Завтра, должно быть, наступит осень.

      Это лето для Сережи было одним из самых плохих. Олег все время проводил время со своей новой девушкой, которая была той еще стервой. Как там её звали? Настя? Неважно. Это лето было наполнено бурей эмоций. Сизый дым от сигарет заполнял легкие, изрезая их изнутри маленьким ножичком, которых было миллионы. Разумовский таскал сигареты у друга, а тот, в свою очередь, не замечал или же просто делал вид, закрывая глаза. Он закрывал глаза на все, чтобы потом веки вырезали, заставляя смотреть правде в глаза, не позволив и моргнуть. Причина самоубийства Сережи? Сегодня, первое сентября. Его тело нашли тридцать первого августа утром. Решение он принял тридцатого. Почему же именно тридцатого, наверное, спросите вы? Все просто. В столь короткой жизни Сережи этот день был самым плохим.

***

      Все началось давным давно, но, позвольте, рассказ я начну с этого лета, ведь именно с него наша история пошла наперекосяк. Пятнадцатого июня наш главный герой, Разумовский, стал противен себе. Он узнал, что Олег, тот кто был его давним другом и тот, в кого так глупо был влюблен Сергей, презирал геев. Это выяснилось случайно, когда его Настенька пошла пускать слухи о Саше, мол, он по мальчикам. Эмоции отвращения на лице брюнета Серый подметил сразу. Неужели с ним самим что-то не так? Это же ненормально влюбиться в лучшего друга, когда вы оба парни? Об этом Сережа задумывался ни раз, глядя на себя в зеркало и повторяя ту эмоцию отвращения. Длинные рыжие волосы, завязанные в хвостик, глубокие, словно океан, голубые глаза, дурацкие еле видные веснушки, чересчур худое телосложение и бледная кожа. Он и вправду такой мерзкий? Неведомый голос в голове отвечал на этот вопрос, крича громко, будто ворон. Мерзкий. Мерзкий. Мерзкий. Мерзкий. С этой мыслью засыпал и просыпался Разумовский. Каждый день. Засыпал и просыпался под ор надрывающегося голоса.       Семнадцатого июня Сережа впервые попробовал курить. Он стащил из пачки Олега одну, пока тот развлекался с друзьями, до этого пытавшись уговорить и Серегу идти вместе с ним. Зажигалкой Разум пользовался тоже Олежиной, свою неоткуда взять. Первая затяжка была просто провальной. В глазах помутнело, а доступ кислорода в легкие перекрылся обилием дыма, из-за чего парень начал дико кашлять, думая, что сейчас запросто умрет, но все же сделал еще одну затяжку, а потом еще одну и еще. Он втянулся в это дело. И вправду расслабляло. Ощущение табака на языке и горький запах, который постоянно исходил от друга, грели душу. Сизый дым обволакивал, обнимая. Если закрыть глаза, удавалось представить, что обнимает его Олег. Это было ненормально, он точно больной, раз представляет подобное.       Пятого июля Сережа совершил невероятную глупость. Самых старших в детдоме отправили в лес на речку: жарить шашлыки и просто купаться. Это было безумно весело, и Серега думал, что полоса неудач окончена, он вновь стал чувствовать себя нормальным. Вместе с ребятами даже играл в мяч, стоя по пояс в воде, хоть обычно отсиживался в сторонке, старательно рисуя в блокноте. Взгляд то и дело цеплялся за торс Олега. Друг был в прекрасной форме, не зря занимался спортом чуть ли не всю жизнь. Даже соревнования выигрывал какие-то. Мышцы хорошо виднелись, особенно для семнадцатилетнего парня. Так Разумовский и пялился, пока в лицо ему не прилетел надувной мяч, из-за чего тот упал в воду. Сверху раздался смех Тимофея. Сережа встал на ноги, поправляя волосы, а это парень наконец выдавил из себя хоть одно адекватное слово, кроме хрюканья. — Ты так на Олега засмотрелся что ли? Ты че, педик?       От этих слов в воду от смеха чуть не повалилась еще парочка дружков Тимофея, а Сергей был готов исчезнуть прямо сейчас, да хоть утонуть, но больше не испытывать этого позора. Неужто его взгляд был настолько заметен? Волков в это время подлетел к обидчику и со всей дури врезал тому в нос. В прозрачную жидкость капнула кровь. Парень взвыл, и его подхалимы ринулись бить Олега, получая новые порции ударов. Воспитателям пришлось силой разнимать их. Разумовский стоял, словно забитый в угол ребенок. Всех вытащили на берег и развели по разным его концам.       Олежа оказался наказанным, раз затеял драку, поэтому ему запретили самостоятельно жарить шашлык и вообще даже к огню подходить. Он сидел под деревом, пододвинув ноги к себе. Сережа сел к нему, повторив позу. Молча парни провели минут десять, а может и все пятнадцать. — Серый, скажи, ты и вправду пялился?       