С тобой всегда "да".

Хёнджин и Феликс часто вместе ходили на крышу, много общались. Так продолжалось около месяца, пока Ли не начал замечать странное поведение у Хвана. Он стал раздражительным, отдалился, часто пропадал и срывался на Ликсе. Младший не знал, что случилось и почему он стал грушой для битья. — Что случилось? Почему ты так себя ведёшь? Зачем всё это было, зачем ты хотел быть ближе? Чтобы потом просто отыгрываться на мне? — со злостью и отчаянием раскидывался вопросами Феликс. А что Хёнджин ему ответит. Он хотел его сломать, хотел увидеть тёмную сторону ангела, хотел разбить его и собрать по кусочкам, он хотел, чтобы тот в нём нуждался, как в кислороде. Но Хван не учёл одно «но», сам не понял, как привязался к маленькому, светлому мальчику с прекрасными веснушками. — Ничего не случилось, не веди себя, как плаксивая девка. — всё, что смог бросить Хёнджин перед тем, как уйти, хлопнув дверью. Хван не знал, что ему делать. Родители научили только такой любви, когда тебя ломают, и морально, и физически. А ты зависим от этого и иначе не можешь, ты утопаешь в этой боли, тебе хочется ещё, ты не понимаешь, что нуждаешься в помощи, а никто даже и не догадывается, что она тебе нужна. Мать всегда молчала, а отец на людях вёл себя как ни в чём не бывало. Такие отношения долго не продержались. Родители Хвана были отличной парой, у них всё было прекрасно, пока не заключили брак, а когда родился Джини, всё стало только хуже. Они ссорились, отыгрывались на сыне, после мирились, дарили Хёнджину разные подарки, проще говоря, покупали прощение. Он же будучи совсем маленьким, думал, это нормально, так надо. Когда Джини исполнилось 7, мать больше не могла такое терпеть и ушла от мужа, сбежала, оставила сына на тирана отца. А мальчику пришлось рости под таким влиянием. Ни раз подвергался насилию со стороны отца, всегда был в синяках и садинах, отец не щадил силы на ребёнка, избивал, что есть силы, но никогда не переходил грань, бил так, чтобы и следа видно не было, поэтому синяки в основном были на лице, когда в порыве злости тот бил ребёнка по юной мордашке. К 18 годам, отец скончался. Хёнджин не пытался искать мать, она же его бросила, значит и он сможет жить без неё, будет жить для себя, станет нормальным, насколько это было возможно для него. Он не знал другой любви, кроме такой жесткой, а была ли там вообще любовь? Была, но её было нещадно мало, по сравнению со всей жестокостью. С последнего разговора между парнями прошла неделя, Хван каждый день напивался и цеплял какую-нибудь девчонку на ночь, которую в итоге прогонял, потому что она — не он. Феликс же не мог понять, что с ним не так, почему с ним так поступили, закрылся в себе. Продолжаться так больше не могло. Минхо и Джисон, у которых между прочим всё было более чем идеально, пытались вытащить своих друзей из депрессии, саморазрушения и помирить, потому что, когда эти двое общались, проводили вместе время, то светились ярче звёзд. Хан под предлогом «нужна помощь» вытащил Феликса из квартиры и потащил в квартиру к Минхо, где их уже ждал хозяин квартиры и Хёнджин. — Господи, Минхо, ты серьёзно? Я сваливаю, не желаю с ним разговаривать. — небрежно бросает Хван и встаёт с нагретого места на диване. — Ты останешься. — спокойным голосом ответил Ли старший. — Не вынуждай меня привязывать тебя к стулу, ты знаешь, я это сделаю. Мне надоело смотреть на твое пьяное, страдающее лицо. — Заткнись, я останусь, только заткнись. — нервно говорил Джини, ему явно не понравилось то, что Минхо так просто рассказывает о его состоянии. — Феликс? — хозяин квартиры поднял взгляд на парня. — Я понял, бежать бесполезно, меня привяжут и заставят остаться. — Молодец. — Минхо перевёл взгляд на Хана. — пошли, белка, на тебе буду практиковать связывание. — Эй, ещё чего, не дождёшься. — быстро проговорил Хан, хотя был и не против такого исхода событий, но ему нравилось сопротивляться, а Ли старшему нравилось подчинять непослушную, прыткую белку. Парни скрылись за входной дверью и закрыли её с той стороны, Минхо знал, что их друзья могут попробовать сбежать, поэтому предварительно сделал так, чтобы дверь внутри открыть никто не мог. Гробовую тишину в квартире нарушает Феликс. — Почему ты так поступаешь? Что я сделал? — Ничего. — Ничего, — эхом повторил Ликс. — если бы это было ничего, у нас было бы всё хорошо. — Нет никаких «нас». — Ты сам говорил, что я тебе нравлюсь, что случилось, я не понимаю. — Ликси буквально был готов сорваться на крик и слёзы. — Я ошибся, ты мне не нужен. «Не нужен» заело в голове, убивало последние нервы, Феликс плакал, он ещё никогда не плакал из-за кого-то. Но этот «кто-то» был Хёнджином, а это меняло абсолютно всё. Старший не мог не заметить накатывающей истерики Ли. Он не мог смотреть на его слёзы. Его хладнокровность сразу же исчезла, он ещё не потерян, он ещё может любить без боли. Но он никогда не скажет Феликсу о своём детстве. Иначе тот захочет ему помочь. А как правило таким людям нравится утопать в таком состоянии, они радуются этой боли, невыносимой боли, душевной боли, чтобы никогда не становилось легче. — Ликси, прости меня, не плачь, ты хороший, я не достоин тебя. Феликс не ответил, а Хёнджину и не нужен был ответ. Он подсел ближе к дрожащему от слёз комочку и стал успокаивать, прижал к себе и аккуратно гладил по спине, Ликс не сопротивлялся, наоборот тянулся к этому теплу, к этому сладкому запаху тела, это не были духи, Хван ими не пользуется, это был его запах, опьяняющий запах. В обнимку они и провались в сон. Утром они снова станут чужими. Хёнджин снова оттолкнёт, а Феликс продолжит тянуться к нему, но сейчас они здесь, сейчас они только вдвоём, сейчас они принадлежат друг другу.