Холодные стены не для горячих объятий

введение : «посмотри под сводом черепа, там где-то нацарапано про творческий провал и фейлы с реорганизацией себя.» В комнате стояла тишина. Странно начинать именно так, а ещё более немыслимо было так закончить — возможно, именно этот вопрос и мог встать в голове. На что единственный присутствующий в комнате лишь мысленно закатывает глаза — он не хочет, чтобы последние мысли были о том, как же всё наконец-то закончится. Он скорее предпочитает и вовсе не думать о последствиях своего импульсивно совершенного действия. Это у него хорошо получалось: разум уже настигает белёсая пелена, а сам виновник лишь чувствует, как теряет равновесие, ударяясь о кафель прежде, чем провалиться в непроглядную тьму.

***

— Кавех? Кавех! — В голове помимо голоса над ухом всё ещё стоит бешеный ультразвук, от которого эта самая, и без того ватная, голова наливалась свинцом, отдаваясь тяжестью. Тот самый названный с трудом открывает глаза, а после видит перед собой обеспокоенное лицо лучшего друга. И, какого черта, спрашивается, Тигнари оказался тогда в его квартире, что сейчас сам он неизвестно где: вокруг всё такое непонятное и чужое. Думает о том, сколько, в принципе, времени прошло? Вспоминает, закрыл ли дверь на ключ, прежде чем делать задуманное? Мозг тут же выкидывает тысячу и один вопрос на данное размышление, пока извилины наконец не начинают работать достаточно, чтобы прийти в суровую реальность. Кавех лежит на медицинской кушетке, а вокруг него — кабинет с белыми стенами и ярким свечением, которое нещадно бьёт в глаза. В медиальной стороне локтя уже стоял катетер для капельницы. Видимо, кровь для анализов брали в первую очередь. Такое осознание происходящего совсем не радовало. Он точно помнит серебристую упаковку Эмотона, которая, вопреки выписанному врачебному рецепту, была выпита разом. При том, ещё и залита сверху не стаканом воды, как это гласила упаковка рецепта, а бутылкой бурбона по акции, купленного на базаре. В целом, на что сам рассчитывал молодой человек, когда разом выпил горсть из шестнадцати таблеток? В отличии от всех фильмов и книг, такое количество чудовищно мало для быстрого прерывания жизни. В самый раз для сильного отравления в результате передозировки, но откуда это было знать архитектору? Он человек культуры, а не медицины, в противовес от его рядом сидящего друга со школы. Тигнари как раз проговорил это минутами раньше, обсуждая случай с одним из медицинских работников этого здания. Сейчас в сознании Кавеха разговоры — не больше чем белый шум. Голова совсем не соображает до сих пор под гнётом смешанных в ней мыслей, голосов и собственных ощущений. Всё это прерывается внезапным рвотным позывом, на который его голова тут же оказывается в белом глубоком ведре. Сосуд подан именно для этих случаев — таких пациентов в приемном покое видят неоднократно за день. Для медицинских работников он не более, чем отчаявшийся бедняга с подорванным от явного стресса ментальным здоровьем. За человечность и сострадание к пациентам никто никому не платил и не будет. И сам потому, чем больше находится в приёмном покое, тем сильнее ощущает свою ничтожность. Ощущение сейчас, что он какой-то преступник — обычный неудавшийся суицидник без истории и чувств, который решил наглотаться таблеток. Это ему как-то бы помогло будто. — Кавех, ты уже пятнадцать минут смотришь в одну точку. Твою мать, скажи хоть что-то! — даже такой спокойный и уравновешенный человек, каким всегда являлся его лучший друг, не выдерживает, а в его голосе кричат оцепенение и отчаяние. Сам он, кажется, хоть и не до конца осознаёт, но понимает намного больше развалившегося на кушетке полутрупа — он чуть друга не потерял, по его же глупости. Осознание, что Кавех пошёл на это сам, выбивали из равновесия. Он ведь в сознании, так же? Внутри всё останавливалось от мысли, что уже не так — вдруг именно за эти треклятые пятнадцать минут дух почившего уже не здесь, да бред! Нет, он ведь сейчас жив. Жив ведь, да? — Я … в порядке… где я? — речь заторможенная, движения и жестикуляция и вовсе еле заметны. Кавех быстро-быстро моргает, ещё не до конца осознавая суть произошедшего. Он даже не понимает, с чего бы его другу так волноваться? Почему его спокойный голос срывается на истерические нотки, а руки… Отчего же чужие руки так дрожат? — Ты в больнице. И врачи уже нашли в твоей крови передозировку сертралина. Зачем ты это сделал? — Кто — я? Зачем мне? Ты думаешь, я хотел покончить с собой? Это же смешно! — пусть он и говорит медленно, но стоило только завести речь про таблетки: Кавех чувствует себя провинившимся в чём-то. Словно кто угодно, но не он. Не мог гениальный архитектор так глупо поступить! Оттого и ощущение, что просто обязан сейчас оправдываться. — Это бред, Тигнари! Я не… — Кавех, тебе нужна помощь. — голос напротив холодом своим отбивает все эмоции, а сам же обладатель лишь скрещивает руки под грудью, заключая. — Скоро придут врачи. — И никто не знает, сколько, по меркам обычной, набитой больницы, это самое «скоро». — Невролог, психиатр, хирург. День сегодня будет сложный, будь готов. Мне нужно ехать, Аль-Хайтам… Стоило только произнести это имя, внутри всё колет. К горлу подступает новая порция рвоты: то ли от отравления, тем самым умно названным веществом, то ли