Quo vadis

Валерий Сергеевич Пушкарев был человеком честным. Оглядываясь в прошлое, он с уверенностью мог сказать, что эта самая честность спасла ему жизнь. Конечно, будь он не столь принципиальным, мог бы выйти в отставку в звании как минимум полковника, а если постараться, то и генерал-майором мог бы стать. Но лихие девяностые покосили достаточно тех, кто умел договариваться со своей совестью получше Валерия Сергеевича, и многие из них получили либо внушительный срок, либо место на кладбище, а в генералы выбились лишь двое из его знакомых. Свою честность Пушкарев прививал и своей дочери. Катенька росла практически тепличным ребенком, не участвовала в школьных проделках, зачитывалась классикой, обожала математику и совершенно не умела за себя постоять, выбирая принцип кота Леопольда. Как следствие, ее единственным другом оказался такой же умный мальчишка по имени Коля, умевший за пару минут решить сложное уравнение, но при этом абсолютно не способный отстоять свою правоту. Эта парочка вместе защищалась от школьных хулиганов (а кое-кто из них был самым настоящим мелким бандитом), вместе грызла гранит науки сначала в школе, а потом и в университете. И даже когда они оба нашли работу, Катя и Коля остались друзьями. Когда Кате было лет двенадцать, один из сослуживцев Валерия Сергеевича, придя к нему в гости, принес с собой гитару. Девочка буквально влюбилась в инструмент, и родителям ничего не оставалось, как пообещать купить ей гитару, если она закончит четверть на все «пятерки». Упрямством и трудолюбием Катюша пошла вся в отца, поэтому в конце четверти у родителей в руках оказался идеальный табель, а у девочки появилась новенькая блестящая черная гитара. Катя довольно быстро научилась играть. Валерий Сергеевич с ужасом ожидал услышать из-за двери ее комнаты какую-нибудь «группу крови на рукаве», но дочь не подвела, мурлыкая романсы о любви. Нет, кое-что из репертуара Кино или дурацкую западную музыку Катенька тоже играла, но так, чтобы отец не слышал. В студенческие годы гитара оказалась не у дел, отправилась в ссылку в кладовую, чем несказанно порадовала Николая, коему «медведь по ушам лезгинку отплясал», как выражался сослуживец Валерия Сергеевича. С того момента, как любимая дочь устроилась работать в это треклятое Зималетто, она начала меняться. Этот ее непонятный Андрей Палыч, заставлявший бедную девчонку перерабатывать и практически ночевать на работе, заочно не нравился Пушкареву, но поделать с этим он ничего не мог. Приказ есть приказ, дисциплина не предполагала споров со старшими по званию. Вот и сейчас, несмотря на приближавшийся Новый Год (быть может, именно из-за этого самого Нового Года), Катерина снова задерживалась на работе. На часах было уже восемь вечера — время новостей по телевизору. Валерий Сергеевич включил телевизор, сделав звук потише, чтобы не пропустить появление дочери. Но дверной замок щелкнул лишь в без десяти девять. — Катерина, опять ты там чуть не заночевала! Я надеюсь, тебе хоть премию за такое геройство выплатят? Я все понимаю, конец года, отчеты, но не до такой же степени! Ночь на дворе! Отцовскому возмущению не было границ. Когда Катя была студенткой второго курса, она едва не загремела в больницу от переутомления. Сослуживцы тогда помогли найти хорошего доктора, и целых три месяца Катеньке пришлось на завтрак, обед и ужин пить таблетки. Дочь тогда походила на приведение, а из-за этих таблеток еще и почти ничего не ела, вгоняя мать в состояние паники. — …спасибо, мам, я не буду. Правда, пары пирожков мне хватит, я же не Коля! — Валерий Сергеевич пропустил часть фразы. Вот, опять от еды отказывается! *** «Он смотрит на меня так, словно бы душу вынуть хочет. Конечно, я все понимаю, — это из-за отчета. Через несколько дней будет Новый Год, и его он точно встретит с Кирой. Она ведь его невеста. Интересно, как это — говорить о любви одной, а потом бежать к своей невесте?! Сегодня он подарил мне плюшевого зайца. Наверное, это очень мило… Но неужели ему настолько плевать, что он делает все в точности так, как велел ему Малиновский? Даже говорит его словами. Ничего, пусть подергаются. Коля обещал вести себя хорошо и не бегать за Викой, поэтому пусть Андрей подумает. Я не задержусь там надолго, осталось два дня, а потом у меня будет целых десять дней, чтобы прийти себя. Совет я смогу пережить, во вторник весь день будет занят подготовкой, а в среду я буду свободна. Точнее, я буду работать с Юлианой, и больше никакого Андрея Жданова!» Катя сняла очки и растянулась на кровати, закрыв глаза. Работа выматывала ее. Раньше ей нравилось работать в такой большой компании, нравилось решать сложные задачи, работа с числами успокаивала. Ей немного льстило, что молодой президент компании нуждался в ней, видел в ней хорошего специалиста, защищал ее перед своей невестой. Никакой надежды на то, что Андрей Павлович заметит ее, Катя не испытывала. Когда Андрей впервые заговорил о своих чувствах, ей стало не по себе. Таким, как она, полагалось сидеть тихонько в углу, вздыхать, глядя на своего возлюбленного. Катя Пушкарева в юности зачитывалась историями о чистой любви. Там рыцари сражались за сердца прекрасных дам, бросали к их ногам не только цветы, но и судьбы целых стран. А такие вот честные и некрасивые девочки должны были сначала превратиться из гадких утят в красавиц, чтобы уже после этого заполучить своего рыцаря. Но