Синяки это цветы твоего тела

Зима. Еще одну февральскую ночь озаряли тишина и снег, что уже сугробом лежал за окнами. Метель прекратилась, из-за чего на улице стало спокойно, словно поселок был заброшенным, а все жители давно покинули дома и отправились в дальний путь. Единственный свет, что выбивал мрак из своего привычного состояния блеклыми огоньками разлился из окон деревянного дома семьи Пятифанов. Домик был старый, как и все остальные в этом месте, но отличался он вовсе не этим. Выдавала его неаккуратность, потресканная краска на дверях. Перекошенный, скрипучий забор, который на ветру завывал под окнами похуже влюбленного пятиклассника. Сейчас не видно, но летом их двор выглядит ужасно, зарастает бурьянами, а тень найти можно только в захламленном сарае. В общем, почти каждый угол кричал о том, что дому не хватает теплоты семейного очага. А вместе с ними женщины, которая регулярно следила бы за порядком, да простого человеческого уважения к друг другу.       — Я не за тем воевал, — кухонный стол поддался громкому удару кулаком, от чего визг стаканов и приборов отчаянно раздался по помещению— Дабы мой сын рос.. педиком! Рома смотрел на своего отца исподлобья. Он все старался мысленно заткнуть себе уши, не поддаваться эмоциям и словам пьяного мужчины, но фраза будто ударила его по лицу до крови во рту. Рома невольно вздрогнул от этой фантомной боли. Педик? Он недовольно поморщил нос. Раньше парень и сам бы с легкостью назвал так кого то, кто был в его глазах недостаточно мужественным, либо просто недостойным уважения. А теперь уже не понимал. И почему вообще это слово должно было обозначать какое-то ужасное ругательство? Ну, педик и.. что? Но сейчас главное было прикусить язык до крови и молча взглотнуть привкус обиды. Пока отец еще не подозревал, насколько был близок к истине, надо было хвататься за любую возможность как можно скорее уйти спать.       — Отвечай, блять! — мужчина снова стукнул по столу, в этот раз хватая за шиворот своего сына и со злобой скинув того со стула на пол. — Какого хрена этот пидр в очках тебе свои рисуночки дарит? Последовал крепкий подзатыльник и Рома почувствовал, как в ушах гулко зазвенело. Главное было не уворачиваться или прикрываться, ведь такие выходки разозлили б его только больше. Отец снова принялся разглядывать небольшой помятый аркуш, вырванный из Тошкиной тетради. На нем, поспешными и резкими штрихами был изображен аккуратный профиль Пятифана, внимательно разглядывающего пример по алгебре на доске. Или по геометрии. Ромка уже не помнил. Помнил только, что увидев этот маленький портрет в щеках у него запылало так, словно Антон вручил ему письмо с признанием, а не рисунок. В общем, может это и было своего рода небольшим признанием. Рома хранил этот заветный аркуш у себя в тумбочке, под стопкой чистых тетрадок. Иногда доставал, любовался и думал о том, как хорошо рисует его возлюбленный парень. Он мог и вовсе забыться, часами лежать на кровати с этой бумажкой, каждый раз умиляясь все больше. А затем снова прятал, как самое ценное сокровище мира. Ему казалось что никто не найдет, не нарушит его маленькую сказку, что таким приятным откликом оставалась в сердце. Но реальность была намного жестче. И найдя рисунок Антона, пьяный отец даже не стал слушать возражений. Рома пытался еще что-то объяснить. Но лежа на полу это было не удобно, а когда еще и пинки приходились то под дых, то по позвоночнику, слова проглатывались в сдавленные крики. Нет, кричать было нельзя. Плакать тоже. Иначе Рому бы окунули головой в унитаз, приглашая «умыться». Он ведь не баба, чтобы плакать. Хоть и очень хотелось. Хотелось разрыдаться в истерике, отползая от ненормального родителя. А еще главой семьи зовется.. Но он держался. Терпел и головой об стол, так сильно, что череп уже трещал от возможности расколоться. И ремнем по ногам, в частности о бедра. Рома терпел все те гадости, что лились ему в уши, словно керосин который готовились поджечь. Хотя сгореть заживо тогда казалось лучшей идеей, чем продолжать терпеть свое адское наказание. А может правда наказывали? За то что грешил, что предал правду и понятия? Рома шел в одной олимпийке и шапке натянутой на правое ухо. Было холодно, наверное, но он не чувствовал ничего кроме острой боли в груди. Дышать становилось невыносимо трудно, вместе с тем каждый шаг казался пробежкой в стометровом забеге. Наверное, ребро сломал. «Лишь бы легкие не задело» тревожная мысл ненадолго закралась в голову, вскоре уступая место пчелиному гулу между ушей, что связывала жуткая мигрень. Нет, он не может потерять сознание. Ему еще надо дойти.. куда то. Куда точно Ромка не знал, но обязательно надо было. К Бяше? Не хватало еще получить от его матери, та ведь тоже довольно часто устраивала взбучку мелкому. К Антону? Страшно. Рома на секунду остановился, держа ладонь на груди, будто это могло хоть как-то унять жгучую боль. Он очень боялся, будто если бы Антон увидел его в таком состоянии, побитого и брошенного как дворового щенка.. Как бы он отреагировал? В голове всплыл образ блондина, его зеленые глаза что прожигали с отвращением. «Рома, ты что, педик?». Нет, нет, это был не его Тоша. Это просто все смешалось в голове со словами отца, из-за сильных ударов и головокружения. Антон был другим. Нежным и никогда не использовал это странное, обидное слово. Подкашивающиеся ноги медленным шагом ступали по протоптанной тропе, Пятифан не понимал куда, но шел в сторону леса, в сторону опушки. В сторону дома в облике очкарика. Когда грозные силуэты деревьев начали виднеться, Ромка почувствовал, как невольно сердце стало биться быстрее. В голове всплывали размытые воспоминания и ужасы, происходящие ранее в сумраке этого леса. Получится ли хоть когда-нибудь, хоть на короткое мгновение все забыть? Прошлое холодным лезвием перекрывало доступ к кислороду, но, когда нибудь, они с Антоном оставят все позади, и боль покинет их навсегда. Рома зажег сигарету, с шипением опираясь на деревянный заборчик и уставился прямо в темноту. Он не видел почти ничего, кроме колебания деревьев на ветру. А ветер был сильным и обжигающим. Словно сдирал кожу с каждым дуновением, и от этого бросало в жуткую ядовитую дрожь. Парень затянулся, но почти сразу закашлялся и сложился пополам от острой боли.       — Черт.. — он откинул почти целую сигарету в снег, даже не взглянул в ее сторону и зашел во двор через приоткрытую калитку. Окна спали, вместе с ними и все жители этого маленького домика. А ведь даже он казался намного уютнее и приятнее, чем тот, куда Рома возвращался после школы. Точнее, не хотел возвращаться. Но что-то, в конце концов, снова приводило туда. Он уселся на крыльцо, утирая рукавом запекшуюся кровь из носа. Тоха точно подумает, что это очередная, бессмысленная драка.. Его вновь охватил кашель, и Рома едва держался, дабы не разбудить всех своим шумом. Из за этого только сильнее начинало болеть. Тогда он откинулся на стену дома, с трудом глотая воздух промерзшими легкими. Просто немного посидит и все пройдет. Станет легче, наверное. Прикроет глаза лишь на секунду. Он ведь так устал, пока шел сюда.