от нервов. Белое ведро наполняется содержимым прямиком из желудка под соответствующие ситуации звуки. Самому Кавеху требуется время, чтобы собраться и сказать, вместо «Только не он!» или чего-то ещё, всего лишь: — Больше никого не нашлось? — официально они всё ещё были в отношениях с указанным, но только слабоумному было бы не понятно, что эти чувства изжили себя, конфетно-букетный период прошел, лампочка потухла, а их уже не спасет ничего. Но, Кавех словно и остаётся тем слабоумным, раз цепляется за спасательную соломинку каждый раз, всячески игнорируя её хруст. — Он написал, что подъедет, как закончит. Прости. — Не нужно. — он лишь фыркает, провожая Тигнари взглядом, что уже торопился выйти на смену работы, что кормила его. Оставшийся разговор был ничем, все проносилось перед глазами, а сам же пациент уже много раз пожалел о содеянном. Не хватало ещё своего полубывшего видеть в такой ситуации. Казалось бы, хуже быть не может. Как оказалось, могло, ведь после долгих допросов целого, и, кажется, собранного консилиума вечно меняющихся врачей, медицинских работников и прочих, названия и чины которых, так и останутся никому известны. Прошло время, прежде чем отправляли на анализы и обследования для проверки, что организм, помимо психологических подрывов, функционирует стабильно. Спустя два срыва, четыре выкуренные сигареты и семь банок выпитого энергетика, дальнейшие слова, которые случились уже под глубокую ночь, прозвучали уже как приговор. — Срочная госпитализация в психиатрическую лечебницу. На лицо прогрессирующая депрессия, тревожное расстройство и… — рано ещё оглашать весь список диагнозов. Видимо, для дальнейшего «букета» его и помещают в психушку, ведь даже за проведённые почти десять часов жизни в приёмном покое нельзя было сказать, что же именно произошло. Особенно, с учётом, что для всех окружающих его речь была невнятной, замедленной. Он говорил так, словно находился под алкоголем или веществами, а поэтому все допросы были тщетны и недейственны. — Меня в психушку? — переспрашивает, и, стыдливо, отводит взгляд в сторону. Старается не встречаться с зелёными, пристально смотревшими на него, очами, которые в пассивно-агрессивной форме будто бы кричат: «Ты долбоёб или да?» И ответом было «определенно да». Он это и сам знал. Оттого всё ещё злится, что его недопартнеру говорить ничего не нужно было. Самосуд он уже провёл самостоятельно четыре часа назад, когда функция «думать» начинала постепенно к нему возвращаться. К сожалению, видимо, где-то на половину задерживается, чтобы заработать до конца. Аль-Хайтам никогда не был многословен. Даже сейчас он читает статью из какого-то научно-популярного журнала, толком не обращая внимание на сидящего рядом недопочившего. Руки которого выдавали с потрохами весь настрой — волнуется. Он сжимает уже пустую банку энергетика и, видно, не может смириться, что за проступки всегда следуют последствия. Но внешность обманчива, ровно, как и тот научный журнал с виду кажущийся тонким бульварным чтивом с глянцевой обложкой. Внутри обоих бушевала буря, сносящая волнами крепости, которые строились годами. Но, если один рушился на глазах, ломаясь по кусочкам. Второй — чересчур держал оборону, не позволяя состраданию и чувствам взять верх, ставя на жертвенник отношения, но не свою эмоциональную стабильность. Пока психиатр объясняет Кавеху пошагово, что приблизительно с ним будет проходить, куда его поместят, пока объяснял правила и нюансы, Аль-Хайтам всё читает какую-то статью про земноводных черепах, популяция которых стремительно падала в Фонтейне из-за загрязняющихся вод. В голове бушевал настоящий шторм. Волнуется ли он? Определенно, да. Только сказать и показать это труднее, ведь ни один Кавех такой душевнобольной и несчастный… Просто, в отличие от него, он уже сорвался. — Есть ли у вас родственники? Советуем сообщить матери или отцу… —Кавех морщится, только собираясь с мыслями, чтобы сказать о том, что остался один, как вдруг. — Я его партнёр. По необходимости я передам что нужно. — Кажется, душа ещё не окаменела до конца, а разум помнит о натянутых отношениях другого с матерью. Раз холодом своим затыкает специалиста, отметая все вопросы. Тогда-то начинается неприятный и долгий процесс оформления в Храм Сурастаны. Это была одна из инновационных психиатрических лечебниц в современном Сумеру. В брошюре которой гласило о «курортных условиях, прогрессивном лечении и гарантированном выздоровлении». Вот только у Кавеха от одного вида на безвкусно сделанную обложку маленького путеводителя уже внутри закрадывалось много подозрений о предстоящем опыте. — «Зато будет внукам что рассказать» — иронично в своей голове заключает Кавех, вдогонку мыслям добавляя, — «по крайней мере, Сайно и Тигнари точно будет, что рассказать». Он тяжело выдыхает, поднимая взгляд на чисто-белые стены, от которых в глазах уже начинало рябить. Смотрит полувзглядом и на Аль-Хайтама, наивно полагая, что тот слишком увлечен своим до ужаса скучным чтивом. Даже не думая, что тот сейчас делал то же самое: принимал, что когда-то любимый человек отправляется в счастливое путешествие кукухой, в соответствующее заведение. Это было не самой яркой новостью и поводом для гордости. Вот поэтому сейчас они и сидели вдвоём, под аккомпанемент врачей, думая каждый о своём.

