Ожидания
9 июля 2023 г., 18:09
Ставни, искривившиеся за годы, выстоявшие под бременем соли, приносимой морским ветром, и побледневшие от яркого света палящего солнца, скрипнули, когда он открыл их, петли оставляли полосы ржавчины и крупинки железной стружки на штукатурке. Он наклонился вперед, пока не оказался совсем рядом с узкой рамой окна и не увидел, как пешеходы исчезают под обветренной терракотовой плиткой навеса Libeccio внизу. Всё это было для того, чтобы не особо обращать внимание на стон неровных половиц, когда другой мужчина ковылял рядом с ним.
– Я бы хотел, чтобы вы слушали внимательно, синьор...
Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что это был вопрос.
– Аббаккио, – проворчал он.
Польпо махнул пухлой рукой, посчитав ответ на свой вопрос несущественным. Он полез в карман, достал зажигалку и сверкнул желтоватой улыбкой, которая носила только снисходительный характер.
– Вы производите впечатление человека, которому не помешала бы сигара.
Он помахал половинкой Тоскано перед собой, как собачьим лакомством, и начал прикуривать ещё до того, как Аббаккио проворчал свое «Нет», подслащенный аромат табака уже повис в застоявшемся воздухе. Как будто эхо дыма на его одежде и тяжелое дыхание не были достаточным удушьем.
– Знаете, – снова начал Польпо после минутного мычания и пыхтения, – у этой квартиры было несколько дурных жильцов.
Аббаккио не откликнулся. Другой мужчина был так близко, что его нос почти касался плеча Аббаккио, когда он наклонился, издавая неприятный рёв смеха и размахивая зажжённым концом своей сигары, как очищающим средством из шалфея. Он представлял Польпо одним из отверженных Джеппетто, Пиноккио, чей нос больше не мог расти и который требовал, чтобы его носили в паланкине, а не на верёвочках.
Смех резко прекратился.
– Вы немногословны, синьор, – его круглое лицо глубоко нахмурилось, и он фыркнул, прежде чем продолжить, – невежливость невыразимо уродлива. Оскорбительно, когда я так щедро предоставляю дом, а у будущего жильца даже не хватает порядочности заплатить то, что ему причитается.
Польпо прочистил горло, еще что-то промычал, не торопясь раскуривая сигару. Он протянул ему ключ, зажатый в двух толстых пальцах, так, чтобы тот был в пределах досягаемости. Дым был удушливым, и Аббаккио отошел на шаг от окна.
– Вы порядочный человек, синьор?
– Я заплачу вовремя, – было его единственным ответом.
В смехе Польпо слышался беспокойный басовитый треск, оттенок, углубленный его весом и годами курения, которые отразились на его ногтях и серой коже. Его улыбка была как у восковой фигуры: поджатые губы, что-то смутно прозрачное, фальшивое. Аббаккио взял ключ.
– Я ничего другого и не ожидаю, синьор Аббаккио.
Ожидание было своего рода надеждой на будущее, верой в то, что всё наладится и мир исправится сам.
Аббаккио мог вспомнить, как в старших классах он посещал обязательный курс английского языка. Тогда он был так полон ожиданий, как своих, так и своего отца. Это разрасталось в нем как постоянное волнение, непомерно высокий энтузиазм. Долгое время он позволял им подпитывать себя, продвигаясь через среднюю школу и академию, прежде чем они испарились, оставив после себя угольную пыль и след копоти. И только гораздо позже — спустя много времени после последнего из утомительных уроков синьоры Марты по переводу — он с горечью вспомнил одну строчку из списка идиом Поупа: «Блажен тот, кто ничего не ожидает, ибо он никогда не будет разочарован».
Аббаккио обнаружил, что не часто бывает разочарован. Больше нет.
Для человека с низкими ожиданиями прогноз на ближайшие дни казался почти таким же, как и предыдущий: облачно, возможна гроза. Казалось, рутина была его отклонением от правила — единственной верой, которую он был вынужден допустить.
