Не спать.

      Его затуманенный взгляд меланхолично разглядывает протёртый до дыр глазами потолок. Перед его взором белая пелена, непроглядная такая, как метель холодной зимой. Но сейчас жаркое лето, сейчас он-не-помнит-какой-день-недели, сейчас восемь вечера. Голова тяжёлая, руки обмякли, совсем не хотят подниматься. Они просто опустились. Как и его веки.       Он только что проснулся. Специально ложится спать днём, чтобы не засыпать на съёмках ночью. Какой бы адреналин мистика в кровь не подливала – всё равно, то и дело клонит в сон. Один раз он всё-таки умудрился заснуть, благо Никита был рядом, вовремя разбудил. Хотя, насколько рядом... На другом конце провода, в дискорде.        Он действительно любит спать. Даже чересчур. Неважно - где, как, когда. Ему всё равно. Однажды он уснул на подоконнике с открытым окном, и, если не сетка, уже давно бы лежал в морге. Он тогда проснулся от треска той самой сетки, которая была на готове порваться. А этаж, между прочим, второй.       Сон убивает его. Но его это не волнует. В последнее время он стал часто задумываться, что готов спать слишком много. И даже сейчас, не слушая будильник, он закрывает глаза, готовый попасть в мир грёз и фантазий, желаний и сладкой лжи.       Он закрывает глаза. Разум посещает призрачное чувство эйфории и блаженства. Приятно.       Но вот звонок телефона вовсе не такой приятный, как сон.       Он слишком резкий, звонкий, режет уши, и заставляет открыть глаза. Слишком полон реальности.       Берёт трубку, не глядя, кто звонит.              – Да?.. – голос сонный, ломаный. В горле пересохло, неприятный привкус солёности присутствовал во рту.             – Давид, ты что, опять спишь? – слова из телефона тянулись как-то то-ли недовольно, то-ли с насмешкой и капелькой иронии. Он понимал, что опять засыпает, и не слушает говор телефона. – Вставай, ты сейчас все съёмки проспишь. – голос стал громче.       Давид удручённо тянется, разминая затёкшие костяшки. Приятный, лёгкий хруст, еле слышный звон в ушах, и болезненное передвижение зрачков по комнате. Он готов был забить огромный болт на всё происходящее и рухнуть дальше спать, но капелька совести мелким осколком царапало сердце. Маленькие осколки самые болезненные и ноющие, противные и надоедливые. Прямо такие же ощущения, как вставать после шести вечера.       Он видит постепенно покидающие лучи солнца его комнату. Они пропадают, становятся оранжевыми. День чахнет, природа затихает, в молитвенной позе провожая догорающие лепестки солнца, смотря со скорбью и печалью. Завтра он возродиться, но станет совсем другим, не таким, как раньше. И так день за днём, природа то и дело наблюдает за зарождением и погибания суток. До тех пор, пока не придёт и её момент сгинуть.              – Дави-и-ид? – настойчиво звал. С тоской и небольшой обидой, с твёрдостью и мягкостью. Только он так умеет.             – Никит, посмотри в окно, – сказал он как-то зачарованно, ни на что не отвлекаясь. Звуки возни послышались с другого конца провода, еле слышное и недовольное кряхтение.       А за окном закат. Ярко-оранжевый такой, с оттенком красного и синего. Слепит напоследок догорающими лучами, словно на прощание, на долгую разлуку. Светит так, чтобы уж точно запомнили на долгие века, запомнили с теплотой в сердце.       Глазные яблоки дико болят и веки прикрываются.             – Ух-ты, – удивлённо и завороженно произносит Никита на другом конце провода, как будто и взгляда отвести не может, прибили гвоздями. Резко тон меняется, с трубки доносится смешок. – Выходит, это ещё один «кровавый» закат проведённый вместе? – улыбку видно через экран. Такую же ослепительную, как догорающее солнце.             – Выходит, что так. –