Дневник

      Холодный кафель, а на нем такое же холодное тело, по крайней мере, по внутренним ощущениям, ему так казалось. Ледяная вода, медленно набирающаяся в белоснежную ванну, а также бледная, будто неживая кожа худой руки, протянувшаяся к крану, только для того, чтобы наконец закрыть его. Шаг, а за ним ещё один и фигура все же застывает перед тем как вновь опуститься, но теперь уже в жгущую от холода воду. Это точно должно помочь...по крайней мере, раньше, ведь, помогало...       В воцарившейся ледяной тишине, только горячие слезы все ещё нарушали всеобщую идиллию...но так ли это было важно, когда сердце, до этого также бившееся от полыхающих незатухающим пламенем чувств, замерзло от холода непонимания и неосторожно брошенных ядовитых слов тем, от кого после конца двадцатого века уже не ожидал услышать подобного?..       Будто бы не замечая покрасневших от холода конечностей, Саша медленно полностью лёг в воду, в последний раз взглянув на свое еле заметное отражение на натяжном потолке, а после тяжело выдохнул и нырнул с головой под все такое же ледяное одеяло воды...

...Сколько мне нужно слов, чтобы быть сильным вновь?...

***

      Личный дневник... Всего два слова, а для многих это уже что-то, по ценности равное как минимум собственной жизни. Конечно, есть и те, для кого это всего лишь обыкновенная тетрадь в клеточку, изредка пополняющаяся новыми бессмысленными записями, по типу того, как прошёл их день или во сколько нужно съездить на запись к врачу, парикмахеру ну и все остальное в этом вроде. Аналогов можно привести ещё очень много, но к чему все это, когда есть конкретный пример? Для Петербурга, к слову, это была личная летопись, а если быть точнее, то вся его жизнь изложенная в письменной форме; начатая, кажется ещё во времена обучения у Москвы. И, конечно же, за все время у него накопилось достаточно исписанных блокнотов, альбомов и даже просто аккуратно сложенных клочков бумаги (использовавшихся в основном во время блокады). Все это он тщательно хранил в неведении для своих близких и даже Михаила у себя дома, изредка, в особо тяжёлые для себя времена, доставая и перечитывая.       Казалось бы: личный дневник – всего лишь исписанные ценными воспоминаниями листы и что же в них такого могло быть? Было... один маленький, но довольно тёмный в истории Петербурга, секрет, что, порою, доставался из-под клетчатых листов с записями, сделанными ещё в девяностых годах двадцатого столетия, и до неопределенного времени хранился в нагрудном кармане рубашки Романова ровно до того момента, как ему не становилось легче и он не возвращал его на место.

Но, что, если легче не стало даже после ледяной ванны, буквально чуть ли не заморозившей Александра после часа нахождения в ней?...

      Настолько ужасно морально Петербург не чувствовал себя, кажется, с годов шестидесятых, а потому, полностью высушившись и переодевшись в сухую одежду, растерянно встал прямо посреди кухни с тем самым пакетиком в руках, не понимая, как правильнее для него было бы поступить сейчас. С одной стороны, он прекрасно помнил насколько тяжело в начале нулевых ему было избавиться от зависимости и насколько сильно ему и Михаилу мешали ее последствия еще на протяжении десяти лет, а с другой – рано или поздно Саше все равно пришлось бы вновь столкнуться с этим, в конце концов бывших зависимых не бывает...       Но что же на это сказал бы сейчас сам Московский? А стоило ли его мнение внимания Александра после сказанных им ранее ему слов?       Мысли путались между собой создавая все больше и больше вопросов, на которые у Романова попросту не находилось внятных ответов, а потому, постаравшись было сосредоточиться на наиболее убедительной причине не принимать наркотик, а именно – недавнем недосуициде Данилы, на какое-то время Александр и впрямь было остановился, а после попытался перепрятать напрягающий пакетик, но в следующий момент вновь оказался втянут в пучину сомнений, а потому так и не успел заметить в какой же момент заветная и мастерски разложенная дорожка оказалась на столе...