Времени придумать ответ не дали, его спасла Настя, прибежавшая с шампуром, полным сочного мяса. Рыжий никогда не думал, что будет благодарен этой стерве. Из-за нее разговор отложен, а может и забыт, на что он так надеялся. Вернулись все только ночью. Олег мигом завалился спать, а вот к Разумовскому сон не шел. Ему было просто безумно плохо. Руки тряслись, а из глаз катились крупные слезы, оставляя за собой мокрые дорожки на щеках. Приходилось полностью накрыться одеялом, чтобы сосед по комнате не слышал всхлипов. Морально было невероятно больно. Душу нещадно кромсали, давили, били, будто бы боксерскую грушу, не волнуясь о её состоянии. Голос в голове двоился, крича о мерзости со всех сторон. Сережа в панике прижал ладони к ушам, чтобы не слышать этого. Ничего не помогло. Голоса надрывались именно в голове, внутри нее. В горле стало невероятно сухо, словно в пустыне, и Рыжик высунулся из-под одеяла, чтобы налить себе воды, как вдруг взгляд зацепил маленький красный канцелярский нож, которым он обычно точил карандаши. Рука будто сама потянулась к нему. Пластиковая рукоять приятно легла в хват. Глаза метались от выдвинутого лезвия до тыльной стороны предплечья. Может, моральную боль возможно заменить физической? Холодный металл лег на теплую кожу, разогретую пуховым одеялом. По телу пробежали мурашки, когда из новой раны начала малюсенькими капельками сочиться кровь. Сережа почувствовал что-то. Потом нож двинулся еще раз, уже глубже. Эффект был сильнее. Кровь стекла вниз, капая на ногу. Колкая боль поразила место пореза, но парень сделал это вновь, и опять глубже. Он это делал до тех пор, пока не стало лучше. Поразительно хорошо. Голоса заткнулись. Разумовский перестал чувствовать себя плохо, осталась лишь пустота, наслаждение и жжение. Горячая алая жидкость стекала по предплечью, окрашивая темными пятнами штанину. Да уж, придется кинуть в стирку.       Десятого июля чувство собственной бесполезности, обреченности резко исчезло из мыслей Сережи, заткнулся и тот мерзкий голос. Олег вел себя все так же. Он заметил, что друг резко перестал быть настолько печальным и вернулся к своему обычному облику. Этот день был просто отличным. Они вместе пошли гулять, как раньше все время ходили. Под вечер их застал дождь. Пока все люди пряталясь под зонты и дождевики эти двое бегали, как маленькие дети, наслаждаясь питерским ливнем. Он был просто стеной. Холодные капли били по макушке, закатывались под уже вымокшую насквозь одежду, заставляя пробегать по телу очередной табун мурашек. Сережа сейчас чувствовал себя по-настоящему живым, ничего уже не могло испортить это день. От яркой, солнечной улыбки трещало лицо. Хлюпающая в кроссовках вода и тяжелый мокрый свитер не мешали совсем. Длинные рыжие волосы налипли. Запах мокрого асфальта бил в нос. Это был запах настоящей свободы, просто наполненный ею до краев, без волнений о завтрашнем дне, без волнений о сегодняшнем. Забывалось все и сразу, существовало только настоящее. Ночью больше не было плохо. Здоровый сон стал возвращаться. Неужели Разумовский поправился? Стал нормальным? Счастью не было предела. Словно теперь он мог запросто и горы свернуть. Все теперь хорошо, как раньше. Засыпать теперь можно с улыбкой, застывшей на губах, и просыпаться так же.       Двадцать второго июля Сережа потерял то чувство бесконечной эйфории. Состояние стало хуже, чем было до нее, а он сам перешел на ноги, тихо шипев, когда что-то касалось низуродованных ляжек сквозь ткань. Олег почуял неладное. От него не могло укрыться то, что что-то точно не так. Серега не мог даже встать с кровати. У него не было сил на это, а особенно на то, чтобы еще чем-то заниматься. Волков носил тому еду из столовой, говорив преподавателям, что друг занят рисованием. Парень пытался выяснить, что все-таки происходит, но ответа не получал и сдался, когда в очередной раз забирал нетронутую тарелку с остывшим борщем или капустой. Сережа становился все более и более худым, пока организм получал почти только воду, которую чуть ли не силой заливал Олег. Он волновался, и рыжему было мерзко с себя. Друг не должен волноваться о нем, тратить свое время на то, чтобы разговорить, поить и просто помогать ему. Хотелось ударить себя за такую никчемность. Бить головой о какой-нибудь камень до потери пульса. Но тело не слушалось, отказываясь шевелить и пальцем. Лишь усталые и пустые глаза хлопали длинными, красивыми ресницами золотого цвета. Разумовский чувствовал себя ничем. Он был не важнее простой лужицы, оставшейся после дождя, которая высохнет от питерского солнца за час. Не важнее мусора, который день изо дня пинали, не удосуживаясь наклониться и выкинуть уже его.       