Hoc erit inter nos manere.

Если же око твоё будет худо, то все тело твоё будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?

I

      Температуры не существует, но это знание не мешает чувствовать холод и тепло одновременно. Каждая часть пространства озарена светом, состоит из света, как из первородной ткани, что не обжигает глаза, а лишь укрывает собой, оберегая от еще несуществующей опасности. И тихий звон сливающихся воедино неземных голосов, отдающийся внутри головы, снаружи, если голова вообще может быть, если существует хотя бы одна конечность, потому как тела, в привычном его понимании, попросту нет, словно и не было никогда, словно оно никогда не было чем-то необходимым. И в этом единение, гармония, сама суть бытия, спокойствие в подлинном его виде — умиротворение, начало и конец всего сущего.       Разглядеть детали не удается — их нет, их еще не придумали, не оформили, не создали материального объяснения. Но разве так важно смотреть? Всё, что есть вокруг, всё, чего еще нет, всё, что дарит вечное благоговение и счастье, бесконечное, совершенное и такое желанное, вовсе необязательно лицезреть, важно лишь чувствовать. Осязать собой, внутри себя, частью себя, всем, что имеет значение. Находить по настоящему родным. Чувствовать, что такое невозможно объяснить, понять, как бы ни хотелось, как бы оно ни было прекрасно.       Это не просто воспоминание, и эта реальность — не просто отголоски потерянного Рая. В бесконечных потоках света есть сокрытая истина, недосягаемая, но обволакивающая так плотно, что хочется начать задыхаться от эйфории, если бы только существовало дыхание.       «Что это…?»       «День сотворения Эдема.»

II

      Ветрено и одиноко — идеальное описание осени. Ночь становится длиннее, деревья теряют все больше листьев, и кажется, совсем скоро мир погрузится в вечный сон, как если бы природа в действительности умирала, а не готовилась к зиме. Отчасти верно и то, и другое. В октябре многие уезжают, делая улицы безлюдными, дома пустующими, освобождая при этом место довольно элегичным мыслям, и иногда это к лучшему. Чем меньше люди знают о мире, в котором живут, мире, который в тысячный раз на волоске от гибели, тем меньше препятствуют его спасению своими недальновидными действиями. С другой стороны, когда они могли повлиять хоть на что-то?       Сэм мимолетом замечает, как порой хочется позволить миру погибнуть. Иррационально и эгоистично, столь несвойственно его взглядам, но не обязательно неправильно и корыстно. Благополучие рода людского так давно стало ношей Винчестеров, что часто существование без бремени героев кажется неизмеримо пустым, даже если таковым не является.       Сэм замечает, как хорошо вписывается в дождливую погоду, обнаруживая себя стоящим возле мотеля и наблюдающим за темно-серыми облаками. Определенные вещи предпочтительно не замечать вовсе, пока они не съедят изнутри, не оставив возможности восстановится, до той поры, когда тоска по призрачному, но так болезненно утраченному доверию к самому себе не доведет до истерии. Но с этим можно справится, это можно понять. Это реально, здесь и сейчас. Саморазвития не бывает без саморазрушения, и Сэм усмехается от понимания, что разрушался он куда чаще, чем развивался. Ради чего? Ради кого?       «Ты знаешь ответ.»

III

Есть звук, который исходит от музыки госпел, но не исходит ни от чего другого.

Это звук мира. Это звук: «Я собираюсь пройти через все это.»

      Невозможно не думать о том, что всё это игра. Невозможно не сомневаться в своем благоразумии каждый чертов раз, когда игра повторяется, а вместо пощады есть только одобрение, побуждение к новому действию.       «Ты заставил нас сдаться, понятия не имея о том, какого это — пасть. Понятия не имея о том, что из себя представляешь, и что представляю я. Мы можем чесать языками столетие, два, десять, но тебе нравится видеть, что боль с тобой вытворяет, точно также, как это нравится видеть мне».       Нет, в оторванных конечностях, что разбирали и собирали бесчисленное множество раз, вывернутых наизнанку органах, бесконечном запахе опаленной плоти, въевшимся в обонятельные рецепторы слишком хорошо, нельзя найти что-то приятное. Нельзя найти плюсы, пускай и можно найти смысл, некую гордость за самого себя, от того, что пришлось вынести. Нельзя признать поражение в войне, которая так и не приобрела характер сражения. Но можно найти пользу, поощрение, награду. Можно, и определенно нужно. Единственное правильное, то самое благородное, спасение, путь к новому началу.       Точнее, это извилистая дорога из мелкого стекла, лезвий и собственных, казалось бы, давно забытых чувств, тяжким бременем лежащих на плечах и заставляющих лишь плотнее ступать на острую землю.       Но именно в этом есть познание. Здесь игра перестает быть игрой, приобретая идею и план по самосовершенствованию. Даруя крупицы человеческой мудрости, которую так тяжело сохранить в Аду.       И этот путь превосходный, определенно лучший из всех когда-то возможных, потому что это путь к свободе через заточение, путь к очищению самыми грязными, ужасающими методами, создание через разрушение, искупление через обвинение и боль, так много боли, что она вынуждает забыть обо всём. Через крики, затмеваемые шумом в ушах, через миллион предсмертных агоний и калечащих эмоций, давно ставших одним большим противоречием, через всевозможные виды насилия, каждый из которых будет иметь свой подтекст. А потом наступит тишина. Оглушительная и не менее превосходная.       Так звучит освобождение от себя.

