Two slow dancers

Эхом раздаются в опустевшем к вечеру школьном спортзале тихие шаги, они медленно идут к центру, прямо под лунный жемчужный свет, держась за руки. Сугуру усмехается и мягко говорит, что тут пахнет точно также, как и раньше. Сатору смеётся в ответ. Потому что забавно, что Гето всё ещё помнит. Потому что забавно, что Годжо уже успел забыть. Сатору протягивает возлюбленному руку, в знаке немого приглашения, повисшего в воздухе вопроса. Будто Сугуру может ему отказать. Будто они не делали это уже сотни раз. В бледную, вечно холодную худую руку аккуратно, так как надо, ложатся мозолистые сухие пальцы, поглаживая, даря тепло. Они всегда были тёплыми. Всегда для Годжо. Сатору не снимает мягкой улыбки с лица, кладет вторую руку на его бок, пока свою шею греет чужая ладонь. Годжо своей лазурью океана смотрит, любуется острыми — что всегда смягчались лишь для него, — чертами лица, необъятной темнотой — среди которой для него всегда горел свет — глаз с отблесками Луны в них и льющимися по спине угольными волосами, поглаживая их — как тогда мягкие. Годжо любуется всем Гето. Всё в Сугуру заставляло его сердце трепетать, совсем как тогда, в их несчастные семнадцать. Всё, начиная от множества скромных улыбок, заканчивая ненавистным и любимым одновременно шрамом на лбу. Символ их проигрыша, их победы. Сатору не помнит, сколько прошло времени с тех пор, как всё наладилось, казалось, время попросту пропало, когда они вновь стали сильнейшими вместе. Но он отчётливо запомнил и будет вечно хранить в сердце тот хрупкий долгожданный момент рассвета после долголетней тьмы. И они начинают свой медленный танец для двоих, что повторяли уже несчётное количество раз. Что никогда им не надоест. Вместе кружат по родному школьному спортзалу, что такой же, как и все другие. Что особенный лишь для них. Не могут, не хотят отрывать друг от друга взгляд, отчаянно и трепетно стараясь наверстать упущенные года, запомнить каждый миллиметр так жадно любимого лица напротив. И они обязательно восполнят, восстановят по осколкам и совсем крохотным частичкам будущее, которое было отнято. Но пока лишь то и дело ласково оставляют невесомые поцелуи на щеках, губах, и везде, куда можно было дотянуться, кружась в танце, что они могли подарить друг другу ещё в свой несбывшийся выпускной. Всё великое и сложное можно оставить на их совместное после. Сугуру с печальной улыбкой на губах ему в шею шепчет, что всё было бы проще, будь они вновь молодыми. Сатору прикрывает глаза, утыкась во всё также пахнущую сиренью макушку, вдыхая родной запах, Сатору с ухмылкой уже не хитрой, как тогда, но с такой же искренней отвечает, что они могли остаться прежними. Оба ловят горькие смешки друг друга, тишиной соглашаясь. Слов не нужно. Они обсудили уже всё, что можно, что нужно, чем не успели поделиться, прежде чем их последнее на следующие одинокие десять лет лето кончилось. И Сатору решил, что все дальнейшие июни будет встречать, держа Сугуру за его вечно тёплую руку. Но это всё потом. На глаза наворачиваются слезы от осознания, что теперь у них есть потом. Не вчера, не даже сегодня, а долгожданное, полученное сквозь ту общую боль, потом. В котором их будут ждать уже второкурсники, так похожие на них когда-то, старые друзья, что нынче коллеги, солнечные шумные коридоры родного техникума и общие, приторные до скрежета, мечты. Они обязательно вместе ещё зайдут в ту обожаемую Годжо кондитерскую, обязательно вместе отправятся в совместный отпуск, что Сëко со смешком назовет медовым месяцем, обязательно вместе и только вместе выполнят каждый из негласных пунктов, касающихся друг друга. И это всё потом. А сейчас они лишь продолжают этот медленный танец для двоих, молчанием признаваясь в бессмертной любви. Молчанием они поклялись исправить всё, быть друг у друга, так, как обещали в свои вечные семнадцать.