At your side

      Аббаккио приглашает его на ужин.       Уже поздно, 19:00, когда Бруно передаёт управление Libeccio другим сотрудникам. Аббаккио проводит долгий день, прежде чем откопать рукописные рецепты своей нонны на пожелтевшей бумаге, и решает упростить приготовление спагетти вонголе¹ и верментино². Руки Леоне дрожат, когда он накрывает на стол и поправляет свой макияж перед зеркалом, задаваясь вопросом, не стоило ли ему выбрать свой типичный полуночный черный цвет вместо идеального лавандового оттенка, который он выбрал. Затем Аббаккио старается не ходить туда-сюда, зная, что звук может распространиться снизу, вся квартира дрожит от его нервов.       Когда раздается стук в дверь, все его мысли разбегаются, как пескари, когда тень пересекает пруд, – и когда Аббаккио открывает дверь, план его ужина внезапно кажется прискорбно несовершенным. Как будто его неправильно подобранный обеденный сервиз и истонченная ткань штор, которая едва удерживала ветер от задувания нескольких свечей, были какими-то декорациями для Бруно. Бруно в кремовой рубашке с горностаевым узором, которая облегала его, словно геральдика королевской семьи, и маленькой золотой цепочкой, прижатой у ключиц.       Аббаккио отходит в сторону, чтобы впустить его.  – Получилось не так экстравагантно, как ты хотел... – тихо говорит Леоне.       Бруно улыбается ему, и Аббаккио обнаруживает, что ничто не могло подготовить его к встрече с чем-то настолько великолепным. – Это как раз то, чего я хотел.       Они сидят на диване, как и было каждый вечер до этого. Их ноги закинуты на подушки, а остатки вина забыты на кофейном столике. Бруно прижимается к плечу Аббаккио, его макушка покоится в изгибе шеи, и Леоне приходится наклониться, чтобы ему было удобно, чтобы сохранить контакт, который обжигает кожу так же сильно, как и успокаивает: как будто он был заперт в прохладной, сырой пещере на тысячи лет и только что вышел на тепло солнца, о котором говорят только как о легенде.        Они говорили ни о чем. Обо всем. Опьяненные вином, приятной насыщенностью ужина, все ещё остававшейся у них на языке, и легкой тяжестью летней жары, которая сохранялась в квартире, несмотря на полуночную прохладу снаружи. Затем Аббаккио смеется, глубокий раскатистый смех необузданной человечности, настолько редкий, что от него дрожат все его кости, как от неверия в колокольный звон, возвещающий об окончании великой войны. И Бруно поднимает взгляд, он так близко, что Аббаккио может разглядеть поблекшие веснушки на его лице из детства, проведенного на солнце и море, и он так близко…       Так близко.        Жизнь Леоне превращается в снимки: то, как темные ресницы Бруно падают на его щеку, как тяжелеют его глаза. То, как все точки их соприкосновения вливаются в его вены, подобно ощущению чаепития холодным тоскливым утром. И Аббаккио понимает, что он напуган мыслью о губах Бруно, о том, как они приоткрылись, о том, какими мягкими они казались ему самому, – одна мысль о них вызвала в нем восторг, такой окончательный и неистовый, что Аббаккио был уверен, это полностью уничтожило бы его, если бы их губы встретились. Creazione di Adamo: он на земле с протянутой рукой, ожидающий прикосновения Небес. Какой человек не был бы настолько потрясен, чтобы испытывать такой ужасный трепет перед этим близким прикосновением?       Как трус, Леоне отстраняется. – Уже слишком поздно, – шепчет Аббаккио.        Они все еще касались друг друга, ощущение тела Бруно рядом со своим собственным вздымалось внутри него страхом. Не в силах смотреть, Аббаккио делает вид, что разглядывает бокалы с вином, оставленные на столе. Он до сих пор чувствует мягкое дыхание Бруно на своей щеке. – Слишком поздно, – шепчет Бруно и отстраняется.        Он лежит в постели на боку, чтобы не смотреть в потолок, – Аббаккио дрожит от усилий сдержать горячие слезы, жалящие своей солёностью, от невыносимой мысли, что разочарование Бруно присоединилось бы ко всем остальным, если бы он только нашел в себе решимость посмотреть на облупившуюся потолочную краску. Он закрывает голову руками и чувствует, как кровь струится по его коже вместе со шквалом миллиардов клеток, и мечтает, чтобы он мог вывернуться наизнанку и утонуть во всем этом, желает, чтобы только в этот раз он не облажался. Только в этот раз. Паника внутри Аббаккио густая и тошнотворная, как грязь, и она отравляет робкий росток его надежды своей горечью – мысль о неизлечимой болезни пронизывает его насквозь.       