разговор длиною в чувства.

стрелки на часах перевалили за одиннадцать. чайник противно свистит на плите долгую шестую минуту, превращая в пар уже последние капли воды внутри себя. ещё немного и соседка точно напишет жалобу на их комнату комендантке. но чонвон это предположение равнодушно игнорирует. он смотрит в кухонное окно непростительно маленькой коммуналки, нервно теребя телефон в руках. звонка он не ждёт - знает, что бессмысленно - но и сам звонить не станет тоже. у этих двоих одна гордость на двоих, но даже так её оказывается слишком много. чувство вины и тревожнось у чонвона в распорядке дня стали более регулярными, чем приёмы пищи. он винит себя за всё: за все сказанные слова, за действия и шаги, сделанные не в ту сторону. за эту ссору чонвон тоже винит себя. и джей об этом знает. он сидит на лавочке в парке, наблюдая за влюблёнными подростками, что целуются, сидят в одиночестве или выгуливают своих породистых собак - людей другого возраста в это время тут почти не встретить. противный осадок после ссоры скребёт где-то внутри, но противная гордость не даёт сделать шаг к примирению первым. чонсон чувствует себя отвратительным. ссоры стали слишком частыми, джей очень устал, но что делать он не очень хорошо понимает. сону, кажется, говорил что-то про "третий эпап" в отношениях, с которым нужно справиться вместе, но как именно справиться - чонсон не знает. пока что "вместе" у них с чонвоном получается только рушить последние мосты, и это гложет. он много думал о расставании или о том, стоит ли им попробовать взять паузу, но эти мысли (к счастью) дальше перспективы пока не заходили. старший знает, как сильно чонвон подобного исхода боится - до ужаса - и сам боится не меньше, но других вариантов решения всех проблем сейчас по количеству всё ближе к нулю. и это пугает до невыносимого. сону сказал, что нужно много разговаривать, чтобы прийти к компромиссу, и джей бы с удовольствием велепил киму по лицу (от безысходности), если бы тот не был так прав. но вот о чём разговаривать? как начать? поэтому он просто уходил из квартиры боясь натворить глупостей или лишнего в пылу эмоций сказать. возвращается он обычно поздно, а чонвон притворяется спящим, с головой кутаясь в расскатанное по пододеяльнику тепло. в квартиру чонсон возвращается, когда часы четырьмя нулями отрисовывают полночь. чонвон, сидящий до сих пор за столом на кухне, подскакивает и, кажется, ищет, что сказать. но не находит. у чонсона глаза глубокие, но совсем пустые, от усталости; у чонвона красные и опухшие. джей смотрит осторожно, чего-то опасаясь, а после обнимает чонвона кречпе обычного. и младший обнимает в ответ. сейчас, почему-то страшно, и что-то, кажется должно произойти. он вовсе не плачет, нет, просто.. слёзы предательски падают на чонсоново плечо. даже волосы на голове, у которых нет нервных окончаний, почему-то отдают треврогой. сейчас почему-то страшно, но в родных объятиях всё ещё спокойнее, чем в пустой квартире час назад. - давай поговорим? - чонсон отстраняется первым. чонвон чувствует, как он встревожен и чувствует решительный настрой. - предложишь мне расстаться? - то ли безразлично, то ли со вселенской горечью в глазах. страшно. джей этот недо-вопрос видимо игнорирует, кивая младшему на стул, пока сам набирает воду в старый чайник, чонвон же с ногами на стул тот залазит, обнимая колени и наблюдает, как старший заваривает чай. он даже не помнит, в какой момент задумался одновременно обо всём и ни о чём, выпадая из реальности так, что не заметил, как чонсон из комнаты плед принёс и накинул на чужие (любимые) плечи. на чонвона волна чего-то непонятного вдруг накатывает от такого тепла. этого очень не хватало. чего-то банального и лёгкого, заботы, прикосновений, разговоров. даже избитого - попить вместе чай.. не хватало. снова хочется плакать. чонсон это чувствует, младший знает. джей ставит кружки на стол, садится напротив, у окна и закуривает сигарету, чонвон морщится. - знаю, ты не любишь, когда я курю, но давай сегодня закроем на это глаза, мне правда нужно. чонвон просто кивает, понимая, что нервы у старшего на пределе и сейчас не до выяснений отношений ещё и по этому поводу. чонсон курит молча, но даже тишина кажется слишком громкой, не давая возможности обдумать все слова, поэтому он просто тушит недокуренную сигарету. джей никогда не умел в слова, ему кажется, что он не сможет объяснить свои чувства, беспокоится, что если попытается найти предлоги и эпитеты, чтобы их описать, то может раствориться в слогах, в частицах воздуха, в тёплой, но слегка тревожной атмосфере вокруг. и чонвон это понимает, потому делает глубокий вдох, затем выдох, и начинает говорить первым. обо всём, что раздражало, что тревожило, чего он сам не понимал в другом и чего не мог донести. чонвон сам удивляется своей готовности говорить, тому, как просто он сейчас изливает душу. он чувствует, как чонсон жаждет искренности, честности, правды и от этого душа сама льётся наружу, открывая всё, что так глубоко пряталось внутри. он говорит, говорит, всё, что чувствует, всё, что гложет, иногда со слезами на глазах, пытаясь проникнуть в чужую душу до последней частички. чонсон слушает глубоко, задаёт вопросы, как будто прикасаясь к глубине, к месту, где ноет и саднит, но боли после себя не оставляет, скорее залечивает, поглаживая большим пальцем чужую ладонь. сейчас, здесь, в приглушённом свете на маленькой старой кухне две души выворачиваются на изнанку пытаясь исцелить друг друга. чонвон, по правде, переживает очень, он боится, пропуская через себя мысль, что с ним слишком сложно, слишком тяжело, ведь о его чувствах заботиться надо, а это усилия. он не уверен, что этого достоин, поэтому его тихое «пожалуйста, не отказывайся от меня» на выхохе застывает слезами в чужих глазах. чонсон позволяет им скатиться по щекам, чонвон стирает их подушечками пальцев. тело немеет и уколами тока отзывается, когда чонсон целует. нежно, глубоко, чувственно. проводит рукой нежно по чужим мягким волосам, прижимая ближе. младший растворяется в тепле старшего, старший растровяется в любви. чонсон никогда от него не откажется, и сейчас он чувствует это каждой клеткой исцелившегося сердца.