***

Утро встречало своей пасмурной погодой. Ни солнца, пробивающегося сквозь тусклые тучи, ни легкого тепла оповещающего об окончании зимы. Хотя в феврале этого было глупо ждать. Самые сильные холода еще впереди. Но сегодня даже мороз был как то по особенному.. пуст. Словно в воздухе повисла бесконечность, а этот день останется здесь навечно. Антон снова смочил кусок тряпки, отрезанную часть от его старой, заношенной футболки, в холодной воде. За последние полтора часа он делал это уже в четвертый раз, затем бережно укладывал на разгоряченный лоб Ромки, пока тот без сознания метался в каком-то сне, и садился за стол повторять программу по математике, что упускает за сегодняшний день в школе. Ну, по крайней мере только под таким предлогом отец разрешил остаться и присмотреть за хулиганом до приезда врача. Хотя и после того Антон вряд ли куда нибудь денется. Когда в очередной раз его губы сомкнулись на щеке пострадавшего, проверяя температуру (игнорируя то, что это делается поцелуем в лоб), Рома внезапно что-то забормотал, устало приоткрыл глаза.       — Голова раскалывается.. — единственное что Тоша успел разобрать и уселся на кровать рядом с парнем. Когда взгляд стал обретать четкость, первое что увидел Ромка это напряженное лицо напротив. Оно не выражало особо эмоций, ни злости, ни обиды. Ни отвращения там сыскать, которого вчера он так боялся. Лишь в глазах виднелись бушующие искры, и те Антон пытался скрыть своими приопущенными веками.       — Опять дрался с кем-то? — голос Тохи тоже был ровным, наверное, ему хотелось показать свою обиду за то, что Рома снова не сдержал обещания больше не влезать в уличные перепалки. Только вот Ромка слово свое держал, даже когда очень очень злился. Он обещал, что больше никогда.       — Прости меня, Тоша.. — потресканые губы сомкнулись в жалкой улыбке. Роме было больно даже улыбаться. Но только так была хоть малейшая надежда действительно выдать это все за обычную драку хулиганов. Антон не мог злиться. Он склонился, оставив невесомый поцелуй на кончике чужого носа.       — Моя мама подумала, что ты мертв. — блондин отрывисто засмеялся, не упомянув о том, как земля ушла из под ног, когда женщина влетела обратно в дом с криками о мертвом Роме на их крыльце. О том, как он выбежал в пижаме и босиком, задержал дыхание пока искал этот чертов пульс. Антон был тогда готов вырвать свое сердце собственными, голыми руками и запихнуть его в грудь Пятифана, лишь бы тот оказался живым.       — Не дождешься. — Рома снова улыбнулся, но на этот раз прервался разрывающим кашлем. — Подожди немного, врач приедет к десяти. На это он недовольно помотал головой.       — Не надо врача, все в порядке.       — У тебя температура под сорок, — Антон аккуратно положил ладонь на горячую щеку. — И все тело в гематомах.. Рома сомкнул глаза, наслаждался этими легкими поглаживаниями. Все тело болело, особенно голова, но от нежных касаний все словно утихало, словно его освобождали от смертной пытки где концом, обычно, служила только смерть.       — Я теперь страшный, наверное. Хуже Семена. В ответ Антон промолчал. Наверное, ему нечего было сказать. Только действовать. Легкие касания губ стали покрывать лицо Ромы, спускались на плечи, руки, везде куда приходились от ударов синие и темные следы. Поцелуи были достаточно невесомые, чтобы не причинить лишней боли, и достаточно искренние, что бы их все же почувствовали.       — Синяки это цветы твоего тела. Даже если эти цветы были ядовиты. Антон не хотел, чтобы Рома чувствовал себя плохо из-за того, что синяки его устрашают. Ведь он любит его и с ними, и без них. Это он и шепчет ему ласково в самое ухо, перед тем как снова уйти намочить тряпку.