sickly silence

Пустыня. Камни вокруг блестят в сиянии чёрного солнца. Небо краснеет закатом или кровью? Тени слишком длинные, чтобы быть правдой. Воздух густой и на вкус как каменная крошка. Осознание, что по-другому нельзя было как раз такое же по вкусу. Он стоит к нему спиной, неестественно согнувшись; плечей практически не видно. Никто не хочет драться. Никто не может не драться. Он не похож на себя, что-то не так. Они оба молчат, но Райдену плохо от тишины. Сэм не двигается от слова совсем, но его сиплое дыхание слышно слишком сильно. Ноги сами делают шаг; всё так же ничего. Райден пытается ускориться, сорваться на бег, ведь если он не успеет, если не добежит, то всё опять повторится, но ноги скользят, застревают в песке, путаются, блять, почему именно сейчас, почему нельзя просто нет нЕТ НЕТ Сэм чуть поворачивается к нему. Он выглядит спокойно, даже слишком. Хочется извиниться, обнять его по-братски, бровки домиком поставить, может он даже на приглашение как-нибудь выпить вместе пиво согласится. — Так извиняйся, красавчик. — сиплый голос эхом раздаётся в разогретом металле костей. Живые люди так не говорят, это точно. Хотя, всё верно. Только Райден не может. Физически. Камни в глотке, в лёгких, их не вытащишь, не откашляешь, и пытаться не стоит. Они хрустят внутри, перетирая своими жерновами кипящие трубчатые внутренности, они просятся наружу, только вот их никто не отпускает. — Просто ответь мне, Райден, Бледное лицо, слишком бледное для всегда смуглой кожи. Впалые скулы и пересохшие губы. Налитые кровью глаза. Сэм как будто бы выше, во много раз. И движется быстрее; или это Райден совсем скрючился, совсем задыхается от чего-то прогорклого и кровяного в глотке. Ноги самого себя не слушаются; металл заменили тягучей патокой. Сэм всё ближе и ближе. Сэм совсем не двигает ногами. Сэм хватает за плечи, вздергивает вверх и потряхивает. Плечевые суставы скрежещут. — Зачем? Пара каштановых глаз уставилась куда-то в душу. Надо съебывать отсюда. Надо бежать. Но бежать не получается; вырваться из когтистых лап бежевого экзоскелета невозможно, Райден лишь брыкается, как моль в паучьей сетке. Ни позвать на помощь, хотя кто вообще придет? Ни врезать по этой мертвой роже, хотя он даже не сможет попытаться. Почему нельзя просто забыть его? Почему нельзя запихать к остальному Десперадо, туда, в задворки электрической памяти, куда заходишь лишь в кошмарах? Почему нельзя просто удалить его с жёсткого диска? На искривлённый рот ложится знакомая ухмылка: — Потому что я с тобой до конца твоей жизни. Чёрная гуща льётся из улыбающегося рта со словами, клокочет и хлюпает. Райден уже не сопротивляется; трясется в судорожном страхе, смотрит, широко распахнув глаза со слезами. Он всё ближе. Кровяной почерневшей гущи все больше. Ледяные брызги летят из рассеченной груди; всё вокруг краснеет и захлебывается в крови. Пустыни больше нет, и солнца тоже; есть лишь Райден, тот кого он убил, и кровь. — Я застрял в твоей железной башке, как корни твоих пластиковых волос. И Райден не отрицает. И Райден кричит. Захлёбывается в воздухе, заходится сухим кашлем, трясется и смотрит испуганно, но ни черта не видит; это пройдет, всё пройдёт. Кромешная тьма и вправду уходит; из окна льётся холодный предрассветный блеск, покрывая пылью всю спальню. На часах четыре утра ровно. Чёрное солнце только лучится за горизонтом.