время шло, и Катя свыклась с мыслью, что ее удел — это захватывающий роман с числами и вздохи украдкой. Инструкция, найденная по чистой случайности, расставила все по местам: такую, как она, любить нельзя. Мисс Скобка должна, подобно верной собаке, сидеть на коврике, принимая ласку по команде. Она и так сидела в своей конуре, выглядывая оттуда либо когда звали, либо, чтобы цапнуть того, кто тянул свои ручки к президенту. Когда глаза отдохнули, Катя встала с кровати и вернулась за стол. Она хотела еще немного дописать в дневник, уж больно понравилась ей мысль про собаку. В ящике, где у нее хранилась вся канцелярия, Катя хотела наощупь найти свою любимую ручку. Но вместо нее пальцы нащупали маленький канцелярский ножик. Она достала его, повертела в руках и задумалась. В голове тут же замелькали образы из прошлого. Экономика неравенства вводила ее в ступор. Катя посещала абсолютно все лекции, читала все методические материалы, вела идеальные конспекты, но… Именно этот предмет она могла сдать только на «четверку», а ее внутренний перфекционист требовал «отлично». Наверное, если бы не Денис, с его вечными подколками про Катеньку-неравенство, она бы так не зацикливалась на этом. После сессии, когда она буквально зубами выгрызла из профессорского горла так необходимое «отлично», Катя поняла, что сходит с ума. Она почти неделю не ела, от нервов похудела так, что одежда на ней болталась, как на вешалке в шкафу, а потом и вовсе хлопнулась в обморок на глазах у всех, когда к отцу пришли гости. Добрый усатый доктор скорой помощи, приехавший к ней на вызов, едва не довел отца до инфаркта, когда задал вполне стандартный вопрос о беременности. Пока мать отпаивала отца сердечными каплями, доктор решил измерить ей давление. Катя сняла теплую вязанную кофту, совершенно позабыв о своих порезах. Первый раз она поранила руку совершенно случайно, когда ей было лень искать точилку для карандашей, и она воспользовалась канцелярским ножом. С ее везением, она сперва задела палец, а потом и ладонь. Было больно, но от этого стало легче. Физическая боль на короткий миг отрезвила, отодвинула на задворки памяти треклятую экономику неравенства. Примерно через неделю после этого Катя открывала этим же канцелярским ножом письмо от маминой родственницы. И снова порезалась, на этот раз уже досталось запястью: ножик зацепился на неровный срез и выпал, а Катя попыталась словить его налету. И снова боль отодвинула на второй план все переживания. Тем же вечером она взяла нож с собой в ванную и уже целенаправленно оставила несколько следов. С тех пор боль и порезы стали ее спутниками до самой сессии, и Катя начала носить одежду с длинными рукавами даже дома. Благо, была зима, и в квартире было довольно прохладно. Доктор тогда все сразу понял и лишь спросил, как давно она этим занимается. Наверное, Катерина была не единственной студенткой или школьницей, которая так волновалась из-за экзаменов. Усатый доктор уговорил ее родителей отправить Катеньку в больницу, ведь со здоровьем не шутят, а девочке еще учиться и учиться. Папины сослуживцы помогли устроить ее в хорошую больницу (тогда еще не каждая городская больница могла похвастаться хорошими врачами), а потом к ней пришел доктор. Огромный широкоплечий мужчина поначалу напугал Катю, но потом все-таки разговорил ее. Катя рыдала, рассказывая о Денисе, который ее дразнил, и об экономике неравенства, которую она так ненавидела. После визита Сергея Николаевича к капельницам добавились еще таблетки. Он выписал ей — страшно сказать! — антидепрессанты, и велел приходить к нему на прием даже после выписки. Родителям Катя так и не рассказала, какие именно таблетки ей назначили, папа был уверен, что его любимая доченька пила курс витаминов. Мама, правда, потом узнала. Нашла блистер, спросила у знакомой, которая в аптеке работала. Тогда они договорились не говорить отцу, и эта маленькая тайна до сих пор была между ними. Катя посмотрела на ножик еще раз, вздохнула и помотала головой. А потом не сдержалась и провела лезвием по коже. Выступившие маленькие капельки крови привычно отодвинули душевную боль на второй план. Нет, завтра в обед она точно поедет к Сергею Николаевичу, благо у него теперь частная практика, а ее зарплата позволяла раз в месяц посещать частного доктора. С этими мыслями Пушкарева отложила орудие преступления и натянула рукава побольше. На этот раз у нее в руках оказалась ручка, потом на столе появился дневник. Мысли о собаке в конуре вернулись и оформились в точное предложение, и Катя поспешила его записать. — Катенька, ты, может быть, все-таки поешь? — в дверном проеме стояла мама, с тревогой рассматривая чуть сгорбленную спину дочери. — Нет, мамочка, спасибо! Я уже съела парочку пирожков. Все очень вкусно, правда. С вишней — особенно! — Все о работе своей думаешь? — Да, и о ней тоже. — А как поживает твой рыцарь? — Ну мам! Давай не будем. Все хорошо, правда. Но я не хочу об этом. — Ладно, дочка, как хочешь. Но знай, я всегда готова тебя выслушать. А за отца не переживай, он просто волнуется. Ты и правда слишком поздно возвращаешься. Хорошо еще, что у тебя теперь есть машина. Было бы лучше, чтобы Коля тебя забирал, мне было бы так спокойнее. — Мам, ну это уже слишком. Я оставляю машину на парковке Зималетто, там охрана. А здесь, возле дома, уже никого нет в такое время. В крайнем случае, меня может встретить папа.