IV

      — Я хотел заставить тебя увидеть, хотел донести то, к чему ты не был готов, но должен был, в конечном итоге. Разве у меня был выбор промолчать? А теперь, ты ищешь священный смысл в своих мучениях? Ненавидишь свою суть, проклиная при этом мою? Вот, что на самом деле подло: ты думал, что я хотел поступать с тобой так, и потому позволил. Но ты не позволил сделать иначе, так что, будь добр, не сожалей. Это забавляет.

V

Кровь оскверняет землю, и земля не иначе очищается от пролитой на ней крови, как кровью пролившего ее.

      Осознавать, что ничего из этого не существует в том виде, в каком предстает пред человеческими глазами так же тяжело, как и чувствовать нереально-реальное пламя, кожу, разрывающуюся под неестественно острым ножом, раскаленный воздух, которого априори не может существовать. С упоением думать о забытие после смерти, как о единственном отдыхе в промежутках между отрубленными пальцами и методично разматывающейся тонкой кишкой, желать сойти с ума от количества черепно-мозговых травм, слившихся в один надрывный и долгий крик. Или, на грани истерики и помешательства, повторять одно только «хватит», как заклинание против выкалывания глазных яблок, вырывания зубов раскаленными кусачками. Тяжело, но тоже необходимо.       Это может быть пытка, может быть успокоение, пытка с целью успокоения, может быть до мелочей продуманный план, или спонтанные действия, обескураживающие своей непредсказуемостью, мягкостью, но в конечном итоге суть в том, что всё это может быть.       Странно думать, что цвета, интерпретируемые глазом и мозгом, могут отличаться у разных людей, а то и вовсе — выдуманы человеческими нейронами. Или что время, иллюзорное, при этом такое значимое, может являться лишь плодом фантазии непонятых гениев. Но сублимация не означает бесполезность, и любые понятия когда-то трактовались неверно. Главное — Сэм знает, что ему нужно, знает, что все еще человек. А еще об этом знает Люцифер, и охотно подтверждает свое знание в той или иной форме.       Он знает, что позволить или сказать, знает, когда и зачем. Но он не знает, к чему приведут эти маленькие допущения, какими они окажутся для чужого восприятия, и это прекрасно. Сэм падок на бурную реакцию из-за вещей, в которых нуждается сильнее всего, и которые он так яростно отвергает, будь то забота, внимательность, укор или злость. Забавно. Последствия не важны, не здесь и не сейчас, это они тоже понимают.       Сэма не сложно любить, но вместе с тем сложно проявлять терпение. Он не хотел такой участи никому, пусть никогда об этом не скажет, и, несмотря на всю свою человечность, видит больше, чем кажется. В нем заключены все недостающие качества, всё, о чем можно было лишь мечтать, пребывая в заточении без возможности созидать совершенство. Но это не означает, что он способен принять каждое из вероятных проявлений любви, и пусть это сострадание, вожделение, покровительство или мучение.       Человеческое сознание устроено по истине причудливо, однако примитивнее, чем у многих монстров, не говоря уж об ангелах.       Крылатым созданиям не нужна земля и небо, чтобы иметь представление об окружающей среде. Им совершенно плевать на многомерность текущего пространства, систему координат, а на такие относительные вещи, как единицы измерения и подавно. Но человек уязвим, смертен, в конце концов, ему нужны направляющие. Нужна материя, энергия, чувство времени, осязание, ощущение собственной личности, значимости и тела, что является лишь поверхностными пунктами. Основами, без которых разум будет трещать по швам, пока не дойдет до терминальной стадии безумия, обратившись в пепел, или, что куда менее вероятно, перейдет на новый уровень существования, обычно недоступный. Впрочем, некоторые считают эти состояния синонимами.       Поэтому Сэм не обрабатывает информацию такого рода. Она сложна, и едва ли поможет справляться, напротив, лишь больше навредит умирающей внутри надежде остаться прежним собой. Надежде или очередному самообману, уже не так важно.       Он просто касается пола, металлических стен, собственных потертых джинсов, волос, испачканных кед, и ему плевать, что их тоже не существует, как и этого тела в целом. Как и этого помещения.       Он ищет все что угодно новое, ищет глазами, ушами, пальцами, вкусовыми рецепторами, забывая про наличие любых сублимаций. Его, их химерическая реальность строится на ощущениях, следовательно, нет никакого обмана. Не здесь и не сейчас. И Сэм знает, ему позволено больше, чем кому-либо, больше, чем он, вероятно, заслуживает, что вызывает неуместное спокойствие и порядком осточертевший тактильный голод, а не вину.       Он ищет насыщения, которое никогда не наступит, а вместе с тем будет толкать все дальше от грани, где Сэм запрещал себе поддаваться желаемому.       Поэтому он просто касается пола, металлических стен, чужих волос, чужого лица, абсолютно уверенный, что оно существует, проводит кончиками пальцев по чужой руке, и только это имеет смысл. Его собственную руку берут за запястье и насмешливо отодвигают, но даже в полумраке Сэм видит, что это не издевательство, а вопрос.       — Что это по-твоему означает?       — Что ты не любишь прикосновения? — Тихий смешок в ответ.       — А я думаю, ты намекаешь.       Сэм не спрашивает, на что он намекает, не вдается в подробности односложных ответов, а всего лишь хочет получить свою дозу тепла, жаждет, словно волшебное исцеление. Не снисходительность, и не «хоть что-нибудь», кроме отсутствия абсолютно всего, ведь это нужно не только ему. Это не только его терапия.       И терапия работает, пока его постепенно вжимают в стену вполне настоящими руками и поцелуями, вызывая вполне настоящие рваные вдохи, пока обещают дать столько, сколько возможно, если только захотеть и озвучить. Если только взамен Сэм отдаст себя целиком.       В управлении плотью есть свои сложности, но и прелести тоже присутствуют. Благодаря телесным ограничениям можно направлять внутреннюю силу не в разрушение, а в объятия, поглаживания, медленный захват со спины (по большей части, неожиданности и интимности ради, но Люцифер будто стремится сделать это традицией), изучение ранее неизвестных возможностей, чужой реакции на них. Звучит тривиально, но в месте без правил хороши любые идеи, и Сэм знает об этом тоже.       Еще есть боль, которая хорошо отрезвляет, возвращает к изначальной позиции, он знает, что важно быть сильным, концентрироваться на любом знакомом (или новом) ощущении; на заблокированных нервных окончаниях, сдающих позиции из-за болевого шока, который больше нет сил испытывать, на черных точках перед глазами, предвещающих безумно долгое, ужаснейшее удушье. На отмирающей от обморожения коже, больше походящей на гнилое лилово-черное дерево, на разорванных гландах или рассечённом языке. На сломанном позвоночнике, не дающем управлять доброй половиной тела, или сломанной шее, вынуждающей буквально слушать свои предсмертные хрипы добрые несколько минут. И тогда, быть может, он не провалится в собственное безумие. Боль отрезвляет.       Только надолго ли?