Проснулся Аббаккио ровно в 7:00, по будильнику или нет, привычка, унаследованная с юности. Завтрак: самый крепкий черный чай, который он мог себе позволить, и фриттата с любыми овощами, которые остались в холодильнике. С 7:30 до 8:00 Аббаккио совершал утреннюю пробежку мимо других полуразрушенных квартир и витрин Via Passione, пока улица резко не заканчивалась у магазинов «Украшения Пьеро» и «Loan», и он поворачивался, чтобы бежать обратно к бронзовой табличке на кирпичном фасаде Libeccio. К 9:00 Аббаккио заканчивал принимать душ и наносить макияж, готовил своих клиентов к предстоящей работе. Он не торопился упаковывать свой фотоаппарат: это единственная дорогая вещь, которая у него была. К 10:00 Аббаккио превратился в тень. Проблеск человека, который исчезал на свету и обретал форму только в переходах между ними, тонкая серая линия, которая превращала сияние в глубокую черноту отсутствия.
Сегодняшним прелюбодеем был адвокат по имени Лоренцо. Или это был Лауреано? Аббаккио приметил его склонность к длительным перерывам на обед со своей секретаршей, к тонким прикосновениям, которые он дарил ей в ресторане, где цветы ложились тенью на его лицо. Но сегодня Лоренцо был намного смелее, держа руку низко на ее бедре, когда они шли вместе в кафе — всё это выглядело так, как будто он хотел, чтобы его застукали позирующим для непринужденной фотосессии, демонстрируя со вкусом подобранную обувь Prada или часы Bvlgari. Как будто то, как он прикоснулся к пряди ее волос, должно было быть запечатленным фотоаппаратом Аббаккио с противоположной стороны улицы, одно мгновение навсегда остановилось в тонком, изящном проклятии.
Все они хотели, чтобы их застукали. Аббаккио повидал достаточно за свою почти полудесятилетнюю работу, чтобы предположить следующее: секреты были захватывающими, но хранить их со временем стало рутиной. Подобно наркоману, ищущему ощущения первоначального кайфа, всё более и более отчаянного и безрассудного в поисках любого вкуса возбуждения, чтобы претендовать на обыденность стабильности. Не то чтобы Аббаккио жаловался. Это было отлично для бизнеса.
22:30 было самым ранним временем, когда он возвращался в свою квартиру. Сумерки, в конце концов, были лучшим временем для таких фотографий, и в некоторые дни ему приходилось не спать всю ночь, чтобы запечатлеть кого-то особенного, игру света и тени, которую он мог сделать глянцевой, с максимально высоким разрешением, на какое только был способен. Деньги, которые Аббаккио получит, будут сморщенными и мокрыми от ярости слез, и он снова погружался в не-свет и не-тень. Его камера всегда была тяжелой и гладкой при съемке изображений, которые запечатлели множество жизней, все моменты разочарования. Словно сорока со своей коллекцией.
Он, как обычно, отказался от ужина ради бокала Греко ди Туфо, позволил непроглядной тьме век поглотить остатки фотографий до тех пор, пока не погрузился в глубины забвения, включив Vespro della Beata Vergine на своем второсортном проигрывателе. У него была привычка ждать до конца Псалма 70:1, прежде чем сделать первый глоток: Аббаккио почти не дышал во время этого, его губы шевелились в такт.
– Deus in adjutorium meum intende, – прозвучало божественным тенором. Это наполнило пустую кричащую чашу его мигрени, словно вода, – domine ad adjuvandum me festina, – тонул он, тихий баритон растворялся в вибрациях жидкости.
В течение первой недели после переезда в новую квартиру Аббаккио начинает понимать, что даже ожидание рутины нереально.
23:02. Он сидит неподвижно, бокал поднесен к его губам, на ободке только одно черное пятно от помады. На проигрывателе заиграла Laudate pueri Dominum, когда квартира под ним разражается ударами, которые разрушают осторожную легкость его мигрени, быстрые шаги, так часто прерываемые отчетливым грохотом, ударяющимся о тонкие стены. Он ставит свой бокал с хмурым видом, кривя губы, что у него слишком хорошо получается. Аббаккио сжимает челюсть, наблюдая за перемещением секундной стрелки по часовой, позволяет ей сделать восемь оборотов, прежде чем резко уменьшающееся терпение окончательно покидает его при звуке, который издает гребаный ребенок, вопящий прямо под ногами.