Где-то во время борьбы с ненавистью к самому себе, которая горела в его глазах и заставляла грудь вздыматься от своей силы, Аббаккио теряет сознание от изнеможения.       Он сидит на скамье. Грязно-белые колонны церкви поддерживают бледные сломанные арки, огромный купол поднят, открывая небо, пылающее завихрениями красного цвета, такими глубокими и изменчивыми, что Небеса казались великим пламенем, как будто весь воздух был подожжен маленькими искрами, которые переливались разноцветными мазками на ветру, оставляя пепел падать в церковь без крыши, где почерневшие пылинки оставляют свой след на камне, как прикосновение обугленных кончиков пальцев. Остатки органных труб лежат на земле перед алтарем, и Аббаккио чувствует, как у него перехватывает дыхание, горло горит страстью неба и разрушенным мрамором Сан-Джорджо Маджоре³.        Он остается неподвижным из-за страха перед адским дождём, падающим пеплом, но чувствует, что Бруно здесь, рядом с ним, на скамье. Рука сжимается вокруг ручки зонтика, который защищает его от тлеющих углей, даже когда полированное дерево скамьи шипит от прикосновения. И он так близко… Так близко, что Аббаккио мог бы наклониться, если бы ему удалось совладать со своим дыханием и своей судьбой. Его глаза щиплет от жара ужаса, от недосягаемости прямо перед ним.       Так близко. – Come rest your bones next to me and toss all your thoughts to the sea, – Бруно начинает тихо петь, раскрывающийся звук, соответствующий интенсивности огня: яркий жар, мягкие грани, которые тускнеют и переливаются мириадами цветов, дым, который остается после каждой ноты в пыли от оставшихся камней. – I'll pull up each of our anchors so we can get lost, you and me.       Адское пламя шипит в небе, жжение, которое окружает его в мгновение ока. Аббаккио чувствует, как пепел скапливается в легких, пока он не становится влажным и тяжелым и не опускается в глубины груди. Он тонет в их горении, в моментальном снимке времени между наклоном вперед и отстранением, где остается решение о его трусости. Все, что ему нужно было сделать, это протянуть руку, окликнуть, сказать Бруно, что он боится. Но колонны церкви тускло догорали, как свечи, и слезы, которые жгли ему глаза, затуманили образ Бруно в нежной тьме.       И Бруно все еще пел, так близко к Аббаккио, что тот все еще чувствовал мягкость дыхания на собственной щеке: «Even when you try to hide it A smile creeps out from your teeth. I never thought that I would have to say «I'm sorry» For anyone but me. My heart is buried in Venice Hidden beneath all my worries and doubts. My heart is buried in Venice Waiting for someone to take it home»       На следующее утро в дверь Аббаккио постучал не Бруно.  – Доброе утро! – вскрикивает Наранча, ожидая, пока Аббаккио приоткроет дверь чуть шире щели. Он этого не делает, но Наранча протискивается внутрь и бросается к дивану, прежде чем Леоне успевает хотя бы поворчать, его разум помутился из-за недостатка сна, а настроение испортилось из-за смутного впечатления от кошмара и основательности предыдущей ночи.  – Какого черта тебе нужно? – рычит он, когда на самом деле ему хочется кричать. У Аббаккио не хватало терпения на самого себя и уж тем более на этого несносного ребенка. – Разве сегодня ты не счастлив? – парирует Наранча, перекидывая ногу через подлокотник дивана. Это больше, чем он может вынести, думая о Бруно и ползущем страхе, который все еще корчил внутри него разочарование в собственном «я». – Убирайся.       Наранча запрокидывает голову и высовывает язык, чтобы подразнить его.  – Я тебя больше не боюсь.       Аббаккио поворачивается к нему с таким хмурым видом, что его лицу больно морщиться. Он скрипел зубами на протяжении всего своего кошмара, и боль в челюсти отдавалась в висках, где начинала зарождаться мигрень. Выражения его глаз, должно быть, было достаточно даже для Наранчи, чтобы понять, что Абаккио действительно не желал мириться с ним, а не только со своим обычным сварливым видом. Ребенок отворачивается, и, возможно, в любое другое утро ему было бы плохо, но пустыня внутри него ненасытна и не позволяет ему чувствовать ничего, кроме желания, чтобы его оставили в покое.       Они оба не произносят ни слова, и Аббаккио чувствует, что начинает срываться, уже собираясь перекинуть ребенка через плечо и выставить за дверь, когда понимает, что на плечах Наранчи лежит груз, которого обычно там нет. Мальчишка, обычно такой прямой и смелый, всё ещё не хотел встречаться с взглядом, которым тот впивался ему в спину. – Мне приснился кошмар, – наконец признается крыса. – Почему ты рассказываешь мне об этом? – Потому что ты там был.       