VI

      — Сгинь, мне безразлично, как и куда. Я устал тебя видеть, устал от всего.       — И поэтому предлагаешь оставить тебя на съедение собственному рассудку. Глупее было разве что твоё: «воскреси наших родных». Вроде и понятно, что махинация, но всегда любопытна причина ее появления.       — Это не решение, и никогда им не было. Мне нужно было свихнуться здесь, без тебя, а не бороться с твоей помощью.       — Нельзя не согласиться, вот только это все еще выбор, и он был твоим. Разве я могу быть против тебя? Разве ты сможешь быть против меня?       — Я хочу быть против. Поэтому свали.       Он не уйдет, ему некуда идти из его же камеры. Он будет только использовать все свои привилегии и ждать результата своей милости, ведь можно поощрять нетерпение сколько угодно, но в действительности он приспособился ждать. Тысячелетиями. Один. Он приспособился утешать себя так же, как и создавать смысл своей маленькой реальности, а потому всегда будет самодостаточным, не скажет ни слова о более глубоких мотивах. Стоит разрушить одну стену, и он воздвигнет на ее месте новую, стоит перейти грань его выдержки, и он заставит сожалеть вечность. Вместе с тем, он будет заботиться, до тех пор, пока Сэм не совершит очередную фатальную ошибку, и надо сказать, ему нравится их совершать, разрушая все больше стен, в желании добраться однажды до сокрытого за ними существа, его слабостей и тайн. Но что делать, когда добраться все же удастся?       — Ты хочешь быть глупее, чем есть, раз считаешь, что твое мнение никогда не изменится. Но я с радостью понаблюдаю за твоими потугами сохранить верность старым принципам.

VII

      «Ты же знаешь, что ни одна твоя мысль, ни один довод не являются приватными? Я осведомлён о том, что ты тоскуешь по ласке, у тебя на лице написано. Но думать, что здесь ее нельзя получить, Сэм, это настоящее оскорбление. Ты никогда ни о чём меня не просил, даже в голове, и тебе стоит как следует себя поругать.»       «Даже если ты прав, мне совершенно не нужно твоё… милосердие. Твои подачки, твое понимание, называй, как угодно. Я молчу вовсе не из гордости, Люцифер, мне просто не хватает семьи. Но я не увижу их, не так ли? Нет смысла в ложных надеждах, тебе ли не знать.»       «Слишком безысходно звучишь для парня, сносящего пытки, как рутину. Наверное, мне следовало сказать это раньше, но ты — моя единственная семья, пусть и не самая рассудительная.»       «Жаль, что это не взаимно.»       «О, не волнуйся. Я привык, что те, кто тебе дорог, непременно от тебя отвернутся.»

VIII

Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы.

А говорил в сердце своем: «взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу

престол мой и сяду на горе́ в сонме богов, на краю севера;

взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему».

Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней.