Первого августа Сережа пришел в себя. За все дни он ел максимум по две ложки борща, которые засовывал в него Олег. Сегодня у парня появились силы встать. Тело ломило и болело, а голова будто рассыпалась в пыль. Сняв свитер в душевой, в зеркале перед ним стоял, успевший сильно похудеть, парень со стеклянными глазами. Прекрасные рыжие волосы потеряли былой блеск. Интересно, это произошло из-за морально убитого состояния или незапланированной голодовки? К порезам на руках и ногах приклеилась различная грязь и пыль, наверное, это было не очень хорошо. От кипятка кожа горела. Каждая капля, падающая из душа, обжигала, заставляла голову болеть больше, а мозг плавиться. Резко переключив кран на холодную воду, тело окутало ледяными объятиями, словно залечивающие раны от кипятка. Сережа будто лег в снег, как делают мужики в фильмах после хорошей бани. Распаренную кожу приятно покалывало, заменяя жар внутри на мороз, от которого вскоре начали синеть пальцы. Этот контраст между температурой расслаблял и умиротворял. Казалось, повторять подобное он может просто часами, не замечая ничего вокруг.       Девятого августа Сережа вроде вновь начал возвращаться в норму. Они сидели с Олегом в комнате, болтая ни о чем. — Олег, знаешь, чего, — рыжий парень залез в свой ящик стола под интересующийся взгляд друга и вытащил оттуда бумажного журавлика из коричневого листа. Этот журавлик — единственное, что осталось от Сережиной матери и вообще от его родителей. За лет тринадцать или даже четырнадцать, эту бумажку достаточно потрепало, но все равно Разумовский хранил её, как зеницу ока. — Держи, теперь он твой.       Парень положил оригами в ладонь Волкова, улыбаясь, пока тот пытался понять в чем дело. — Что? Зачем? Серый, ты че? Это же от твоей матери, — удивленно пролепетал брюнет. — Пусть будет у тебя, я боюсь, что потеряю его, а ты намного надежнее в этом плане. — Тебя это, что-то, не волновало никогда. — А сейчас да. Последнее время много рисую и по ящикам ползаю, если журавлик выпадет, то все, — развел руками Серега.       В этот раз опять. Опять Олег закрыл глаза, просто пообещав хранить маленькое оригами в самом надежном месте. Охранять, как самое важное в мире сокровище.       Двадцать второе августа для Сережи стало юбилеем того, что тот уже десять дней как перестал кромсать себя ножиком. Поделиться этом праздником было не с кем, да и знать о таком необязательно. Сегодня Разумовский точно пошел на поправку, вновь получая радость от жизни. Ведь это было так хорошо. Просто жить. Люди не могут понять этого, не задумываясь о смерти. Как же хороша жизнь, которую не ценят. Исчисляют её какими-то цветными бумажками, круглыми монетками и цифрами. Как же люди глупы.       Двадцать девятого августа ощущалось странно. Слишком уж нереально, словно компьютерная игра. Вроде все было хорошо, а вроде сердце чувствовало, что что-то может случиться. Что что-то обязательно случится. Но день шел как обычно. Им сегодня раздавали школьные принадлежности. Как-никак, через пару дней наступит долгожданная осень — самое любимое время года у Сергея. Все волнения и боль уйдут обязательно.       Надо просто дождаться, и золотые листья нежно излечат раны, которыми исполосована душа Сережи Разумовского, а не только худые конечности.       Тридцатое августа. Этот день был хорошим в самом его начале. Солнце светило ярко, но не выжигая глаза, будто лазером. Погода не заставляла париться в невыносимую жару, но и мерзнуть тоже. Все слишком комфортно и хорошо. Сережа сидел на подоконнике в коридоре уже часа три без перерыва, пока вокруг ходили и общались другие ребята из их детдома. Сам парень рисовал в скетчбуке ворона. Тот был будто бы человек, в костюме, важный и с тростью, величаво возвышающийся, вскинув свой клюв. Вечер потихоньку наступал. Мимо как раз проходил Тимофей с его подхалимами, вернувшиеся с прогулки. Черт их дернул докопаться. Пока Олег занят своей девушкой в другом конце коридора, получить хороших пинков под зад им не светит. — Это же наш знаменитый педиковатый художник, что тут у тебя, — Тимофей с то ли хрюканьем, то ли смехом, вырвал у неожидавшего такого Сереги блокнот. — Члены поди разукрашиваешь?       