Тебя уже окутал мрак, это как тот порочный круг, Но ты мой самый злейший враг, а я твой самый лучший друг. И ты не будешь нырять в это море моей пустоты, А я скурю просто все, что когда то оставила ты...

***

— Ничего не понимаю... Почему на тех коробах одним из городов перенаправления значится Санкт-Петербург, если Саша ещё с две тысячи третьего тщательно занимается отловом всех распространителей, тем более таких-то "солей" и я более чем на сто процентов уверен, что эту партию он бы перехватил еще у себя?... – ещё раз перечитав отчёт, вслух спросил сам себя Михаил, запустив руку в волосы. С одной стороны, на бумаге была написана какая-то очевидная нелепица, а с другой... что-то здесь явно не сходилось, к тому же не отвечающий уже третий день на телефонные звонки после их последней ссоры Романов добавлял лишь больше сомнений и так уставшему от рабочей недели Московскому, под конец дня, почему-то оказавшемуся занятым ещё и делом о перевозе партии синтетических наркотиков из Хельсинок в Нижний Новгород. — Может быть, потому что какой-то процент от неё отошёл ему? – внезапно раздался женский голос почти что прямо над головой Михаила, от чего тот резко оторвался от бумаг и, оглядевшись по сторонам, наконец заметил Казань, стоящую прямо напротив него. — Аа... А ты когда вошла? И почему не постучала? – растерянно проговорил Москва. — Я стучала, но после того, как минут десять не слышала ответа, решила, что случилось что-то и вправду серьёзное, вот и вошла. А я так понимаю, ты тут с наиглавнейшей зацепкой разбираешься... – заинтересованно глянув на бумаги в руках Михаила, ответила Камалия, а после наконец присела на стул. — Да... Подожди... Зацепки? К чему? — Ну даже не знаю... Может быть к пропаже Саши с локальных радаров? Московский, я тебя за последние два месяца вообще не узнаю. То твой сын чуть ли не в петлю лезет, а ты неделю его пропажей даже не интересуешься, то, вот, вторая столица перестаёт всему окружению на звонки уже третьи сутки отвечать... Что с тобой вообще происходит-то? Нет, я, конечно, понимаю, государственные дела и все такое, но... Министры и депутаты-то тебе тогда зачем? Президент, в конце-то концов тоже не последнюю роль играет... Чего ты один-то все тянешь?! – раздраженно проговорила Зилант, на что Михаил ошарашенно посмотрел сначала на неё, а затем вновь на бумаги, лишь после чего вновь смог ответить. — Саша...пропал? — Ну наконец-то до него дошло! Да, пропал, я вот ему уже раз десять позвонила, собиралась уже прямым рейсом лететь, да Данила позвонил, попросил за ним заехать. — Н-но...он же... Я же... Черт! – вскочив с места, Московский тут же полез за телефоном и, разблокировав его, попытался было вновь дозвониться до Александра, однако ответом ему, кажется, уже в пятый раз стало лишь:

"...Абонент временно не доступен. Попробуйте позвонить позже..."

— Ну, удостоверился? — Вполне. – резко ответил Михаил, а после хотел было уже выйти из кабинета, но в последний момент остановился прямо у двери, обернувшись. – Спасибо, что встряхнула, Ками, можешь возвращаться обратно, дальше я, думаю, уже сам разберусь. — Ну уж нет... что-что, а Саша и для меня не последний человек, так что летим мы все вместе, хочешь ты этого или нет. Я тоже за него переживаю и хочу убедиться, что с ним точно все в порядке. – подойдя ближе к Московскому, ответила Казань, на что тот лишь недовольно закатил глаза, но спорить уже не стал – ситуация и без того была напряжённой.       Решив более не медлить, Михаил уверенно открыл дверь и тут же чуть ли не подхватил сына, держащего телефон у уха и испуганно что-то бормотавшего. — Теть Камалия, Ден говорит, что Александр Петрович даже ему с Гатчиной не отвечает! Единственный, кто в последний раз с ним говорил – это Пётр Петрович! – едва увидев вышедшую вслед за Москвой Казань, чуть ли не прокричал Химки не обращая внимания на встревоженного отца, буквально застывшего на месте от услышанного. — Когда в последний раз они разговаривали? – стараясь сохранить остатки самообладания, уверенно спросила девушка, на что Данила тут же повторил вопрос уже брату. — Три...Три дня назад... — Да твою ж мать!... Скажи, что мы уже вылетаем! На крайний случай, пусть не суется в Питер самостоятельно! – собравшись с мыслями, произнёс Москва, а после быстрым шагом направился в сторону выхода из здания, заставив на мгновение растерявшихся Казань и Химки чуть ли не побежать вслед за ним.