      Сэм давно не помнит, сколько времени прошло. Привык не помнить, не отталкиваться от прошлого, что едва ли имеет смысл в и без того нестабильном настоящем. Но к чему он действительно никогда не привыкнет, так это к чувствам. Чувствам, от которых все еще хочется лезть на стены и сдирать с себя кожу голыми руками. Возможно, мозг преувеличивает масштаб проблемы, ведь это не более, чем побочный эффект того, что он просто не в состоянии постичь. Вот только даже сознательность никогда не спасала.       И каждый случайный и не случайный, короткий и длинный диалог возвращает к этому диссонансу. Это невыносимо, но не в своей ужасности или омерзительности. Это невыносимо в своем комфорте.       Люцифер видел больше, чем просто всё, что когда-либо существовало, и этот факт невозможно связать с происходящим, обозначить как данность, когда он здесь. Когда он сидит на расстоянии вытянутой руки, время от времени покачивая ногой (что тоже останется странностью, появившейся, вероятно, из-за старых привычек сосуда), рассказывая об «отстойных» музыкальных группах деградирующей современности.       С картиной мира Сэма такие вещи нисколько не коррелируют, но вовсе не потому, что ангелам не дано вести себя человечно во всех подходящих смыслах. Отторжение связано с ужасно простой, такой болезненной мыслью, и приближаться к ней по-настоящему опасно. Смертельно. Но это то, что он делает каждый раз.       Пугает не риск быть уничтоженным заново, своей же верой в лучшее, или остаться разбитым в руинах своих же грёз. Пугает, что все ангелы — божьи первенцы, неудержимая армия и бесконечная сила — так или иначе были созданы для любви. Любви, способной озарить существование самого Творца. Любви, что может вознести и разрушить, наполнить смыслом, стать недостающим элементом, оберегом посреди жизненного непостоянства и опасностей, но, в конце концов, способной полностью поглотить.       И вопреки всякой рациональности, Сэм просто помнит. В действительности, он помнит, сколько времени прошло, привык помнить, и это его убивает. Убивает не пережитыми событиями, не болью, и даже не пустотой. Убивает ощущением завершенности. Тем самым чувством, предвещающим только одно: «ты дома, ты важен, ты никуда не уйдешь». И если раньше получалось бояться, жить с тяжестью своего положения и бороться со всем, что тебе предлагают или навязывают, то сейчас Сэм сам инициатор этих положений. Он сам себя убивает.       Медленно, притворно-аккуратно, но убивает, так хорошо и ласково, что становится тошно.       «Почему ты никогда не оставляешь меня? Я знаю, что ты ответишь, но почему… все должно быть так? Это чертово иррациональное чувство заботы, которого просто не может быть, не должно быть, с какой целью ты это делаешь? Ты просто стоишь рядом, но почему каждый раз меня губит не сверхъестественная сила, а простые прикосновения? Это невыносимо, мать твою, почему ты думаешь, что, не приняв это в Аду, я возьму и приму здесь?»       И только Богу известно, как сильно Сэм мечтает сделать это в каждый подобный момент. Отомстить. Наказать так, как еще не наказывали. Возненавидеть так, как никто не ненавидел, даже если это едва вероятно. Извратить саму суть того, через что он, они прошли, если бы только знал способ. За то, до чего это все довело, за то, что было и не было реализовано его руками или руками Люцифера, за то, за что даже нельзя ненавидеть. Причинить вред такого масштаба, что сам бы себе удивился. Но каждый раз уничтожающая цепочка, ведущая к кровопролитию, обращается в пепел; Сэм просто смотрит на него, будто разглядывает сквозь материальную оболочку, добираясь до необъяснимых масштабов существа, и больше не может увидеть в нем собственный ужас. Он видит только свет, и этот свет так удачно, тоскливо похож на него самого, что даже намек на ярость становится в корне неправильным. Это бы стало преступлением против себя. Своей сути, и сути того, кто ее отражает. Но все еще невыносимо любить то, что отвергаешь, любить, как часть, без которой остаешься ни с чем. Было бы легко обвинить во всем привязанность, боль, любой человеческий фактор, искажающий картину этих взаимодействий, или хотя бы божественный замысел. Легко, но тоже неверно.       Люцифер ничего не говорит— ему все более, чем понятно, а даже если нет, он не даст об этом узнать. Долгие секунды он только смотрит, слегка улыбаясь, это как новая, обескураживающая своей теплотой вещь. Игнорируя все ранее озвученное, он садится ближе, приобняв за плечо, и это та сторона, которую всегда затмевает все что угодно другое, ужасно хорошее, ужасно плохое, или то, что нельзя оценить, как ужасно хорошее и ужасно плохое, загоняя в известные рамки. Сторона, которую упускают из виду, не желая признавать даже ее наличие, вдаваться в детали, ведь они слишком болезненны и опасны.       А Сэм любит поступать так же, имеет для этого свои причины. Но не сегодня. Сегодня он придвигается ближе в ответном жесте, как бы невзначай заглядывая в глаза и ища там если не подтверждение, то тень намека на откровенность. Он допускает секундную мысль о том, что всё это сон, когда его плавно берут за подбородок, проводят большим пальцем по нижней губе, аккуратно стирая пути отступления (которые, впрочем, не были предусмотрены), не столько поцелуем, сколько лёгким касанием, и где-то в голове наконец отвечают.       «Потому что ты уже принял.»

IX

Неужели не разумеете, что ничто,

извне входящее в человека, не может осквернить его?