После попытки рыжего забрать свою вещь, хулиган отошел. — Да тут у нас ежедневник еще! Че пишут? — на минуту воцарилась тишина. Волков понял, что пора спасать и направился к обидчикам друга. — «Сегодня я понял, что влюбился в Олега, это ужасно»!       Теперь и Олег застыл. Тимофей с дружками зашелся в хохоте. Сережа готов был провалиться под землю от стыда. Лицо его товарища скривилось, и тот быстрым шагом вышел из коридора. Все дружно ржали. Смеялись безумно громко и раздражающе. Хотелось взять автомат и расстрелять тут всех, кто вел себя, словно свинья. Разумовский вырвал блокнот из рук хулигана и закрылся в комнате, сжавшись комком на своей кровати. Снаружи до сих пор доносился смех и улюлюканье. — Хватит… Хватит… Пожалуйста…       Разум в истерике трясся, шептав эти два слова, словно мантру. Из глаз лился слезный фонтан, стекая по щеками и падая на коленки. Пальцы мертвой хваткой вцепились в волосы до боли, будто он хотел вырвать себе всю шевелюру вместе со скальпом. Дыхание сбивалось. Легкие отказывались работать вовсе. Сережа думал, что сейчас умрет. Может это и к лучшему? Сегодня он потерял все. Потерял Олега, потерял себя. Потерял дальнейшую жизнь. В этом детдоме ему гнить еще целый год. Истерика охватывала целиком и полностью, забирая в свои сети и не давая выпутаться из них. Глаза метались по комнате в поисках заветного ножа. Он всегда решал проблемы, всегда. Рука выпустила рыжие локоны, взяла знакомую до боли пластиковую рукоятку и выдвинула с тихими щелчками металлическое лезвие. На предплечьях еще даже не все раны смогли зажить, остаться лишь шрамами. Не считая своей силы, он кромсал нежную кожу, проходя и по свежим и по старым следам. Вся внутренняя печаль и агрессия вырисовывалась на запястьях и выше, о глубине пореза даже не хотелось думать или волноваться. Какая разница.       Руки стали похожи на кусок мяса, который подготовили, чтобы сунуть в мясорубку. Парень обессиленно откинулся на стену, оперевшись на нее. Вот, все вновь сменилось пустотой внутри. Было не важно ничего. Все слишком далеко от него, точно никоим образом не касается. Он был простой оболочкой, лишившейся свой души и человечности. Время шло. Сколько точно он так пролежал — трудно сказать. Чувства изнутри разъедали, а точнее разъедало именно их отсутствие. За окном постепенно темнело, конечно, не так сильно, как зимой, но все равно. Олега не было. Вряд ли тот вообще станет теперь жить с, по всей видимости, бывшим другом в одной комнате. Перестанет общаться уж точно. Может, присоединится к Тимофею. Будут Сережу избивать до потери сознания под радостный визг той стервы. Прошло уже довольно много времени. Наверное, наступает утро. Волков не придет, да и ждать его тут бесполезно. Что он может сказать? Ничего. Его лицо явно показало все отношение к Разумовскому. Мерзость, да и только. Пора с этим заканчивать. Ноги сами повели его в мужскую душевую, пока рука крутила в ладони нож. Коридоры, пустые и светлые из-за раннего утреннего солнца, молча провожали рыжего парня. Он уже выглядел, словно труп. В тишине раздавались его шаги. Раз. Два. Три.       Скоро скрипнула дверь душевой, и Сережа оказался напротив большого зеркала перед кабинками. Из него смотрел уставший, болезненного вида человек. Блеклые спутавшиеся длинные волосы, бледная кожа. Тупой старый свитер и пустые кукольные глаза. Взгляд от зеркальной поверхности перешел к правому запястью. Один шаг до того, как это все закончится. Сегодня, тридцать первого августа. Завтра, должно быть, наступит осень? Это время года Сережа безумно любил. Золотистые, красные, оранжевые листья, которые падают с деревьев на землю, создавая красивое покрывало. Вечный запах мокрого асфальта, лужи. Осень была связана только с хорошими воспоминаниями для него, поэтому портить это не хотелось. Горячая кровь струилась вниз по руке, образовывая алую лужу под ногами. В зеркале был все тот же усталый человек болезненного вида. Он улыбался. Так глупо и бессмысленно. Так печально и пусто. Но все же в этой улыбке кроется бесконечная буря эмоций, которые скрывались за пустотой.       Завтра, должно быть, наступит осень. Это время года Сережа безумно любил. Завтра, должно быть наступит осень. Первая осень, которую он не встретит, увы.