...Заметок про вашего мальчика нет, Ваш мальчик потерян и не найден. Потерян и не найден. Оставьте на его стенке скорбный коммент, Ваш мальчик потерян и не найден. Потерян и не найден...

***

      Будто застывшие в вечернем полумраке, улицы города на Неве встретили вечерних гостей привычной сыростью и пронизывающим насквозь ветром. Вот только такая погода нисколько не отталкивала его спокойно прогуливающихся жителей, а лишь напротив – предавало каждому шедшему атмосферу уединения и умиротворения в каждом шаге. Так, наверняка, казалось многим простым людям, вышедшим на свежий воздух после рабочего дня, но только не тем, кто прибыл в Санкт-Петербург не для того, чтобы насладиться его красотой и утонченностью.       Сев в заранее вызванное такси, троица уже хотела было вновь попытаться набрать культурной столице, как внезапно, звонок от неё раздался на телефон Камалии, еще больше опешившей от сложившейся ситуации. — Ну...отвечай.. – тихо подтолкнул на мгновение застывшую от шока девушку старший Московский, с надеждой смотря, на то, как та тут же мягко провела пальцем по экрану смартфона, отвечая на звонок. — Д-да?.. – растерянно произнесла Зилант, ожидая ответа от того, кто не выходил на связь вот уже четвёртые сутки, в голове продумывая все возможные исходы события. — Кам-Камалия?... Ч-что-т-то случилось?.. – дрожащим слабым и будто бы не своим голосом спросил Александр, стоило только Казани ответить на звонок. — С-Саша! Ну наконец-то! Мы все тут так распереживались за тебя, вот, уже совсем скоро к тебе приедем! Что у тебя произошло? Ты в порядке?! – тут же затараторила девушка, от волнения чуть повысив голос, да так, что даже таксист, остановившийся на светофоре, оглянулся на задние сидения, для того, чтобы убедиться, что с его пассажирами точно все в порядке. — М-мы? П-приед-дете..? К-кто? З-зач-чем?.. – только и смог ответить Питер все таким же то ли уставшим, то ли сиплым голосом, от чего и у Казани, и у Москвы начали закрадываться сомнения по поводу трезвости культурной столицы, а у первой ещё и подозрения в употреблении веществ, о которых с самим Санкт-Петербургом говорить было запрещено им же ещё в конце далёких 90-х... — Да, приедем! Так что жди нас, минут через...двадцать уже будем у тебя! И не думай даже пытаться отвертеться от вопросов! – произнесла Казань, а после повесила трубку, застыв в ожидании прибытия.       До конца дороги компания просидела в абсолютной тишине, не желая делать каких-либо поспешных выводов, касаемо Александра Романова, однако каждый из всей троицы абсолютно точно понимал: на момент звонка тот явно был как минимум в нетрезвом состоянии, и это понимание особенно сильно било по Михаилу, винящего в этом самом состоянии олицетворения города на Неве в первую очередь самого себя, допустившего ту самую ссору с Петербургом три дня назад и, вероятно, сыгравшую немаловажную роль в нынешней ситуации...       А пока все они предавались своим, совершенно различным мыслям по поводу состояния Петербурга, тот спешно прятал все раннее разбросанные им по всей квартире в приступе отчаяния шприцы, зип-пакетики и ныне пустые бутылки из-под алкоголя, попутно матеря так не вовремя вспомнившую про него Камалию и её неизвестных, но приблизительно понятных спутников, совершенно не понимая, что с момента его срыва прошёл не один день...