      Люди, имеющие опыт одержимости демоном знают, чему подобны эти ощущения. Резкая, выбивающая из колеи потеря контроля не только над телом, но и жизнью, мыслями, желаниями, ведь отныне все это принадлежит не знающей границ свирепой сущности, берущей начало в Преисподней и продолжающейся внутри своей жертвы. Демонам часто безразлично, чего хочет их сосуд и согласен ли он с происходящим, это лишь оболочка, средство для достижения цели, развлечение.       Такие методы кажутся похожими на ангельские, однако стоит провести параллель, и сравнить, сопоставить уже невозможно. Слишком непохоже, слишком колоссально, слишком иначе. Демоны состоят из пороков, в то время как ангелы, даже падшие, остаются совершенными навсегда.       Когда Сэм произносит свое роковое, невыносимо безнадежное «да», он мыслит только о том, насколько все это нелепо. Он чувствует пустоту, в последний раз слыша загнанное диново: «Сэмми, не надо» и думает, что это не по-настоящему. Это иллюзия, а на деле все уже давно случилось. Ощущение неминуемой казни охватывает мгновенно, и от этого, каким-то непостижимым образом, он успевает проститься с телом за наносекунду до того, как полуразрушенную комнату поглотит вспышка, соразмерная, пожалуй, с взрывом электростанции. А затем приходит ожидание.       Мозг параноидально ждёт боли, разрыва сердца, рисует ужасающие картины неописуемых страданий от одного только присутствия инородной энергии в мягких тканях и костях. Контуры окружения становятся текучими, медленно растворяясь где-то в голове, пальцы немеют с невозможной для сохранения хладнокровия скоростью, точно чувствуя отток крови, которого нет. Отдаленно похоже на обморок или сонный паралич, когда твоими лучшими друзьями становятся паника, обездвиживание и потеря связи с собственным «я». Последнее, что видят еще поддающиеся контролю глаза — полный предвкушения чего-то до дрожи важного взгляд напротив. Взгляд этот не внушает ничего обнадеживающего, но сохраняет такую неподдельную честность, вплоть до самого момента наступления темноты. Барьер несогласия разрушен, и эта точка невозврата пугает намного сильнее ожидания боли, которая, в общем-то, не спешит приходить.       Гул и мрак. Изнанка человеческого существа.       «Я говорил, что не наврежу тебе?» — ледяной волной ударяется о стенки сознания звонкая мысль, и Сэм, едва придя в норму внутри себя, в сопровождении нового приступа тревоги понимает, что это вовсе не мысль или собственные страхи. Это новая форма общения, и прямо сейчас он слушатель.       «Ты должен принять тот факт, что я не хочу войны. Ты моя часть, мой смысл, и я хочу, чтобы ты увидел.»       Останься тело не за пределами метафизической тьмы воображения, оно наверняка бы уже билось в конвульсиях от подступающей панической атаки и спровоцированного когнитивного диссонанса. Но органы чувств больше не слышат команды мозга, а голос принадлежит созданию, не имеющему на него никакого права. Поэтому, лишь знание того, что Сэм такая же энергия внутри собственной тюрьмы, помогает начать кричать. Хуже не станет. Лучше стать и не могло.       «Нет… Я должен только остановить тебя, я должен заставить тебя сожалеть, должен победить, спасти всех, и тогда…»       Сквозь иллюзорную черноту просачиваются по началу робкие нити света, осторожно занимающие собой все пространство, если слово «пространство» здесь применимо. Осторожность… Вот, чего Сэм столь долго не мог признать. Обмен управлением был осторожным, диалоги и знаки, всё, что неизбежно привело к этому моменту, краю завораживающей бездны — во всем была осторожность. Попытка быть бережным, как бы дико она не выглядела, попытка повлиять хоть на что-то, что не зависело даже от архангельских сил. Надежда донести свое откровение до единственного достойного человека.       «Ты не сможешь переубедить меня» —протест в виде желания оградиться от любого духовного взаимодействия, любого потока света.       «Мне это совсем не нужно» — последние узнаваемые слова, скорее спокойное замечание, доносящееся до заблудшей души, перед тем как окружить ее сияющим теплом. До этого момента Сэм не осознавал, насколько здесь было пусто и холодно.       Библейские картины похожи на доисторический сюрреализм, но даже самое детальное изображение ангелов не способно передать ни частицы их истинной сути. Потому что это не свет в привычном его понимании, но нечто бесконечно большее, чем сосредоточение древнейшей энергии. На Земле это подобие тени крыльев, с перьями и структурой, в действительности же — непрерывно рассеивающийся и собирающийся воедино додекаэдр, осязаемо плотный, и в то же время легкий, как дым, тесно сжимающийся купол с выпаленными в материи багровыми дырами, которых никогда не должно было там быть. С чем-то возвышенным, отдаленно похожим на нимб или венец. Он стремится проникнуть внутрь чужого сияния, пройдя насквозь, сохранив в себе, и нестабильность его обескураживает на ровне с постоянством яркости. Квазар внутри плоти и крови.       Сэм перестает воспринимать грань между своим и его существом, теряясь во всех направлениях, уравновешивающих ограничениях, чувствуя в тысячу раз больше, чем вообще выносимо. Это выворачивает, искажает мышление, оставляя ожоги скорее не нарочно, а лишь фактом своего существования, толкает к привыканию и обожанию.       «Больше» — всё, чего требует загорающаяся душа, моментом ранее кровоточащая от нахлынувшего безумия и дезориентации. «Ближе» — потому что даже если ближе некуда, отныне и впредь вечно будет недостаточно этих соприкосновений, похожих на удары током в 1000 вольт. Сквозь обнимающие полотна будто бы мириад неугасающих звёзд, прорывается красноватое свечение, что на самом деле является подобием неизвестного количества глаз, желающих запечатлеть каждый нанометр свечения невесомой, такой уязвимой в момент слияния человеческой сути. Они служат напоминанием о так и не начавшихся страданиях, предупреждением о почти стершимся чувстве так и не пришедшей угрозы.       Нет, это невозможно пережить в здравом уме. Это термоядерная реакция замедленного взрыва, извращенная форма бестелесного экстаза, апофеоз, трансцендентное воплощение высшей стадии близости. Это не битва, и никогда бы ей не стало.       «Все что угодно, только пусть оно будет вечным, все что угодно, только останься, останься, сотри меня» — слова не разума и не сердца, но чего-то необъятного внутри переполненного благодатью тела.       Слишком правильно и хорошо, чтобы быть допустимым, слишком ценно, чтобы разрушить крепнущие связи между молекулами поистине разных индивидов, делящих одно тело, реальность и чувства. Становящихся превосходящим новым. Слишком соблазнительно, чтобы захотеть покинуть, ведь снаружи, на Земле, на заре апокалипсиса, всё еще страшно, больно и одиноко. И Сэм взывает к последней доле своей человечности, дабы отречься, ценой самообладания, разума и каждого атома, если только понадобится. С целью разорвать каждую связь, каждое соединение, словно царапая самого себя, распиливая сухожилия и нервы, мышцы и хрящи. Проснувшаяся логика вопит: «очнись, очнись, отпусти и сражайся», пока утопающая в унынии и усталости душа умоляет остаться навсегда, обрубив обратную дорогу. Два невозможных варианта.       Вместе с тем, в сознание прорывается эхо внешней среды, связь с которой была потеряна неизвестно сколько мгновений назад, слышен неразборчивый крик то ли Дина, то ли кого-то еще. И лишь один, успевший стать родным голос, убивает своим зовом, возвращая назад, разрывая на части, чтобы затем соединить их с собой:       «Позволь мне это закончить, и я никогда тебя не оставлю, позволь поверить, и я дам тебе все. Позволь чуть больше, чем можешь…»

