Ценности рода человечьего

      Болотная бабка пришлëпала последней. Была она круглая и толстая, похожа на огромную лягушку, и спутанные волосы её волочились следом по земле, а в них тина. Следом прибежали две нагие зелененькие русалочки с венками из кувшинок. Придя на поляну, русалки побежали к деревьям и залезли на ветви, а бабка в лужу села. Потихоньку и остальные подтянулись. Кто на пеньки сел, кто на травке разлëгся. Самые крошечные на паутинках качались, но эту шелупонь никто в расчёт не брал.       День был солнечный, но тут, в чаще, царил приятный сумрак, настолько густо кроны деревьев сплелись. Здесь был густой мягкий мох, а где-то рядом чуть слышно звенел ручей. Маленькая полянка постепенно заполнилась. Из березовика пришли и из осиннника, и даже из дальнего болота кикиморы приползли.       Огромная коряга посреди поляны зашевелилась вдруг, закряхтела, повернулась и обратилась лешим. Вытянулись коряги-руки, нос крюком и зыркнули золотом глаза. Все тут же притихли. Дед строго обвёл всех присутствующих золотыми глазами и спросил:       — Болотные пришли?       — Тута, — квакнули сбоку.       — Из осинника?       — Здеся.       — А шишиги с моховиками?       — Присутствуют.       — Ладно… Внеочередное собрание объявляю открытым. На повестке дня главный вопрос… — Дед сурово сдвинул мохнатые брови. — Какого фига Слюнявый Зюзя спиздил заднюю фару с квадроцикла председателя сельскохозяйственного кооператива и вырезал на сиденье неприличное слово?       Обвиняемый сделал шаг вперёд. Посопел зелёным носом и ковырнул коготком пенёк.       — Не ну… Сам говорит, что людишки мерзкие.       — Я про чужих говорил, баломошка! — рыкнул Дед. — Ты своих-то от чужих совсем не отличаешь?       — Да все они на одну рожу. А этот ещё и курил и бычки в траву кидал. Ментоловые, между прочим.       — Бабские курит, чмо болотное, — презрительно фыркнули те, что из осинника, и болотные взвились:       — Это кто тут чмо?       — Тихо! — рыкнул Дед. — Зачем тебе, Зюзя, фара?       — Красивое…       — Я велел людское не брать! Презренным металлом нашу среду загаживать не сметь! Мы — древние! Представители высшего сообщества! Раса, самой землёй созданная, силами целебными наделённая! В сказаниях увековеченная, в книгах писанная и даже в блядском синематографе показанная! Жили тут испокон веков и лес охраняли, чистили. Красоту природы охраняли и сами красотой не обделенные… Лес — это жизнь…       Дед говорил долго и вдохновенно, пока не заметил, что все глядят куда-то мимо него. Леший обернулся и узрел собственного внука, что сидел чуть поодаль и сосредоточенно надувал ярко-розовый пузырь из жвачки. Огромный пузырь надулся почти с его голову, и Еська от напряжения глаза скосил к самому носу, а цветочки на его голове дрожали, роняя лепестки.       — Еська! Убью сучонка! — взбешённо взревел Дед.       Лешачонок дëрнулся, пузырь лопнул и приклеился к его мордахе. Еська взвизгнул и стал лихорадочно липкую резинку отрывать и обратно в рот запихивать.       — Что это?       — Джуси фрут, — со знанием дела сказал Еськин дружок Хухля. — А может Лав из…       — Хубба Бубба это! — перебили болотные.       — Арбузный Орбит! — заявили русалочки. — Он дуется хорошо!       — А Стиморол — говно!       — А я Стиморол люблю… — вздохнул Слюнявый Зюзя.       — Да ты дурак, и в роду у вас все кривоногие!       — У наших ноги ровные, — запальчиво пискнул Зюзя. — Это у ваших жопы набекрень.       Тут загадлели все. Половина оравших были за Зюзю и считали, что левая Зюзина нога вполне прямая, а другая вопила, что он кривоногий. Самые мелкие тут же вскочили и мутузить друг дружку начали.       — Тишина! — опять заорал Дед так, что сухая кора с деревьев посыпалась. — У нас собрание по другому поводу!       — Да ну его, твой повод! Про Зюзины ноги интереснее!       — И Дудоне пизды вломи! — булькала Болотная бабка. — Опять весь левый берег топи папоротником своим засадил — топиться негде. А разрешения не спросил!       — У меня регистрация по виду на жительство! — голосил в ответ Дудоня и махал берестой.       — Да у ней давно срок вышел!       Дед схватился за голову, застонал и даже ветер поднялся.       — Это что же деется? Я им про культуру талдычу, про чистоту, а эти… И жвачки жрут!       — Будто молодым сам говна не ел, — забубнил Дудоня.       — Я говно всякое не ел! — возмутился Дед.       — Зато бухал как не в себя!       Дед от возмущения дара речи лишился, но тут к нему подковыляла болотница:       — Правильно, Дед! Так их, шушеру эдакую! Ишь, повадились, аж смотреть противно! Жвачки — дело дрянь! Для здоровья вред и к ногам прилипают. Еську твово лупить больше надобно и вот энтих, — она кивнула на Хухлю и Зюзю. — Чтоб не совали в рот чего попало! Потому как жить надобно по устою! А кто химию жрёт — у того волосы выпадают и когти отваливаются. Будете лысыми и страшными.       Все посмотрели на лысого Хухлю. Тот поспешно выплюнул изо рта что-то синее и попытался спрятаться за дерево. А бабка, гордо подбоченясь, выудила бородавчатой лапой маленький блестящий тюбик и намазала растянутый рот чем-то ярко-красным. Все заинтересовано вытянули шеи.       — Помада, — причмокнула бабка. — Есте Лаудер Пур Вайт Линен. Винный цвет. Как, а? — подмигнула она охуевшему Деду единственным глазом.       — На кой тебе помада, жаба ты облезлая! Да ты и так красивая!       — А буду ещё красивее. А ты, дурак старый, не въезжаешь и замуж меня не берёшь. Я за Дудоню пойду, а ты иди лесом.       Дудоня ойкнул. Тут же превратился в гигантский мухомор и ещё веткой папоротника прикрылся.       — Так… — еле выдавил Дед. — Кто ещё людскими штуками пользуется?       — Да твой Еська больше всех и пользуется! Кто вчера Златопузику коку колу предлагал?       — Я не пил! — визжал Златопузик и испуганно трепетал крылышками. — Кока кола — пойло для идиотов! Я только калькулятор взял! Ну и что? Он всё равно не работающий!       — На кой тебе неработающий калькулятор, ирод?       — На кнопочки нажимать…       Нечисть задвигалась, зашумела одобрительно:       — Кнопочки — да! Это здорово! У меня четыре пульта в пещерке.       — А я в сельпо лазил — на кассовом аппарате игрался… — мечтательно вздохнул кто-то мохнатенький.       — А продавщица?       — Ну, позаикалась маненько…       — Ясно, — зловеще сказал Дед и оглянулся на внука, но Еськи уже и след простыл и Хухля приготовился ноги делать. — Ладно… С этим я разберусь. А ну… У кого ещё чего человечье имеется?       — Да мы… Да ни в жисть! Ну по чуть-чуть разве! По чуть-чуть-то можно?       Но Дед хмурился ещё сильнее, обещал всё кары — от потопа до наводнения, и аж охрип, а зелёные листочки, что пробивались на его голове и спине, сворачивались в трубочки. Лесные переглянулись и стали кидать в траву свои сокровища: стëклышки, шариковые ручки, батарейки и пуговицы. Дудоня сорок блистеров от мезима отдал и трëхметровую верёвку с прищепками. И лишь кикимора Деду шиш показала и помаду спрятала. Последним подошёл Зюзя и стал ябедничать:        — А жвачку Еське Хухля даёт — он его краш, — сообщил Зюзя в надежде на похвальбу. — Они вдвоём на чиле — флексятся и рофлят, а меня из френдзоны вычеркнули за то, что я Еське…       — Пошёл на хуй! — заорал Дед и дал ему пенделя.       Зюзя с визгом унëсся, теряя слюни, а следом ушёл и сам Дед. Когда на поляне никого не осталось, из-за дерева выглянул Хухля. Достал ещё одну жвачку — оранжевую, и развернул:       — Облысение, как же… Про понос ещё придумала бы. Я и лысый — всё равно самый красивый, — и сунул жвачку в рот. — М-м-м, дынька… А Зюзе завтра морду набью, жёлудю слюнявому.

***

      Дед тем временем дошёл до своего дупла, залез внутрь и задумался. Куда мир катится… Губы мажут, жвачку жуют, плейлисты слушают. То ли дело в стародавние времена… Человечки в лес пойти лишний раз боялись. Кланялись, разрешения спрашивали. И дары оставляли — молока али пирогов. Дюже Дед пироги с капустой любил. И с красной смородиной — тоже ничего.       А ещё Дед любил девок пугать. Как начнёт хохотать или разными голосами со всех сторон одновременно говорить. Девки с визгом врассыпную, только косы разлетаются и подолы сарафанов взлетают. А под подолами и нет ничего…       Дед мечтательно прикрыл глаза тяжёлыми веками. Посидел и полез в угол, где куча прелых прошлогодних листьев была. Дед под ними пошуровал и вытащил розовые трусы-парашуты шестьдесят четвёртого размера. Погладил корявыми пальцами мягкую ткань и вздохнул, думая о Болотной бабке:       — Жениться, что ли?