...И в эту полночь обессиленный я выйду на балкон – Играть со смертью в моем возрасте давно не моветон. Ты это знаешь. По синим лужам, сотрясая отражения домов, Я приземляюсь снова пьяный на холодный мокрый пол – Это все ливень...

***

      Звонок в дверь раздался ровно в тот момент, когда Александр, успевший за крайне короткое время привести собственное жилище в полный порядок, надевал последний атрибут своего "культурного альтер-эго", а именно – очки, стоя напротив зеркала. Да, пусть в его крови ещё и сохранились остатки принятого несколько часов назад экстази и некий эффект в виде небольшого расслабления и чересчур резкой смены настроения оставался, но всё же Александр, насколько умел, старался сохранять свое поведение абсолютно привычным для нежданных гостей, хоть и понимал, что, будь среди этих самых гостей тот, кто знал его практически всю его жизнь, то все старания пойдут насмарку. Стоило только третьему звонку наконец привести хозяина квартиры в чувства, как тот тут же поспешил к двери, попутно делая последние "вдох-выдох" и буквально натягивая на лицо привычную мягко-вежливую улыбку, а после наконец выпуская пришедших за порог своей квартиры. К его превеликому несчастью, среди прибывших все же числился Москва, который, кажется все сумел понять ещё в родном Домодедово и сейчас лишь ждал подтверждения собственным мыслям, в тайне все-таки надеясь на ложность собственных суждений. А это значило, что именно сейчас Питеру оставалось играть по-крупному – так, как только умел Шура Думский, разводя мелких барыг на своей столь же любимой, сколько и ненавистной Думской...

...Но почему именно Шура Думской?.. Он ведь Александр Романов! Культурная столица России, но никак не криминальная!... А как же возросшее количество "солевых" на его родных улицах за последние десять лет?...