***

      Но Сэм не позволил, не выбрал и не смог. Он только боролся, затмевая путь к перемирию, взаимопониманию, уничтожая при этом себя и того, кто хотел иного решения, либо был слишком убежден в том, чего хотел.       «ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ» — кричит Люцифер на затворках подсознания, испепеляя тем самым оставшиеся нервные клетки. Выжигая внутренности одним только присутствием своей ярости и невозможностью контролировать всё, что поддается контролю, превращая в клочья последовательные рассуждения, целостность восприятия, лишь бы вернуть себе управление любым способом.       Это слепой гнев и ничего кроме гнева, страх предательства и ничего кроме страха. Это его проклятие и настоящее лицо. Очередная гаснущая попытка поменять ход истории, без стремления сделать лучше, но с отчаянным желанием помочь себе. Он хотел уступить, поддаться, переписать конец главы, и пока Михаил не станет ничего слушать, все еще есть запасной план. Был запасной план.       В сантиметрах от ног Сэма, их ног, пропасть, и они знают, что за ней находится. Человеческая суть убеждена в своей правоте и безвыходности положения, заранее похоронив все, что только успела вспомнить, пока ангельская мечется на грани праведной злобы, расчленяет хрупкие слои изувеченного общего мозга, периодически срываясь на енохианские проклятия.       «Остановись, остановись, мы не хотим этого, мы не допустим, остановись ради Дина…»       Невесомость и потеря опоры в виде земли кажется неизведанной, чужеродной, но находит отголоски в самой глубине ощущений окунающегося в небытие тела. Второе падение и изгнание. Это никогда не могло быть планом.       «Мне жаль» — обрывается истеричная мысль прежде, чем Сэм её осознает. Прежде, чем наступит гробовое молчание.

X

      — Я знаю, что ты здесь.       Не нужно даже поворачиваться, чтобы это знать. Не нужно прислушиваться к едва уловимому шороху, шагам, какими бы невесомыми они ни были. Сэм чувствует кожей, как опасность, так и приближение чего (кого) угодно другого, в этом его главное преимущество.       Но силуэт сзади даже не стремится сохранить анонимность, как, впрочем, и угрозы с собой не несет.       — Ох, как жаль, теперь я не смогу подкрасться и задушить тебя, — вполголоса позлорадствовал Люцифер, в противовес своим словам выглядя вполне довольным.       — Чего тебе? — Закрыв какую-то потрепанную книгу, Сэм уставился на своего незваного гостя, который только стоял и загадочно ухмылялся, ловя на себе тусклый свет настольной лампы. У него есть идея.       Сейчас, наверное, глубокая ночь. Наверное, никого из них это не заботит.       — Мне? Всего лишь поговорить хочу. — Обозначил тот, садясь рядом на край кровати. Сэм секунду-другую смотрел с непониманием, но чужая рука, плавно прошедшая по его шее, убирая темную прядь волос за ухо, заставила понять всё и сразу.       Подобные «разговоры» обычно приводили к вселенских размеров смущению, а также следам засосов, укусов, боли в пояснице, сломанной ножке кровати. Тем не менее, легче было поддерживать такой «диалог», чем опасаться очередных недосказанностей.       Нельзя даже сказать, что Сэм никогда не был зачинщиком таких бесед, но об этом он предпочитает не думать совсем.       — Я не… — И он не пытается вспомнить то, что хотел сказать, потому как Люцифер невесомо прикрывает его рот ладонью, показывая: их язык снова переключается с человеческой речи на движения и осязание.       И, когда рука наконец пропадает, легкие, но откровенно целенаправленные касания везде и сразу это подтверждают.       В первый раз для Сэма открытием стало то, как создание, имевшее тело лишь в определенных случаях, отлично может передавать свои переживания через физический контакт, будто бы вкладывая в каждое действие по предложению. А со временем, это даже превратилось в своего рода шифр: Если тебя резко толкают в матрас сверхъестественной, но не грубой силой — Люцифер устал ждать ответ на вопрос, важность которого известна только ему. Если гладят, гасят свет и просят слушаться — стоит быть готовым к очень длинной ночи, и очень красному от стыда лицу. Если же незаметно появляются сзади, избегая любых объяснений — стоит учесть, что после несдержанных стонов, резкого темпа и царапин на груди придется вести долгий, иногда — целиком и полностью болезненный разговор.       И, несмотря на то, что Люцифер никогда не покажет какого бы то ни было беспокойства, это не означает, что его не может быть вообще. И это пугает больше всего.       Потому что Сэм может узнать вечно преследующее его чувство угрозы в любом состоянии, любой форме и ситуации, но гадать, что находится в голове у крылатой атомной бомбы без таймера, просто невыносимо. Что хуже, Сэм боится даже не её взрыва. Сэм боится не суметь понять, что вызвало этот взрыв.       Но быть может, он поймет, если отреагирует на то давление, которое оказывает на него чужое тело сверху, поймет, если притянет за шею чуть ближе, углубив поцелуй и слушая их общее, сбивающееся дыхание.

XI

Бывает лед сильней огня,

зима — порой длиннее лета,

бывает ночь длиннее дня

и тьма вдвойне сильнее света;

бывает сад громаден, густ,

а вот плодов совсем не снимешь…

Так берегись холодных чувств,

не то, смотри, застынешь.