Сейчас 23:10. Он обнаруживает, что разбивает свою жизнь на легко управляемые моменты. Именно в этот момент Аббаккио понял, почему же так сильно презирал свою работу. Он ненавидел волнение, безрассудное неуважение других к собственной драгоценной стабильности, к спокойствию окружающих. Аббаккио не мог смириться с тем, что часть гнева в глазах клиентов, когда он передавал снимки их неудачных отношений, предназначалась ему. Это было отвращение, от которого Аббаккио устал, обвинение: как кто-то может зарабатывать этим на жизнь?
Он протянул руку, чтобы постучать кулаком в дверь квартиры на втором этаже, пытаясь перекричать внутренний хаос. Однако вместо этого дверь распахивается сама по себе, позволяя тусклому свету лампы в прихожей затопить темную квартиру, чтобы мельком увидеть копну угольных волос и размахивающие конечности, прежде чем кто-то врезается в грудь Аббаккио и совершает отчаянный рывок в попытке вскарабкаться по его телу, как по брусьям на детской площадке.
– Буччеллати! – пискнуло что-то, прежде чем Аббаккио успел что-либо предпринять, – Фуго думает, что я снова сжульничал!
23:11. У Аббаккио хватило рефлексов схватиться за вилку, летящую по воздуху в сжатом кулаке, и его вторая хватка пришлась в убийственное пятно из клубнично-светлых волос. Первый мальчишка всё ещё извивался рядом с ним, чуть ли не карабкаясь по телу Аббаккио, чтобы спастись от удара зубцов. 23:11 – это примерно тот же момент, когда они оба понимают, что он не Буччеллати.
– Воу! – говорит привязанная к нему крыса, отстраняясь и отшатываясь с дикими глазами и раздражающим смехом, – ты не Буччеллати.
Превосходно. Блондин — предположительно Фуго — злобно вырывается из хватки, хотя Аббаккио уже начал отпускать. У него даже хватило наглости взглянуть на него снизу вверх, лицо побледнело из-за люминесцентной лампы. Позади него на зернистом телевизоре под оранжево-желтым логотипом коллекции Street Fighter мигали слова «Нажмите старт или кнопку Х», привлекая внимание, что вполне дополняло огонь и серу, мерцавшие за влажным углем в зрачках ребёнка. Как будто Аббаккио ничего так не хотел, кроме как неловко стоять на пороге квартиры своего соседа в 23:15, пресекая покушение на убийство, вместо того, чтобы погрузиться в композицию Монтеверди.
– Какого чёрта вы двое там творите? Я слышу вас обоих даже на входе.
Мужской голос, едва повышенный, заставляет двух детей вздрогнуть в тщетной попытке успокоиться. Шаги, раздающиеся за его спиной в коридоре, мягкие от усталости. Это явно знакомая ему походка, но тон, которым говорит этот человек, настолько властен, что даже Аббаккио выпрямляется и отступает назад.
«Скорее всего, я уже налил бы себе ещё один бокал вина», – думает Аббаккио.
Мужчина — предположительно Буччеллати — достаточно хорошо скрывает своё удивление и замешательство от того, что он стоит там, останавливается на пороге со скрещенными руками, прежде чем объявить, что двое паршиво выглядящих мальчишек лишились своих привилегий Playstation за беспорядки. Он слышит что-то о драке, преувеличенный стон крысы и красноречивые извинения Фуго, прежде чем Аббаккио полностью ускользает. Словно призрак.
Вино теплое, когда он возвращается и садится обратно. Сейчас 23:17.
«Господи, ну и дети», – с горечью думает он, ощущая в вине нотку тепловатого персика.
У Аббаккио не часто были ожидания. Однако, часто – это не то же самое, что никогда.