— Саша! Мы все так боялись за тебя! Места себе не находили! Что произошло? Всё хорошо?! – с порога набросилась на все ещё пытающегося выбраться из собственных мыслей и воспоминаний Александра Камалия, тут же заключая парня в собственные крепкие объятия, на ходу продолжая причитать о непривычной для всех безалаберности первого, в том числе и о его пропаже на целых три дня... — П-постой..те... Какие три дня? Разве сегодня не двенадцатое?.. – попытавшись было высвободиться из объятий, переспросил было Романов, как вдруг лица пришедших приобрели ещё более ошарашенный вид. — С-Саш... Сашенька... Родной, прости меня! – быстрым шагом преодолев оставшиеся пол метра, Михаил резкими движениями оттолкнул Камалию и Данила от Александра, а после уже самостоятельно заключил его в ещё более крепкие объятия. – Это все моя... моя вина... Я понимаю, что за такое, ты, возможно, уже и вовсе не в силах простить меня, но... Я все равно искренне прошу у тебя прощения... я не должен был читать нечто, столь личное для тебя...ещё и как-либо упрекать тебя в собственных мыслях... — А ну-ка минуточку... Так значит это из-за тебя, Миш, мы снова чуть не потеряли Сашу? – наконец разобравшись в ситуации, Зилант нахмурилась, а после, тихо попросив Данила ненадолго покинуть квартиру, дождалась, пока парень выйдет и продолжила. – А с этого места поподробнее. Что ты такого прочитал Московский, и в чем именно упрекнул Сашу?       Аккуратно отстранившись от почти что застывшего Романова, Михаил потерянно посмотрел прямо в глаза Камалии, а после вновь на Александра и лишь после того, как получил от последнего молчаливо согласие, начал рассказ: — Четыре дня назад Саша приехал на ежемесячное собрание столиц округов и естественно остановился на ночь у меня в квартире. Три дня назад, почти сразу после собрания ему пришлось в спешке собраться и уехать Санкт-Петербург из-за проблем в пересчёте местного бюджета и прочих мелочей, но, во время сборов самых важных вещей, он случайно забыл у меня свой личный дневник, который, насколько я успел понять, вёлся с конца 60-х годов. Ну или именно этот блокнот вёлся с этого времени, в конце концов это не столь важно... Важно то, что я без его ведома прочитал этот самый дневник, и, как ты понимаешь, мало того, что поступил крайне некрасиво по отношению к нему, так ещё и посмел упрекнуть его в написанных им эмоциях периода 90-х – нулевых годов. И да, Камалия, я и сам уже понял, что поступил как конченный мудак... – завершив рассказ, Михаил ещё раз попытался было исподлобья посмотреть в глаза Романова, однако, к собственному ужасу сумел увидеть в них лишь нескончаемую горечь, разочарование и...пустоту?       Верно, это был именно тот пустой взгляд, коим встретил его ещё Шура после развала СССР, застав неожиданно приехавшего Московского стоящим около обклеенного окна на своей старой, потрепанной временем кухне, в не самом трезвом своём состоянии. И Миша хорошо помнил, что Думской был пьян, вот только далеко не от алкоголя... — Саша! – наконец сопоставив нынешнее столь тихое и спокойное поведение Романова, с остальными доселе непонятными подсказками, Михаил резко отпихнул Камалию в сторону и крепко схватил Александра за плечи, немного склонившись вперёд так, чтобы смотреть прямо в глаза расстерянного парня...чтобы увидеть в них то, что так боялся увидеть все эти тридцать лет... Расширенные зрачки и расслабленно-пустой взгляд вникуда... – Ч-что ты принял и как давно?!.. — О-о ч-чем т-ты, М-Миша?.. – попытавшись было избежать прямого зрительного контакта со столицей, Саша, хотел было повернуть голову в сторону, вот только был грубо остановлен все той же ладонью Михаила, крепко схватившей его прямо за подбородок и почти что насильно заставляя смотреть прямо в его глаза. — Саша, отвечай! Что ты принял?! – серьезным тоном продолжал спрашивать северную столицу Московский, практически не замечая, как понимающая, к чему все идёт Камалия, безмолвно попыталась попросить его остановиться, стоя прямо за спиной Романова. — Эт-то... Да... Да почему я д-должен тебе отчиты...ваться...?! В к-конце к-концов ты же сам с-сказ-зал, ч-что такой с-слабый ч-человек, как я т-тебе н-не р-ров-вня! Т-тааак к-какого ч-черта ты с-сейч-час п-пытаешься м-меня... – поняв, что ситуация полностью вышла из-под его контроля, Саша решил немедленно перейти "в наступление", вот только под конец все же не сумел договорить все то, что так хотел донести до Михаила – доза, принятая то ли не вовремя, то ли не в нужной дозировке, наконец дала о себе знать, от чего Романов тут же резко схватился за грудь, где-то в области сердца, а после, начал было падать. К счастью Михаил и Камалия все также продолжали находиться рядом с Петербургом, от чего сумели вовремя отреагировать на такое его состояние и подхватить парня ещё задолго, до соприкосновения его лица с полом, а после, не сговариваясь, перенести уже его бессознательное тело прямо в спальню, попутно обдумывая дальнейший план действий. — Черт, Миш, это, кажись, передоз... – пытаясь измерить рукой пульс на запястье уже начавшего почти что извиваться на постели от боли Романова, расстерянно проговорила Зилант, пытаясь понять, что же делать дальше и как лучше поступить в сложившейся ситуации. — Блять, думаешь, я не понял?! Конечно же это он, что же ещё! Держи его руки, пока он сам себе не навредил, а я схожу за градусником и Налоксоном. Слава Богу, последнее он хоть не выкинул в начале нулевых, как остальные свои "скляночки первой помощи" и я ещё помню, как его колоть. — А ты уверен, что это подействует? — А как иначе, Ками? В конце концов, чтобы вернуть нашего Романова, именно мне пришлось возиться тогда с его зависимостью...       Решив более не отвлекаться на пустые разговоры, Московский спешно удалился на кухню, в то время, как Зилант, оставшись наедине с крайне неспокойным Александром только и могла, что думать над тем, насколько же его задела та ссора с Михаилом, из-за которой сейчас он был вынужден снова и снова возвращаться в те дни из девяностых, полные забвения, разврата и непреодолимого желания, как и сейчас, спровоцированные одним лишь Москвой...