***

я так устал толпиться кучей личностей в тесном мозгу, и что не фраза — либо кич, либо комплексы на виду. и я походу, опоздал на представление, а вдруг меня даже никто не звал, а я так тупо появился и молчу? Он чувствовал разрушение. Фундамент трескался, словно бы его выстраивал архитектор-самоучка, уделив слишком много внимания для внешнего фасада, при этом пожертвовав основой. Изнутри с каждым днём ощущалась большая пустота. Словно бы кто-то проткнул маленькую дырку, что со временем лишь росла, за собой мешая нормально жить и думать. Под давлением лучшего друга, Кавех всё же согласился сходить к одному из этих мозгоправов, которые сейчас были абсолютно у всех, а после сорока минут исповеди на терапевтическом кресле, пожилой врач лишь многозадачно выдохнул. Его бесило, что старик записывал чуть ли не каждого проронённое слово, что-то помечал, задавал эту кучу вопросов, словно бы он был не у психиатра, а под надзором полицейского и позже, ему вручили листочек с диагнозом «депрессия» и рецепт с таблетками со странным названием Эмотон. Именно так и началась история Кавеха и его лекарств, которые несмотря на свое название чёрта с два помогали, разве что через раз — наоборот, добавились раздражительность, потеря аппетита и странное ощущение перекручивания после каждого выпитого алкоголя, будь то сто грамм, то бутылка на пустой в одиночку, то даже от пинты пива уже становилось дурно. Не сказать вообще, что он читал побочные эффекты — там то чтива на три страницы, не меньше, оттого разбираться и не хотелось. Но ни диагноз на листке, ни рецептура не дали двинуться дальше : Кавех часто забывал о том, что ему нужно с утра всего-то выпить одну таблетку чудо-пилюли, что помимо них, врач так же выписал обязательное посещение психотерапевта каждую неделю, но он решил не заморачиваться, думая, что его диагностировавшую депрессию, снимет как по-волшебству. Увы, видно крестная фея застряла в пробке или потеряла волшебную палочку, потому что восьмого чуда света не произошло, в итоге только все росло и росло, пока Кавех окончательно не разбился. Когда на другом конце провода его заказчица противным голосом огласила сумму долга, которую он оказался ей должен за строительство своего же проекта, когда банк отказал в кредите в связи с «нестабильным заработком», когда Аль-мать его-Хайтам каждый раз отдалялся всё сильнее и сильнее, тогда то Кавех и решил : раз таблетка одна не помогает, то он выпьет целую таблицу, залив это бурбоном, чтобы наверняка. И только рука хотела написать что-то еще, тело глухо завалилось на кафель — он потерял сознание, рухнув вниз мешком. выблевываю в раковину стих, мне б по-хорошему к врачам, а в голове опять стучат, но знаю точно : скоро боль утихнет.