И люди все, и все дома,

где есть тепло покуда,

произнесут: пришла зима.

Но не поймут откуда.

      Зима наступает неожиданно скоро, заставляя погрузиться в меланхолию скоротечности жизни и принимать каждый день, как блеклую копию предыдущего, не несущую с собой ничего. Вместе с этим приходит нечто, похожее на единение с собой. Такое недооцененное и редкое чувство.       Иногда люди говорят, что зима похожа на конец света. Но что есть конец? Завершение жизненного цикла? Новое начало? Концепция ли это ограниченности видения, или глупый способ объяснить предел существования всего разумного и неразумного, нельзя сказать, что в этом нет смысла. Многие просто не видят дальше собственного носа, чтобы понять, как важно жить в настоящем и делать момент этого настоящего ценным для самого себя. Поэтому в человеческой культуре так много представлений о загробной жизни: обманывающиеся и бегущие от ответственности, они находят утешение в теоретическом будущем. Никто не сказал им о том, что будущего может не быть, как и о том, что оно непостоянно.       Для ангелов и демонов смерть подобна забвению, но не от того, что их присутствие не имело никакого значения. Как только нечеловеческое существо постигает такая участь, процесс исчезновения из истории становится необратимым. Отныне, им нет места в Раю или Аду (ведь в Чистилище также попадают не все), а пристанищем становятся хоромы Пустоты, обещание совершенного покоя, взамен на единственную ценность — жизнь, а жизнь, особенно вечная, имеет свойство надоедать и терять свою ценность.       «Так себе мироустройство» — подводит итог своему короткому размышлению Люцифер, глядя на небольшую мигающую вывеску, покрытую сосульками.       По странно-нелепой случайности, он не застал холодное время года в период своих последних визитов на Землю. Поэтому, а еще наверняка из-за вполне ощутимой минусовой температуры, кажется, что снег представляет собой нечто режущее наощупь, но мягкое и хрупкое на вид. Странно… Cтоль многое из того, что было здесь создано, не сохранилось до сегодняшнего дня по очевидным причинам, но снег был и остается одним из самых удивительных природных явлений. Будь люди чуть проникновеннее, наверняка бы тоже заметили эту притягательность, вместо того чтобы жаловаться на количество осадков.       Размеренная земная жизнь, невероятным образом способная быть непредсказуемой и такой абсурдной.       Сэм приносит кофе, неестественно горячий на морозном воздухе, и ставит на покрывшийся инеем столик у выхода из кафе. Ему незачем размышлять о смерти, потому что прямо сейчас нет ни одной причины, некого спасать. Он не видит всех хитросплетений материального и мысленного, потому что ему незачем это видеть, и порой такие различия кажутся неким преимуществом, упрощением его и без того неспокойного бытия.       — Можно было взять один, — без энтузиазма показывает Люцифер пальцем на одноразовый стаканчик, почему-то вызывая тем самым легкий смешок.       — Я помню: «не пью не потому, что не могу, а потому, что это глупо», но ради приличия сделал бы исключение, — Сэм ухмыляется, шмыгая носом от мороза, и это, внезапно, самая правильная вещь во всем мире, если правильное и неправильное еще актуально.       — Приличие переоценено, — ответная усмешка, но кофе Люцифер все же забирает.       Снег заносит дорогу, мешает машинам выехать на обочину без риска застрять в сугробе, валится на голову всем, кто показался на улице. Красноватые пальцы захватывают чужие ледяные в свои объятия, слегка сжимая, потому что «не ври, что не чувствуешь холод».       Хороший момент ценного настоящего.

