С нуля?

Признайте создание нового будущего как исход от трагического прошлого Киану Ривз – Маринетт, ты уже встала? Марине-етт! Ты же не хочешь проспать свой первый учебный день? – голос Сабин раздался на первом этаже, заглушаемый трезвоном настойчивого будильника. Синевласая хозяйка комнаты резко выпрямилась, очнувшись словно после долгого (очень долгого) кошмара, который наконец-то закончился. Головная боль отдавала в виски будто мальникм молоточком била по ним в набат. Грудь сдавило невидимой сильной рукой, а горло сжало спазмом – Маринетт не могла издать ни звука, покуда рука шарилась по кровати, в поисках источник звука. Глаза устремлены на противоположную пустующую стену, лишенную всяких фотографий и постеров, а жалкие эскизы, слабо напоминающие полноценные наброски будущих работ, валялись на полу, собирая слой пыли уже который день. – Маринетт, у тебя все хорошо? – приподняв деревянное подобие двери на полу, из под низа высунулась голова обеспокоенной матери. – Что? – облизнув пересохнувшие от непонятного волнения губы, Маринетт наконец-то отвела взор от пустой стены, моргнув несколько раз, словно сбрасывая оцепенение. – Ой, да, конечно! Черт, я так точно опоздаю! – она моментально спрыгивает с кровати, подбирая белую футболку с чёрной строчкой и тёмно-серый пиджак с закатанными рукавами. – Все прекрасно, мам, я миогм, не беспокойся, – она сама верила в то что говорила? Натягивая пиджак поверх футболки, выпускница уставилась в напольное зеркало, небрежно коснувшись мочек уха. Странно, ей всегда казалось, что у нее были сережки. Пустота на их месте вдруг показалась нетипичной, удивительной и непонятной. Она что, носила что-то из украшений? – Если и так, то я явно где-то посеяла сережки, – огорченно цокнув, Маринетт бросила собранный комплект учебников в сумку и бросилась вниз, надеясь, что успеет позавтракать. Время нещадно поджимало. Держа во рту свежеиспеченный круассан, девица перехватила коробочку с макарунами, щедро выданными отцом. В момент, когда она увидела кондитерские изделия, ее рука дрогнула, отчего прямоугольная коробочка выскользнула из рук, упав на пол. Стало дурно, нехорошо, просто отвратительно. Невероятно сильное чувство дежавю ударило по голове, а ее саму словно окатило водой из глубокого ведра. Ладонь горела как от прикосновения с раскаленным железом, а уставившиеся две пары глаз будто пригвоздили несчастную выпускницу гвоздями к полу. – Маринетт, у тебя все хорошо? – глухо, как из под звукоизоляционной коробки послышался голос матери, а после – звенящая тишина, режущая уши. Даже машины на улице не были слышны, а тиканье часов умолкло. Время остановилось? Время... – Ты с самого утра сама не своя, может быть, ты заболела? – стоило Сабин коснуться лба синевласки, как ту тут же вернуло в окружающий мир резким рывком. Что она наделала? Она что-то потеряла. Что-то невероятно ценное, но теперь не может вспомнить что именно. Сережки? – Я... – последующие слова стали подобием бульканья, заставив Маринетт умолкнуть. Голубые глаза опустились к полу, где сейчас были рассыпаны разломавшиеся макаруны всевозможных цветов. – Мне жаль... – приложив руку к груди и отступив, она почувствовала как глаза заполнила пелена из слез. – Прости, мам, я не... – Это всего лишь макаруны, милая, – обеспокоенно произнесла в ответ Сабин, успокаивая зареванного ребенка. Макаруны? Она из-за макарун просила прощения? Или что-то еще заставляло Маринетт сожалеть и молить о прощении? – Отец еще приготовит, успокойся, это просто сладости... Просто сладости. Просто сладости. И ничего более...