Наранча наконец смотрит на него. Под беспорядочной челкой, которая была небрежно подстрижена и падала тенью на глаза, Аббаккио может разглядеть фиалковый отблеск, очень похожий на его собственный. Он помнит, что мальчишка видел больше, чем показывал, что он был просто еще одним бездомным с дерьмовым раскладом жизненных карт. Комок тревоги застрял в горле Аббаккио, но что-то в нем расслабляется, и он обходит вокруг, чтобы сесть рядом с крысой. Он не говорит ни слова – в этом не было необходимости, просто приподнимает бровь и ждет. – Я и Бруно, – начинает Наранча, – мы были на пляже, ты тоже был там, и я знал, что мы оставляем тебя.       Зачем он рассказывал ему это? Почему он так расстроился? У него была привычка таскаться за Аббаккио по Неаполю и доставать его, пока тот работал, но не стоило так расстраиваться, оставляя Аббаккио на пляже в его снах.        Но затем Наранча смотрит на него, и Аббаккио знает – всегда есть что-то отсутствующее и присутствующее одновременно, парадокс, которого нет в глазах людей, не видевших смерти близкого им человека. Но все это было там, в ком-то слишком юном, в ком-то, кто обычно так беззаботен. Мысль о том, что Наранча пережил нечто подобное тому, что Аббаккио испытал с Николой, в форме, запятнанной кровью… То, что он наблюдал, как кто-то из близких ему людей цепенел и сдавался, что он даже мог теперь так легко распознать это там, где не мог во всех их других взаимодействиях… Это казалось непростительным. Еще одна из тех безнадежных яростей, которые он чувствовал, бушуя против беззаботного мира из-за того, что кто-то вроде Наранчи испытал эту жестокость.       Ребёнок порылся в ещё одном кармане и, сразу же находя нужный предмет, протягивает его Аббаккио, чтобы тот взял. – Санта Лючия⁴, – шепчет Наранча.        То, что он протягивает ему, – амулет в виде тонкого ожерелья. На нем висит небольшой овал, украшенный изображением женщины, держащей пальмовую ветвь, ее глаза упали с лица на золотую тарелку. – Бруно дал это мне, – объясняет Наранча, – он нашел меня в переулке. Я чуть не умер там от глазной инфекции, но Бруно нашел меня. Затем он дал мне Санта Лючию, чтобы присматривала за мной, потому что она присматривает за теми, у кого проблемы со зрением.       Аббаккио смотрит на него, сжимая амулет в кулаке. Он не совсем понимает, не будь дрожи в голосе мальчишки и его поразительного сочувствия. «Ничего более формального, чем юридические документы, – сказал ему однажды Бруно, – или биология». И все же Наранча был никем иным, как его сыном. – Я чуть не умер в одиночестве, – говорит он. Это самый тихий голос, который Аббаккио когда-либо слышал от Наранчи, – ты умирал на том пляже, я понял это по закрытым глазам. Но я не хочу, чтобы ты тоже был один.       Он видит Бруно тем же утром после ухода Наранчи.       Аббаккио прижался лицом к оконной сетке, вытягивая шею, чтобы посмотреть вниз на другого мужчину, высунувшегося наружу. Его волосы собраны в невероятно маленький хвост, из которого ниспадают пряди, изгибаясь вокруг подбородка, словно ладонь. Он тянется за прищепкой и вешает ещё одну рубашку на веревку, которая тянется через узкий переулок. Аббаккио знал, что у Бруно не было времени сходить в прачечную и что их сушилка не работала еще до того, как он сюда переехал, но при виде Бруно, выполняющего такую простую домашнюю работу, у него вырвался вздох.       При этом Бруно напевает немелодичную песенку. Солнечный свет падает единственным лучом на здание и освещает его во время работы, как будто солнце знало, что он должен быть в этом месте именно в это время. Янтарный свет отражается в блеске его волос, как искры от обсидиана, отражается в синеве его глаз, как море. Он чувствует утреннюю тишину перед шумом машин и суетой людей, и напряжение спадает с его плеч, как будто оно могло соскользнуть в любой момент, если бы он позволил этому произойти. И именно тогда Аббаккио понимает – и по мелодии, которая невесомо взмывает в воздух, и по тому, как солнце окрашивает кожу Бруно в цвет глубокого золота, – Аббаккио понимает, что Бруно стоил для него больше, чем страх, который он испытывает.       Он видит мозоли на руках Бруно и знает, что тот тоже человек, независимо от божественности его прикосновения. Он слышит, как Бруно тихо ругается себе под нос, и его раздраженное фырканье, когда он роняет прищепку для белья в переулок, и он знает, что почувствовал свой собственный дискомфорт и неуверенность. Больше, чем в чем-либо другом на свете, Аббаккио уверен:       Ради Бруно Буччеллати стоило пробовать снова и снова.