XII

      Кошмар не заканчивается там, где нет борьбы и насилия. Где нет миллионов ошибок и миллионов смертей, нет предательства, нет боли и признания в чем-то настолько личном, что трудно озвучить даже себе. Кошмар не заканчивается никогда.       Это даже не промежуточное состояние, скорее, еще одна тревожная часть рутины, к которой никогда не привыкнешь. Может, еще одна часть самоповреждения. Может, это не имеет значения, потому что прекратить навряд ли когда-то удастся.       Возвращение в реальность — лишь подкрепление ужаса, конец которого наступит, разве что, после окончательной смерти. Адреналин, трясущиеся руки и холодный пот — не вестники хорошего сна, но, по крайней мере, признаки вполне логичной реакции на то, что лучше забыть до следующего раза.       — Нет, нет, нет, уйди, уйди, не надо, не… — сопротивление быстро гасится сжимающими за плечи руками, с которыми Сэм сражался пару секунд назад, сквозь сон отталкивая одеялом больше рефлекторно, чем умышленно, в попытке оградить себя от чего бы то ни было.       Он не хочет знать, который час, или открывать глаза, чтобы позволить себе полностью проснуться. Он жмурится и хочет провалиться обратно как можно скорее, туда, где с минуту назад было нестерпимо страшно и плохо, потому что прекрасно знает, что на него смотрят и продолжают держать. Знает, что только во сне не будет этого преследующего чувства защищенности, от которого хочется либо сдаться своей маленькой слабости, просто позволив оберегать, либо перестать спать навсегда.       Дыхание почти ровное, и очень скоро дремота взяла бы верх, если бы не поглаживание по голове, от которого он распахивает глаза, наплевав на все свои «не надо».       Будильник напротив показывает 3:40 am, за окном легкий туман и сине-черное небо, но Сэм смотрит только на демонстративно спокойное лицо в сантиметрах от него.       «Всё-таки свалить?»       Чужие мысли в собственной голове шепчут, убаюкивают куда лучше обычного диалога, и Сэм понятия не имеет, когда это начало так влиять. Все, что сказано вслух, обычно куда жестче и отстраненнее. Но ответ не нужен. Разрешение тоже. Сэм устал делать вид, что они все еще необходимы. Устал бегать, когда за ним никто не гонится вот уже несколько лет. Устал от двусмысленностей и намеков.       С судорожным вдохом, желая то ли заплакать, то ли набрать больше воздуха, он двигается ближе, утыкаясь куда-то Люциферу в шею, и обнимает, смыкая руки за спиной так уверенно, будто делал это всю жизнь. От того, как крепко его обнимают в ответ, хочется раствориться в предрассветной темноте, но Сэм слишком в норме, чтобы желать этого.       Задолго до телепатического общения молчание ужасно давило, доводило до исступления. Охотничья жизнь учит искать подвох во всем, ожидать пусть не нападения, но отнюдь не дружелюбия, отчего каждое, даже безобидное взаимодействие пробуждало лишь стремление к самообороне.       Откровенно говоря, дело было не столько в привычке анализировать оппонента, сколько в подсознательном отторжении нормального разговора, который просто не мог сложиться из-за кризиса от новой информации, внутренних конфликтов и, наверняка от того, насколько непосредственно Люцифер себя вел, однозначно не вписываясь в свою апокалиптичную роль. Лишь намного позже Сэм обнаружит диалоги в голове абсолютно естественными, и, несомненно, куда более приватными. Еще позже он отметит, насколько сильно такая дискуссия не похожа на молитву; ты уверен, что тебя слушают так же, как слушаешь ты. Уверен, что тебе ответят.       — Что там? — спустя пару минут разрезает реальную тишину, на первый взгляд, неопределенный вопрос, но Сэм прекрасно понимает, где «там».       — Ничего…       — Да ну, — не уточнение, а скорее очередной беззлобный упрек за сокрытие информации, в действительности означающий: «хотя бы сейчас не ври».       — Я серьезно, ничего. Просто… пустота, — Сэм чуть сползает с подушки вниз, с головой оказываясь под одеялом и не разрывая объятий, — почему-то она хуже любого сна. Хочется только кричать и проснуться, хотя ничего не происходит. Но самое страшное, когда не можешь ни того, ни другого, будто что-то удерживает. И… так тихо. — Люцифер продолжает гладить его по голове, пропуская пряди волос сквозь пальцы, стараясь притянуть вплотную к себе, и явно находит в этом описании чуть больше смысла.       Мозг — одна из самых странных вещей в мире людей, и если какое-то событие покажется ему слишком деструктивным, он продолжит губить себя тем, что запомнил, даже если это бессмысленно. Что хуже, проблема не в событиях, а в реакции человека на них. Сэм не пугается крови, боли, угроз, мастерски справляется с любыми страхами и сложностями, но оказаться ничем в пустоте, быть брошенным, дезориентированным, слабым и ненужным — конец для него.       Это знакомо слишком хорошо, и это не то, что должно мешать его сну.       — Поэтому я тебя и бужу, а ты пинаться решил, — сказано неожиданно серьезно, и Сэм невольно усмехается от облегчения. Еще пару минут назад хотелось просто испариться из комнаты.       В какой-то момент они привыкли молчать, и это, по неизвестным обстоятельствам, перестало быть пугающим даже в клетке. Это должно было стать очередной провокацией, но, когда Сэм впервые надолго замолчал, сдаваясь, отказываясь отвечать на любые изречения, его не стали за это мучать. Не стали ругать и выбивать слова силой. Хуже было то, что его просто оставили взаперти нарисованных воображением стен, и через время заговорили иначе.       «Не соскучился там?» — было первым, что незатейливо вложил Люцифер в ряд человеческих мыслей.       В отличии от его собственных вспыхивающих, молниеносно разгоняющихся идей и доводов, готовых, визуализированных планов, которые остается лишь воплотить в жизнь, они похожи на плавно текущую очередь из чувств и воспоминаний. Некоторые вырываются из потока, так как больше не значимы, некоторые двигаются и двигаются по кругу, но в моменты ярчайших эмоций становятся похожи на бурю, мешающую рассуждать здраво. Интересно, что, пребывая в сосуде, две противоположные воли соединяются, а из разрушительных вспышек и размеренного мерцания формируется нечто новое и завораживающее.       Сэм вздрогнул тогда, хотя догадывался, что рано или поздно это произойдет. Он думал о том, чтобы продолжать игнорировать, но сидеть обозленным вечность —альтернатива явно не лучшая.       «А ты?»

***

      Равновесие определенно существует в молчании; вы будто настраиваетесь на одну волну, дышите одними легкими, чувствуя покой в равной степени, становясь единым микрокосмом.       Сон медленно утягивает обратно, и тепло чужого тела рядом очень этому способствует. У Сэма есть время до утра, чтобы отдохнуть, он знает, что в этот раз получится, потому как в лоб ему выдыхают еле слышное, но умиротворённое:       — Как долго ты не позволял этому случиться.       И об этом он знает тоже, но, улыбаясь сквозь сон, позволяет случиться сейчас. Отпускает все предубеждения, будто стряхивает надоедливую пыль, платит доверием за доверие и не ждет удара в спину, даже непредумышленного. Давно не боится. Он поступит также, пусть никогда и не понадобится. Он будет защищать, присматривать и быть рядом, важно лишь то, что он будет, и вовсе не то, насколько это вообще может быть необходимо архангелу.       Так должно было случиться, но эта мысль более не несет в себе ничего устрашающего и обреченного.       Они пережили свою обреченность.