыв один глаз. Кёрк поворачивается к стене. Дергает выключатель. Лампа три раза мигает и гаснет. — Кёрк, — Слышит он уже в кромешной тьме. — Чего? — Если я уйду раньше, то пообещай, что не уйдешь за мной. — Чувак… —…даже если у тебя не будет ни-че-го. — Хорошо, — Отвечает Кёрк, опять чувствуя, что в горле образуется стеклянный ком, — Только пообещай мне, что не уйдешь. Пожалуйста. Клифф не отвечает, но Кёрк слышит, как тот кивает патлатой башкой, смотря на своего чернявого друга. Ты мне как брат. И ты мне тоже. Телепатия. Мысль. С этой мыслью Кёрк засыпает. Клифф засыпает с той же. Мысль одна на двоих: завтра наступит и завтра будет всё. Но завтра не наступило. И не наступит уже ни-ко-гда.