***

Внутри скребут кошки, словно он правда в чём-то виноват. Аль-Хайтам вызвал любезно такси до психиатрической лечебницы. Какие-то вещи первой необходимости, вроде предметов гигиены и сменной одежды, Кавех купил, точнее сказать, «купил, одолжив любезно деньги у своего молодого человека». Всю дорогу они пытались что-то сказать, но словно двое чувствуют чудовищную потребность в молчании, оттого и разговор не выходит — и правда, сидят совсем чужие люди, просто никто из них еще не говорит второму про их расставание. Кошки дерут всё сильнее, когда Аль-Хайтам наконец смотрит своими зелеными глубокими глазами прямо куда-то в душу , на что тот лишь сглатывает, ему и говорить ничего не надо, они словно понимают друг друга без слов, на что сам Кавех лишь отводит стыдливо взгляд карих глаз куда-то в сторону окна в машине. — Ты точно не помнишь, как сертралин оказался в твоем теле? Откуда у тебя вообще оказались антидепрессанты? — Точно, Кавех ведь и забыл, что скрывает от, как принято говорить, самого близкого человека факт, что в свои двадцать семь он, вместо успешного будущего, обзавёлся лишь депрессией и подружками-антидепрессантами. — Я не помню. — Сухо отвечает. — Ты ещё и временной амнезией страдаешь? — Я тебе уже сказал, что я не помню, что произошло. — спокойно произносит, выдыхая и выходит из машины. Аль-Хайтам рядом, даже когда к ним подлетает медсестра. Когда Кавеха «принимали в добрые руки» лечебницы. Он все еще с ним, когда говорят о правиле «никакой своей одежды первые две недели точно», когда измеряют вес, рост, в третий раз берут анализ крови из бледных рук— он всё время рядом, терпеливо ждёт. И,честно, Кавех не знает, как бы он это проходил бы всё без его надзора рядом. Уже за одно только присутствие рядом с собой, он благодарен ему: хочет обнять и расплакаться, но на эмоции словно поставили блокаторы чувств — тот самый, который стоял всё время и у его партнера, сколько они друг друга знают. Стоит уже в своей палате не то, чтобы без замков, а без дверей. Передает, скрепя и фыркая, свои вещи стоящему напротив Аль-Хайтаму, оставаясь в больничной одежде. Персонал даже прочитал целую лекцию пару минут назад, зачем надо вытаскивать из всей обуви шнурки и снять все украшения, отчего любящий всё это Кавех чувствует себя сейчас целиком обнаженным. — Что тебе привезти? — раз Кавех говорит, что не помнит, он допрашивать не будет и лишь переводит тему. — Мой блокнот, яблоки, персики и шоколад. А ещё энергетики и сигареты. — Ты ведь бросил. — Считай, что опять начинаю с сегодняшнего дня. — раздраженно произносит и провожает второго взглядом — часы встреч кончились, а значит сейчас — первый выход в «свет» лечебницы. Кавех не хочет никуда идти, обреченно только падает на кровать и закрывает подушкой лицо. Тяжело вздыхает — здесь даже телефоны забрали и карандаши с ручками, ну и скука.