...Surrender to my pain, Locked inside my cage. Could I be a prisoner For the voices in my brain? My mind is gone to waste, Can't stand to look at my face. All these thoughts inside my head Be silenced by the bang. I know I can't live much longer, Hear the angels sing. Tonight is the night I die...

***

      Острая боль, пронзающая все тело, да так, что даже хоть немного двигаться было попросту сложно – его давняя подруга, с которой в последний раз он встречался, пожалуй, в конце две тысячи второго, когда, сорвавшись после очередного промежутка воздержания от веществ, точно также, как и сейчас очнулся в своей постели и подумал, что это был точно последний раз. Хах.. Кто бы знал, что следующий такой его срыв будет всего через каких-то двадцать лет... Вот только в тот раз рядом с ним не присутствовали ни уснувшая на небольшом диванчике Камалия, ни ровно также спящие около стены Данила с Денисом, и уж точно не разбуженный, вероятно, его неловкими попытками пошевелиться, Михаил. — С-Саша?... Ты как?.. – зевнул, и чуть потерев глаза, спросил Московский, тут же кладя свою горячую руку прямо на лоб Романову, желая уже в которой раз удостовериться в том, что температура Александра все же спала и более не тревожила его. — Бывало и лучше, н-но... Что случилось? Почему вы все здесь...? – договорить Саша уже не успел – как по команде его остальные проснувшиеся "гости" тут же устремили на него свои обеспокоенные взгляды и лишь только после короткого кивка от Москвы, Камалия, все же решила самостоятельно рассказать все Петербургу: — Ты несколько дней не выходил на связь ни со мной, ни с Мишей, ни с кем-либо ещё и мы разволновались, а потом ещё и наркотики, найденные с переправкой в Нижний через тебя... Вот мы и решили удостовериться, что у тебя точно все в порядке... — Ну... Мише я не отвечал потому что мы поссорились, а почему...? — ...Ты в кровати и все тело ломит? Поздравляю! Вероятность того, что ты что-то принял во время своей кратковременной депрессии равна более чем ста процентам! И вот где твои мозги-то были, а, Романов? – рассержено спрашивала Зилант, пока Александр, кое-как и не без помощи Михаила пытался сесть на кровати, попутно стараясь не сгореть от стыда за собственный столь глупый поступок, обернувшийся такими проблемами и беспокойство для стольких его близких. — Как же я так... – в конце концов, не выдержав собственного чувства вины, Петербург, закрыл лицо руками и склонил голову к коленям, надеясь хоть так понять, что же теперь ему делать со всей сложившейся ситуацией. — Не вини себя, Саш... В конце концов за последние года я столько раз, сам того не замечая причинял тебе боль, а ты просто копил все это и...рано или поздно все равно бы что-то подобное совершил.. Ты просто устал, вот и не сдержался... Конечно, это не оправдывает твоего поступка, но... я ведь тоже сыграл в нем немаловажную роль... – присев на край кровати и приобняв Романова за плечи, тихо проговорил Московский, на что первый ничего не смог ответить.       Ровно, как не могли сказать ничего в поддержку или же обвинение и остальные присутствующие, а потому, последнее, что оставалось Саше сказать, это лишь: — Простите меня за это... и за то, что заставил вас не только волноваться за меня, но и выводить из такого состояния... ...а после вновь погрузить квартиру в абсолютную тишину безмолвия, изредка прерывающуюся лишь хлопанием входной двери, оповещающей владельца квартиры, о постепенно покидающих его "гостей", которые более уже ничем не могли ему помочь...